Забота

Тони привёл Веронику к ней домой. В квартире было тихо и пусто — родители ещё были на работе. Вероника устало опустилась на диван в его огромном свитере, а Тони сразу направился на кухню. — Сиди, не двигайся, — бросил он через плечо. — Сейчас всё принесу. Он быстро нашёл аптечку, достал мазь от ожогов, антибиотики и бинты. Вернувшись в комнату, он сел рядом с Вероникой и осторожно взял её руки в свои. — Будет больно, потерпи, — тихо сказал он, начиная аккуратно наносить мазь на покрасневшую кожу. Вероника морщилась, но молчала, глядя, как сосредоточенно Тони обрабатывает каждый пальчик. Потом он так же бережно наложил повязки, закрепив их бинтами. — Готово, — выдохнул он, поднимая глаза. — Теперь будешь у меня как мумия. Но зато заживёт быстрее. Тони закончил бинтовать её руки, но не отпустил, а бережно сжал забинтованные ладони в своих. Поднял глаза и посмотрел на Веронику так, что у неё перехватило дыхание. В его глазах было столько нежности и тепла, сколько она не видела ни у кого и никогда. — Позволь мне о тебе позаботиться, — тихо сказал он. — Пожалуйста. Она кивнула, не в силах говорить. Тони посмотрел на часы — уже два часа дня. — Ты есть хочешь? — спросил он. Она кивнула. Тони заглянул в холодильник и довольно хмыкнул: — О, солянка! Садись за стол, сейчас разогрею. Он разогрел солянку, налил в глубокую тарелку и вернулся в комнату. Поставил еду на журнальный столик, сел рядом с Вероникой... и вдруг взял ложку. — Открывай рот, — сказал он просто. Вероника уставилась на него во все глаза: — Ты чего? Я сама могу! — Руки, — напомнил Тони, кивнув на забинтованные ладони. — Тебе же больно. Давай, не спорь. Вероника вспыхнула до корней волос. Её кормят с ложечки. Как маленькую. И от этого почему-то было так тепло и щекотно внутри, что она готова была провалиться сквозь землю от смущения. Тони терпеливо ждал, ложка замерла в воздухе. — Ну? — улыбнулся он. Она открыла рот, чувствуя, как щёки горят огнём. Тони кормил её ложку за ложкой, терпеливо, не торопясь, будто это было самое важное дело в его жизни. Вероника послушно открывала рот, чувствуя, как с каждым глотком внутри разливается тепло — не только от еды, но и от его заботы. Когда тарелка опустела, он удовлетворённо кивнул: — Молодец. Всё съела. Потом встал, ушёл на кухню и вернулся уже со своей тарелкой. Вероника смотрела, как он ест, и вдруг её осенило: он сначала накормил её. А сам сел есть только после того, как убедился, что она сыта. У неё перехватило дыхание. Тони доедал свой суп, когда почувствовал лёгкое прикосновение к макушке. Такое невесомое, будто бабочка крылом задела. Он замер с ложкой в руке. Вероника стояла рядом — оказывается, она бесшумно поднялась с дивана и подошла к нему. И поцеловала. Совсем легонько, едва касаясь губами его волос. Тони медленно повернул голову и посмотрел на неё снизу вверх. Его щёки тронул едва заметный румянец, а в глазах мелькнуло что-то совершенно новое — растерянность пополам со счастьем. — Ты чего? — спросил он тихо. — Ничего, — улыбнулась Вероника. — Просто захотелось. Но ей показалось, что одного лёгкого поцелуя в макушку мало. Слишком мало для того, кто сегодня сделал для неё так много. Кто отдал свой свитер, кто обрабатывал её руки, кто кормил с ложечки, кто поставил её потребности выше своих. Она обхватила его лицо ладонями — забинтованными, но такими счастливыми — и начала целовать. В лоб, в закрытые веки, в кончик носа, в щёки, в уголки губ... Тони замер, не веря своему счастью. Он чувствовал каждое прикосновение её губ, и внутри него разливалось тепло, которое не могли дать никакие деньги мира. А потом Вероника, в порыве чувств, толкнула его чуть сильнее, чем следовало. Тони, не ожидавший такого