Начало большего

Хогвартс гудел, как гигантский улей, потревоженный чем-то невиданным. Воздух был наэлектризован слухами, азартом и завистью. Финалисты готовились к первому испытанию, остальные — с жадностью наблюдали, делились на партии, заключали пари. Гермиона Грейнджер чувствовала себя винтиком в этом чужом, шумном механизме. Вернее, винтиком, который пытался удержать два других, вот-вот готовых разлететься в разные стороны. Она брела по пустеющему вечернему коридору, мысленно перебирая обрывки сегодняшней ссоры. Гарри, бледный от ярости и страха, и Рон, красный от обиды и глупой, ранящей ревности. Её попытки быть миротворцем разбивались о каменную стену их упрямства, оставляя после себя лишь чувство усталости и странной ненужности. Ноги сами подкосились, опустив её на корточки у холодной каменной стены. Она прижала лоб к коленям, желая, чтобы мир сузился до этого тёмного пятна под закрытыми веками. Хоть на минуту не быть «самой умной», не нести ответственность за чужое настроение. И тогда она услышала. Сквозь гул собственной беспомощности просочился другой звук. Неясный, приглушённый. То ли всхлип, то ли сдавленное нытье, заглушаемое тканью. Звук абсолютного, детского отчаяния. Кто-то плакал. Здесь, в полумраке. Инстинкт, сильнее разума и всех школьных вражд, заставил её прислушаться. Звук шёл из-под широкой винтовой лестницы, ведущей в одно из учебных крыльев. Осторожно, затаив дыхание, она подползла ближе и заглянула в пыльную темень. И застыла. Под лестницей, в самом дальнем углу, скорчившись, сидел Драко Малфой. Не надменный наследник, не язвительный задира. Просто мальчик. Его лицо было скрыто в складках дорогой мантии, которую он вцепился, как в якорь. Плечи тряслись от беззвучных, но оттого ещё более горьких рыданий. Он пытался заглушить их рукавом, и от этого картина выглядела нелепо и жалко. Гермиону парализовало. Мозг, всегда быстрый и логичный, выдал фатальную ошибку. В его базе данных не было алгоритма для ситуации «враг-соперник-Малфой + детские слёзы». Она могла бы уйти. Должна была. Но её ноги не слушались. Она просто смотрела, ощущая странное, щемящее чувство, которое было далеко от злорадства. Он заметил её первым. Поднял голову. Красные, опухшие глаза, блестящие от слёз, встретились с её растерянным взглядом. В них мелькнула паника, а затем — привычная, ледяная злоба, наброшенная, как одеяло, на голое отчаяние. «Чёрт. Это Грейнджер? Только её мне сейчас не хватало», — пронеслось в его голове со всей яростью загнанного в угол зверя. Он отчаянно пытался натянуть на себя маску. — Ну и зачем ты залезла? — его голос прозвучал хрипло и надтреснуто, но интонация старалась быть прежней, язвительной. Он даже закатил глаза, но этот жест вышел жалкой пародией на обычное высокомерие. Гермиона, ведомая тем же непонятным импульсом, что заставлял её защищать домовых эльфов и гиппогрифов, протиснулась под низкий свод. Пахло пылью, старым деревом и солью слёз. — Просто я не знала, что делать, — ответила она удивительно спокойно. Этот ровный тон, лишённый насмешки или торжества, вызвал у Драко не злость, а настоящую, животную тревогу. Вражда была предсказуема. А это — нет. — Мне всё равно, — бросил он, отводя взгляд в угол. — Тебе тут не коттедж, места и одному мало. Вали туда, откуда пришла. «Грубиян! Я тебе хотела помочь!» — вырвалось у неё, окрашенное обидой, которой она сама не ожидала. — Чем ты мне поможешь? Заклинание подскажешь? — он фыркнул, но в его сарказме не было прежней силы. Была лишь усталость, точь-в-точь как у неё самой. — Боюсь, от такого ещё не придумали. Обида перевесила. «Ну и оставайся», — сказала Гермиона и, отряхивая юбку, выбралась из укрытия. Она сделала два шага, когда его голос, тихий и сдавленный, догнал её: — Постой. Её рука оказалась в его ловушке. Он дёрнул несильно, но достаточно, чтобы она потеряла равновесие и снова оказалась рядом с ним в пыли. Её янтарные глаза округлились, но она покорно села, сердце учащённо стуча. — Понимаешь, рассказать не смогу, — он