5

Глава 5: Клеймо и Пепел Тьма пришла на крыльях тишины. Морфея, сильфида Момона, вплыла в комнату и погрузила их в сон глубже смерти своим ядом. Когда Хан пришёл в сознание, первым ощущением была тяжесть зепов. Он был прикован в центре залы Момона. Его ярость была слепой и всепоглощающей, но оковы держали. Он рванулся, увидев Луму, привязанную к колонне. Но Момон не спешил с казнью. Его план был тоньше и садистичнее. «Ты всегда был сильнейшим, Хан, — размышлял вслух Момон, подходя к Лумe. — Но сила требует жертв. И контроля. Ты обрёл контроль через неё. Значит, контроль надо сломать через неё же.» Хан не понимал, пока Момон не сделал знак своей подруге. Морфея приблизилась к Лумe и, коснувшись её виска, вывела её из глубокого сна в состояние ужасной, парализованной ясности. Лума открыла глаза, полные смятения, и встретилась взглядом с Ханом. В её взгляде был вопрос и страх. «Отлично, — прошептал Момон. — Теперь она всё увидит. И всё почувствует.» Он подошёл к Хану так близко, что их разделяли лишь сантиметры. «Ты будешь наблюдать, старый друг. Ты будешь чувствовать каждую её эмоцию через вашу драгоценную связь. И ты будешь абсолютно бессилен. А потом… потом мы посмотрим, что останется от твоего «контроля» и её «света».» Ужас, ледяной и окончательный, пронзил Хана. «Момон… если ты тронешь её, я не просто убью тебя. Я сотру твоё имя из памяти всех миров.» «Пустые угрозы в оковах, — усмехнулся Момон. Он повернулся к Лумe. Его взгляд скользнул по её телу с отстранённым, почти научным любопытством. — Прекрасный сосуд. Такой чистый. Такой… наполненный тобой. Интересно, что будет, если его… переполнить?» Он медленно, театрально, провёл рукой по её щеке, шее, дальше. Лума замерла, её глаза расширились от непонимания, которое быстро сменилось осознанием и животным ужасом. Она замотала головой, беззвучно шевеля губами: «Нет…» «Хан… — выдохнула она, и это был не крик, а хриплый шёпот отчаяния, который пронзил его острее любого лезвия.** Момон сделал то, что обещал. Это не было страстью. Это был ритуал разрушения. Холодный, методичный, публичный акт доминирования и осквернения. Каждое прикосновение Момона было рассчитано на то, чтобы причинить максимальное унижение, разорвать не тело, а самую суть её достоинства, её связи с Ханом, её ангельской природы. Хан рванулся вперёд, и зепы впились в него так глубоко, что послышался хруст костей. Он кричал. Кричал так, что рвал голосовые связки. Он проклинал, умолял, обещал ад. Но оковы держали. Его сила, его пламя бушевали внутри, сжигая его изнутри, но не могли вырваться. Он был вынужден смотреть. Чувствовать через связь не боль — она была заблокирована магией Морфеи, — но волны леденящего, всепоглощающего стыда, ужаса и осквернения, которые исходили от Лумы. Её душа кричала в его, и он не мог её защитить. Лума не кричала. После первого тихого «нет» она замерла. Её глаза, полные слёз, были прикованы к его. В них не было упрёка. Только бесконечная боль, разделённая с ним, и что-то ещё… что-то, что умирало с каждым мгновением. Её свет. Её внутренний лунный свет, который всегда был её сутью, гас, поглощаемый насилием и тьмой. Когда Момон закончил и отошёл, поправляя одежду, в зале стояла гробовая тишина. Лума висела на верёвках, её взгляд был пустым, направленным в никуда. От неё исходила ледяная, мёртвая пустота. «Вот, — сказал Момон, слегка запыхавшись. — Связь ещё цела? Чувствуешь, Хан? Чувствуешь, как потух её свет? Он больше не усмиряет твой огонь. Он мёртв. А теперь… давай уберём и физическое напоминание.» Он кивнул артефактору. Тот навёл луч негатива. И вот тогда, когда луч коснулся первого крыла, случилось нечто, чего не ожидал даже Момон. Лума не издала ни звука. Она даже не вздрогнула. Она просто… смотрела в пустоту. Её крыло рассыпалось в пепел безмолвно. Как будто она уже была не там. Как будто всё, что делало её Лумой, уже было уничтожено несколькими минутами ранее. Именно это молчание. Это принятие. Эта смерть души в её глазах — стали последней каплей для Хана. В нём не порвалась связь с реальностью. В нём порвалась сама реальность. Он перестал бороться с оковами. Он перестал кричать. Он просто… сдался. Сдался боли, ярости, отчаянию. И в эту пустоту, в эту бездонную чёрную дыру, что образовалась на месте его души, хлынуло нечто извне. Не его сила. Сила самой Бездны. Сила абсолютной потери, абсолютного хаоса, абсолютного отрицания всего сущего. Зепы не взорвались. Они исчезли. Растворились, поглощённые тьмой, которая начала сочиться из каждой поры тела Хана, из его глаз, из его рта. Это была не тьма отсутствия света. Это была тьма, пожирающая свет. Цвет абсолютного нуля, космического вакуума, вобравшего в себя всю ярость сверхновой. Он поднялся. Его фигура искажалась, будто за ней незримо стояло нечто огромное и бесформенное. Его глаза были теперь просто дырами в реальности. Вокруг него пространство трещало и плавилось, не от жара, а