напора, покачнулся, потерял равновесие и вместе с ней повалился на пол. Она оказалась сверху, засмеялась, хотела пошутить... и вдруг замерла. Тони не шевелился. Глаза закрыты, дыхание такое тихое, что его почти не слышно. — Тони? — позвала она тихо. — Тони! Паника холодной волной накрыла её с головой. Вероника не помнила, как ей удалось это сделать. Тони был ненамного младше, но всё же тяжелее её, и она, рыдая и задыхаясь, тащила его к дивану. Схватила под мышки, поволокла, чуть не упала сама, но дотащила. Кое-как взгромоздила на диван, подложила под голову подушку. — Тони, пожалуйста, — шептала она сквозь слёзы, — очнись. Прошу тебя. Она села рядом, взяла его безвольную руку в свои забинтованные ладони и замерла. Ждала. Минута, две, пять — время тянулось бесконечно. Тони приоткрыл глаза и первое, что увидел, — её заплаканное лицо, склонившееся над ним. Крупные слёзы катились по щекам Вероники, падали на его свитер, на его руки. — Ай, ангелочек... — выдохнул он слабым голосом. — Ты чего плачешь? Я здесь. Со мной всё в порядке. — Он с трудом поднял руку и вытер слезу с её щеки. — Не надо плакать. Ну пожалуйста. Вероника всхлипнула и прижалась к его груди. Тони осторожно приподнялся на диване, потом сел, опираясь на руку Вероники. Сделал глубокий вдох, попытался встать — и тут же скривился. Спина прострелила такой болью, что в глазах потемнело. — Ну что, идём? — встревоженно спросила Вероника. Тони поморщился, осторожно потрогал поясницу и выдавил кривую улыбку: — Спина говорит, что сегодня нам лучше на метро. Пешком я не дойду. — Ой, спина моя, спина... — простонал он театрально. — Что, Тони, — Вероника хитро прищурилась, — старость — не радость? — Она подошла ближе и легонько похлопала его по плечу. — Смотри, песок уже сыплется. Скоро совсем в деда превратишься. Тони, морщась от боли в спине, всё же нашёл в себе силы усмехнуться в ответ: — Напомню, я тебя всего на год младше. — Он покосился на неё с хитрым прищуром. — Значит, ты у нас тут старше. Так что это тебе скоро песок сыпаться начнёт. — Эй! — Вероника шутливо стукнула его в плечо. — Я всего на год старше! — А год — это срок, — поддразнил Тони. — Так что готовься, старушка. Они рассмеялись, и напряжение последних минут растаяло. --- Они сидели на диване, и Вероника, прижимаясь к Тони, вдруг вспомнила: — Знаешь, у моей мамы есть записная книжка. Такая старая, потрёпанная, с рецептами, советами и разными женскими хитростями. Когда мы только начали встречаться и я ничего не понимала в отношениях, я часто к ней приходила за советом. И она читала мне оттуда разные вещи. Тони заинтересованно приподнял бровь. — Например? — спросил он. — Например, про афродизиаки и феромоны, — Вероника чуть покраснела. — Как они работают, как привлекают, как действуют на... ну, на парней. — Она помолчала. — У мамы даже духи есть с феромонами. Она говорила, что это сильная штука. Тони слушал внимательно. — Я, если честно, — продолжила Вероника, отводя глаза, — пару раз тебя так охмурила. — Она покраснела ещё сильнее, но продолжила: — Помнишь, когда ты потом ходил и всё тело мне укусами и засосами разукрашивал? Вот это оно и было. Тони медленно повернул голову и посмотрел на неё с таким лицом, будто она только что призналась в чём-то непристойном. Глаза округлились, рот приоткрылся. — То есть, — протянул он с притворной строгостью, — ты хочешь сказать, что всё это время я был подопытным кроликом? А я-то думал, это любовь... — Эй, — Вероника легонько толкнула его в плечо, — не делай такое лицо! Это была любовь. Просто феромоны иногда делали так, чтобы ты делал что-то резкое и непредсказуемое. — Она улыбнулась. — А в трезвом состоянии ты бы сто раз подумал, надо это делать или нет. А так — просто расслаблялся и слушал сердце. — ...