говорил, глядя в пустоту перед собой, сжимая и разжимая кулаки. — Я и сам до конца не понимаю, просто… — голос сорвался, слова повисли в тяжёлом воздухе. «Хорошо. Ты можешь не говорить. Я могу просто уйти», — предложила она, чувствуя нарастающую неловкость. — Нет! — он резко обернулся к ней, и в его глазах мелькнул настоящий страх — не того, что она увидела его слабость, а того, что она её сейчас покинет. — Я не то что… я не хочу, чтобы ты уходила. Просто… рассказать трудно. И тут слова полились из неё сами, опережая разум, логику и всю многолетнюю вражду. Может, потому что в его сдавленном голосе она услышала эхо собственного одиночества между двумя молчащими друзьями. «Я могу просто посидеть рядом. Если тебе сложно рассказать». Он коротко, почти невидимо кивнул. Так они и просидели — он, уткнувшись лбом в колени, она, достав пергамент и учебник, делая вид, что занимается. Тишина была густой, но не неловкой. Она была насыщенной, почти осязаемой. Они дышали одним пыльным воздухом, слушали, как в замке затихает жизнь. Две отдельные вселенные боли, случайно столкнувшиеся в одной тесной точке. Они бы просидели так до утра, если бы не голоса, раздавшиеся неподалёку. — Чёрт, похоже, это Блейз и Теодор, — прошипел Драко, мгновенно преображаясь. Маска наделась безупречно. Он метнул на Гермиону предупреждающий взгляд, приложив палец к губам, и выскользнул наружу. Снаружи послышался смех и шарканье ног. — Ты что, теперь под лестницей живёшь? Чем подземелье не угодило? — донёсся насмешливый голос Блейза Забини. — Да пошёл ты! — отрезал Драко, и быстрые шаги затихли вдали. Гермиона выждала, пока звуки не стихли, и выбралась из укрытия. В гостиной Гриффиндора царило оживление, но его центр по-прежнему был разбит на два враждебных лагеря: Гарри у камина, Рон у окна. — Где ты была? — спросил Гарри, и в его голосе всё ещё звучала обида на весь мир. — Мы… э-э… думали, может, поиграть в шахматы? — неуверенно пробормотал Рон, явно пытаясь через неё передать что-то Гарри. Её взгляд скользнул между ними. И почему-то в этот момент ярче всего перед ней стоял образ не их обиженных лиц, а спина ссутулившегося блондина, быстро уходящего в темноту коридора. Ложь пришла сама собой, лёгкая и горькая на вкус. — В библиотеке. За новой книгой зачиталась, забыла про время. Она солгала друзьям. Ради чего? Ради сохранения тайны мальчика, который терпеть её не мог. Мир перевернулся с ног на голову. --- Спустя несколько недель. Ожидание стало её самым верным и самым мучительным спутником. Она ждала, что Рон одумается, поймёт, наконец пригласит её на Святочный бал как подобает. Но когда это случилось, это было похоже на плевок. Его слова, его тон — всё кричало, что она для него обуза, «последний вариант». Удар был настолько неожиданным и болезненным, что злость, горячая и слепая, вырвалась наружу вместе со слезами. Она выскочила из подземелья после зельеварения и, почти не видя дороги от слёз, побежала. Ноги сами понесли её по знакомому маршруту. Пыль, полумрак, ощущение странного спокойствия. Она забилась в угол под лестницей, давясь рыданиями от унижения и боли. — Гермиона? Голос над ней был тихим. Она вздрогнула и подняла голову. На сей раз это он стоял над ней, заслоняя свет из коридора. В его позе не было ни насмешки, ни агрессии. — Слушай, — начал он, и его голос звучал непривычно ровно. — То, что тут было… ты можешь… — он запнулся, приглядевшись. — Ты плачешь? «Мистер Очевидность», — огрызнулась она, яростно вытирая щёки. «Если ты переживаешь из-за статуса, я ничего никому не говорила и не скажу». Он присел на корточки перед ней. — М-да, — протянул он, и в его голосе прозвучала тень усталой усмешки. — Много слёз эта лестница наслушалась. Теперь она наш… третий друг? Неожиданно для себя Гермиона фыркнула сквозь слёзы. Это звучало так абсурдно и так точно. Он, словно приняв этот звук за приглашение, втиснулся под лестницу. — Мм, знаешь… не грусти из-за Уизли. Рыжего того. «Откуда ты знаешь...» — начала она, но он резко прикрыл ей рот ладонью. — Тсс! Они замерли, прислушиваясь. В коридоре за поворотом кто-то говорил низкими, серьёзными голосами. Гермиона различила только обрывки: «...