от аннигиляции. Он даже не взглянул на Момона. Он смотрел на Луму. На её пустые глаза. На второе крыло, которое превращалось в пепел. Из того, что когда-то было его горлом, вырвался не звук. Вырвался разрыв ткани мира — низкочастотный гул, от которого рухнула часть потолка. Это был вибрирующий, вселенский звук чистой, безумной скорби. Момон отпрыгнул, его лицо наконец исказил первобытный страх. «Что… что ты…» Он не успел договорить. Хан просто посмотрел на него. Не луч, не пламя. Взгляд. И пространство, где стоял Момон, вместе с Морфеей, артефактором и половиной зала, перестало существовать. Не сгорело. Не испарилось. Стиралось, как ошибка на чертеже. Осталась лишь идеально гладкая, чёрная как смоль пустота. Но портал под Момоном сработал на долю секунды раньше. Демон и бесчувственное тело Лумы исчезли, схваченные магией бегства. Хан остался один в полуразрушенном зале. Чёрная, пожирающая всё тьма медленно втягивалась обратно в него, оставляя после себя выжженную, безжизненную пустыню, лишённую даже воспоминаний о материи. Он упал на колени перед тем местом, где она была. Рядом валялись обугленные остатки её крыльев. Он протянул руку, но не посмел коснуться. Его сила, эта новая, ужасающая сила Пустоты, могла стереть и их. Теперь он был свободен. Оковы больше не держали его. Но он был в другой тюрьме — в тюрьме собственной ярости, горя и этой всепоглощающей тьмы, которая отвечала на его боль лишь уничтожением. Он нашёл свой голос. Шёпот, полный пепла и скорби: «Я найду тебя… Я сожгу все миры… но найду. И всё… всё это… я обращу в пепел. Во имя твоего молчания.» Эпилог главы 5: Искра в пепле ...Хан остался один в полуразрушенном зале. Чёрная, пожирающая всё тьма медленно втягивалась обратно в него, оставляя после себя выжженную, безжизненную пустыню, лишённую даже воспоминаний о материи. Он упал на колени перед тем местом, где она была. Рядом валялись обугленные остатки её крыльев. Он протянул руку, но не посмел коснуться. Его сила, эта новая, ужасающая сила Пустоты, могла стереть и их. Теперь он был свободен. Оковы больше не держали его. Но он был в другой тюрьме — в тюрьме собственной ярости, горя и этой всепоглощающей тьмы, которая отвечала на его боль лишь уничтожением. Он нашёл свой голос. Шёпот, полный пепла и скорби: «Я найду тебя… Я сожгу все миры… но найду. И всё… всё это… я обращу в пепел. Во имя твоего молчания.» Где-то в глубинах владений Момона. Сознание возвращалось к Лумe сквозь плотный, липкий туман боли. Физическая боль от ран на спине была острой и жгучей, но она меркла перед другим чувством — внутренней пустотой. Как будто из неё вынули сердцевину, оставив холодную, тихую скорлупу. Её крылья… их больше не было. Она чувствовала лишь тяжелые, пульсирующие культи и странную, непривычную легкость за спиной. Лёгкость инвалида. Но это было не самое страшное. Самое страшное было внутри. Её лунный свет — тот самый, что всегда тихо пел в её глубине, что откликался на звёзды и на его пламя, — молчал. Он не исчез. Он был там, глубоко-глубоко, но как будто замурован под толстым слоем льда, стыда и ужаса. Она не могла до него дотянуться. Она была ангелом, лишённым своего света. Пустой оболочкой. Её поместили в комнату — не тюрьму, а скорее, роскошную клетку. Всё здесь было мягким, красивым и абсолютно бездушным. Она лежала на шелковых простынях, глядя в потолок, и не могла плакать. Слёзы тоже казались частью того света, что был теперь недоступен. Но в самой глубине этой ледяной пустоты, под грузом травмы и отчаяния, теплилось одно-единственное чувство. Не надежда. Не любовь. Вера. Она верила ему. Она верила в ярость, которую видела в его глазах, прежде чем тьма поглотила всё. В ту абсолютную, вселенскую боль, что исказила его лицо. Он не сдался. Он взорвался. И этот взрыв… он был для неё. Момон думал, что сломал её, убив свет. Он думал, что, осквернив её, он разорвал связь. Но он ошибся. Он разорвал всё кроме самой глубинной её сути. Сути ангела, который однажды коснулся демона и узнал в нём не монстра, а одинокое пламя. Сути, которая даже сейчас, в аду позора и боли, верила, что это пламя придёт за ней. Не для спасения. Для возмездия. Для того, чтобы сжечь этот мир дотла. И она… она позволила бы ему это сделать. Потому что в этом безумии была единственная правда, которая у неё осталась. Она медленно повернула голову к зареву, пробивавшемуся через витражное окно — отблеску вечных огней Бездны. И прошептала в тишину, слова, которые были её последней молитвой и первым проклятьем: «Гори, Хан. Гори ради меня. А потом… найди меня в этом пепле.» Она закрыла глаза. Ангел без крыльев, без света, но с одной тлеющей искрой веры в самое тёмное пламя во всех мирах. Их история не закончилась. Она только перешла из мелодии притяжения в симфонию тьмы и мести. И где-то в этой симфонии должна была родиться новая нота — нота искупления. Но до этого предстояло пройти через много огня и пепла.