А в трезвом состоянии ты бы сто раз подумал, надо это делать или... Она не успела договорить. Тони вдруг подался вперёд и мягко, но ощутимо укусил её за плечо — прямо там, где кожа ещё хранила розовый след от ожога. — Ай! — Вероника дёрнулась и засмеялась. — Ты чего?! Тони поднял на неё глаза — в них плясали чёртики. — Знаешь что, ангелочек? — усмехнулся он. — Я могу тебя искусать. Если захочу. — Он провёл пальцем по её плечу, там, где только что оставил след. — А потом языком проведу по каждому месту укуса. Чтобы не болело. Вероника слушала его шёпот, чувствовала, как по коже бегут мурашки, и вдруг её рука сама собой легла ему на живот. Под футболкой угадывались мышцы. Она провела пальцами, ощущая, как они перекатываются. — Ого, — выдохнула она, не в силах остановиться. — А ты у нас тут прямо... качок. Тони перехватил её руку, но не отодвинул, а лишь усмехнулся: — Ты чего это, ангелочек? Лапаешь меня среди бела дня? — А что? — невинно спросила Вероника. — Нельзя? Тони шумно выдохнул: — Так, если ты сейчас не остановишься, я тебя прямо здесь начну кусать. И не только за плечо. Вероника улыбнулась и придвинулась ближе: — Посмотрим, кто кого... --- Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине квартиры. Тони и Вероника, которые сидели на диване в опасной близости друг к другу, замерли. Она — в его огромном свитере, с забинтованными руками, он — с растрёпанными волосами и подозрительным румянцем на щеках. В прихожую вошли Анна и Борис. И застыли. Анна замерла с сумкой в руке, Борис поперхнулся воздухом. На диване восседала их дочь, закутанная в чужой свитер, с бинтами на руках, рядом — парень, который явно только что был к ней слишком близко. Тони обернулся на голос и постарался принять максимально непринуждённый вид, хотя внутри у него всё сжалось. — Здравствуйте, — сказал он максимально вежливо. Анна посмотрела на него с тем особым материнским прищуром, который видит всё и сразу, и спокойно ответила: — Здравствуй, Тони. И тебе, Вероника, здравствуй. — Она повесила сумку и перевела взгляд на забинтованные руки дочери. — А мы, кажется, многое пропустили. Почему у тебя забинтованы руки? Тони и Вероника переглянулись. Она чуть заметно кивнула — рассказывай. Тони глубоко вздохнул и начал. Рассказал всё, как было: про Дмитрия, про его насмешки, про то, как тот схватил термос и выплеснул кипяток прямо в Веронику. Говорил спокойно, но в голосе чувствовалась сдерживаемая ярость. Анна слушала, и с каждым словом лицо её становилось всё серьёзнее. Борис молчал, но желваки на его скулах ходили ходуном. — Но вы не думайте, что я просто так это оставил, — добавил Тони, заметив гнев в глазах родителей. — Я на этого урода старшаков натравил. Ребята серьёзные, уважают меня. Они ему быстро лицо поправили. Так что теперь он будет думать, прежде чем руки распускать. — И знаете, что самое смешное? — Тони усмехнулся. — Учителя, когда разобрались, что к чему, встали на сторону старшаков. Сказали, что Дмитрий сам виноват. Так что мои пацаны даже замечания не получили. --- Они сели за ужин. На столе была та самая солянка, которую Тони разогревал днём, и ещё несколько блюд, которые Анна быстро наколдовала на кухне. Тони, не спрашивая, взял ложку и, как ни в чём не бывало, начал кормить Веронику. Она уже не сопротивлялась — только смущённо улыбалась и открывала рот, когда ложка подлетала к губам. Анна и Борис переглянулись. Они молча наблюдали за этой картиной: их дочь, забинтованная, в чужом свитере, и этот парень, который с такой нежностью и заботой кладёт ей в рот ложку за ложкой. Борис кашлянул, пряча улыбку в тарелку. Анна покачала головой, но в глазах её светилось