Дамблдор должен знать...», «...нельзя доверять...». Она посмотрела на Драко вопросительно, но его лицо стало каменным, внимательным. Когда голоса стихли, он выскользнул из-под лестницы без единого слова и растворился в полумраке. --- Бал стал для неё сюрреалистичным перерывом. В пышном платье, с аккуратной причёской, она танцевала с Виктором Крамом, который оказался на удивление галантным. И её взгляд, против воли, бродил по залу, ища платиновую голову. Он был с Пэнси Паркинсон. Их взгляды встретились лишь раз — коротко, молниеносно. Он чуть заметно приподнял бровь, будто оценивая её платье, а она поспешно отвела глаза. Вечер был почти идеальным, пока она не вернулась в гостиную. Рон, злой и оскорблённый, ждал её. — Ну что, хорошо повеселилась со своим другом по турниру? — выпалил он. Это была последняя капля. Вся её боль, усталость и напряжение вылились в яростную тираду. Она кричала, а потом побежала, ничего не видя, пока нога не подвернулась на лестнице. — Чего сидишь? Голос над ней был усталым, почти раздражённым. Драко Малфой стоял на пару ступеней выше. «Он думает, что я виновата! Серьёзно, этот придурок думает, что это не он не позвал меня, а я та, что танцевала с «врагом» по турниру!» — выпалила она, едва сдерживая новые слёзы. Он вздохнул, спустился на ступеньку рядом. — Знаешь... просто забей. Ты ведь знаешь, что этот Уизли — чьё имя я с трудом запоминаю — не прав. Пошли, я провожу тебя. А то опять под лестницу побежишь, — он произнёс это без язвительности, даже с тенью шутки, и протянул руку. Она взяла её. Его пальцы были длинными и прохладными. «Вообще-то, это ты показал мне ту лестницу», — слабо улыбнулась она. Дорога до гриффиндорской башни прошла в странном, лёгком разговоре. Не о важном. Он язвил по поводу скучных балетных па Крама, она парировала замечанием о его собственном «изысканном» выборе в лице Пэнси. Они спорили о сложности заклинаний для Турнира, и она с удивлением обнаружила, что он куда лучше разбирается в теории, чем показывал на уроках. Не было вражды. Было... почти нормальное общение. У портрета Толстой Дамы они замерли. Неловкость вернулась. «Знаешь... ты классный. Может, будем общаться? Или дружить... но более тайно, что ли?» — слова выскочили у неё, как вырвавшийся на волю пуффендуй. Драко смотрел на неё, и в его серых глазах мелькнула целая буря. — В другой ситуации я бы, конечно, отказал, — сказал он наконец, и углы его губ дрогнули. — Но ты, Грейнджер, слишком много знаешь. Придётся. Они оба рассмеялись — тихо, сдержанно, как сообщники. Войдя в тёплую гостиную, Гермиона не чувствовала облегчения. Она чувствовала лёгкое, щекочущее нервы головокружение от только что заключённого опасного и совершенно абсурдного союза. Самого странного секрета за всю её жизнь. --- Тот год закончился кошмаром. Один миг — ликование, крики победы. Следующий — тишина, пронзённая отчаянным воплем Гарри. Безжизненное тело Седрика Диггори. Искажённое горем лицо его отца. Всеобщий ужас, в котором растворились все ссоры, все обиды, весь Турнир. В хаосе, последовавшем за возвращением Гарри и трупа, Гермиона потеряла Рона из виду. «Чёртов Рональд, куда он подевался?» — лихорадочно метались мысли, пока она пыталась пробиться к Гарри, которого уже уводил суровый Аластор Грюм. Позже, в гостиной Гриффиндора, они втроём сидели у камина. Гарри был пуст. В нём не было ни ярости, ни слёз — только ледяная, бездонная пустота после увиденного. Гермиона и Рон молчали, не в силах найти слова. Комната, обычно уютная и шумная, вдруг стала тесной и давящей. Воздух в ней был густым от невысказанного ужаса и понимания: ничего уже не будет по-прежнему. Волдеморт вернулся. И где-то в этом новом, страшном мире оставался их хрупкий, пыльный секрет под лестницей, который теперь казался невинной детской шалостью из другой, навсегда утраченной жизни.