одобрение. Ужин подходил к концу, когда Борис, допивая чай, случайно перевёл взгляд на журнальный столик в комнате. Там, рядом с диваном, лежал револьвер. И патроны к нему. — Тони, — голос Бориса звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение, — а что это за револьвер на столе? С патронами? Все замерли. Вероника перестала жевать, Анна застыла с чашкой у губ. Тони обернулся, посмотрел на оружие, потом перевёл спокойный взгляд на Бориса: — Это мой. Недавно купил. Американский. — Для чего? — осторожно спросила Анна. — Для себя, — коротко ответил Тони. — Для защиты. Он не мог сказать правду. Не мог признаться, что это оружие предназначено для Вероники. Что она сама попросила, что он согласился, что теперь в их доме лежит пистолет, который может стать защитой — или проблемой. Он врал. Врал этим хорошим людям, которые только что приняли его как родного. "Простите", — мысленно извинился он. — "Но так будет лучше". И тогда Вероника шагнула вперёд. — Мам, пап, — сказала она твёрдо, глядя родителям прямо в глаза. — Хватит гадать. Я сама всё расскажу. Она глубоко вздохнула и выложила всё начистоту. Про то, что это она попросила Тони купить револьвер. Про то, что боится за свою безопасность. Про то, что не хочет быть беспомощной, если нападёт кто-то вроде сегодняшнего Дмитрия. В комнате повисла тишина. Вероника раскрыла все карты — и теперь ждала приговора. --- Представьте лица родителей, когда они узнали об этом. Если бы в этот момент кто-то сфотографировал Анну и Бориса, этот снимок можно было бы отправлять на конкурс «Лучшее выражение лица в состоянии полного изумления». Челюсти медленно поползли вниз, брови взлетели к линии волос, а глаза расширились настолько, что, казалось, сейчас выпадут из орбит. Анна побледнела так, что Тони испугался — не хватит ли её удар. Она медленно опустилась на стул, не в силах стоять. Руки её дрожали. Борис стоял, вцепившись в спинку стула, и смотрел на дочь так, будто видел её впервые. В его глазах смешались боль, страх и непонимание. Его дочь, которой всего пятнадцать, просит пистолет. — Господи... — выдохнула Анна. — Господи, Вероника, что ты наделала? Но они молчали. Они хотели бы что-то сказать, что-то сделать, запретить, объяснить, но слова застревали в горле. Перед ними стояла их дочь, которая только что призналась, что боится настолько, что готова взять в руки оружие. И они ничего не могли с этим поделать. Ничего. Тишину разорвал спокойный голос Тони: — Кстати. — Он повернулся к выходу, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. — Надо бы Дмитрию лично набить лицо. За всё, что он сделал. Анна побледнела ещё сильнее: — Тони, ты понимаешь, что этот Дмитрий — не простой школьник? Его отец — бизнесмен, у него охрана, связи... Если ты тронешь его, будут большие проблемы. Тони усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — только холодная сталь. — Понимаю, — кивнул он. — Набить лицо ребёнку бизнесмена, который с охраной? — Он пожал плечами. — Придётся постараться. Но когда это меня останавливало? Когда я давал заднюю? — Тони, там охрана! — воскликнула Вероника. — Знаю, — спокойно ответил он. — Я и задания посложнее выполнял, чем кому-то лицо набить. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Так что охрана, деньги, связи... это всё мелочи. Главное — желание. А желание у меня есть. Он посмотрел на Веронику, на её забинтованные руки, на розовые следы ожогов на шее, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное и решительное. — Я вернусь, — сказал он. — И этот урод больше никогда не посмотрит в вашу сторону. Тони направился к двери, оставляя родителей в полной растерянности, а Веронику — с бьющимся сердцем и надеждой, что всё закончится хорошо.