вместе.

--- Пятый курс. Патрули стали их странным, немым ритуалом. Ритуалом, возникшим не по плану, а по молчаливому, отчаянному согласию двух людей, задыхающихся в клетках своих ролей. В ночь, когда Рон снова «забывал» о дежурстве, увлечённый стратегией грядущего матча по квиддичу, а Пэнси Паркинсон страдала от очередного «приступа мигрени» (синоним скуки), они встречались у дубовых дверей. Без приветствий. Просто обмен взглядами — у неё усталый, у него отстранённый — и они шли в темноту. — Уизли снова кормит тараканов под кроватью? — начинал Драко, его голос был плоским, лишённым обычной язвительности. Просто констатация. — А Пэнси обнаружила, что существование за пределами зеркала слишком утомительно? — отзывалась Гермиона, зажигая «Люмос». Её ответ тоже звучал как ритуальная формула. Они двигались по коридорам не как надзиратели, а как два призрака, застрявших между мирами. Разговоры, которые начинались с формальных тем, быстро сбивались на что-то другое. Он жаловался не на отца, а на «идиотизм, царящий вокруг». На тупость новых указов, которые даже ему, казалось бы, бенефициару этого порядка, резали слух своей бессмыслицей. — Если они хотят, чтобы мы все ходили строем и маршировали, то почему бы просто не нанять гоблинов? — бросал он в пространство, и в его словах была не злоба, а какая-то уставшая досада. — У них это получается лучше, и им ещё платить не надо. Гениальная экономия. — Это не про эффективность, — отвечала Гермиона, с неожиданной для себя горечью. — Это про страх. Им проще управлять теми, кто боится думать. Он бросал на неё быстрый, колючий взгляд, но не спорил. Молчал. И в этом молчании было больше согласия, чем в любых словах. Иногда он был резок без причины. Когда они натыкались на парочку взволнованных первокурсников, он обрушивался на них с такой ледяной, преувеличенной яростью, что те пугались до слёз. — Убирайтесь! — шипел он, и в его глазах стояла не просто злость, а настоящая паника, как будто эта невинная сцена была для него личным оскорблением. — Вы что, не видите, что вокруг творится? Игры в любовь — роскошь для идиотов! После такого Гермиона молча проводила перепуганных учеников до их спален, а потом возвращалась и просто шла рядом с ним, не задавая вопросов. Ей не нужны были ответы. Она видела, как его руки слегка дрожат, как он слишком резко затягивается воздухом. Она не знала причины, но понимала симптом: он был в тисках чудовищного, невысказанного страха. Она, в свою очередь, говорила о Гарри. Не о подробностях, а о беспомощности. — Он не слушает, — говорила она тихо, глядя себе под ноги. — Он просто… несётся вперёд, как на гиппогрифе, с которого сорвались поводья. И я не знаю, как его остановить, не причинив ему ещё большей боли. — Так дайте ему разбиться, — неожиданно хрипло произносил Драко. Они в тот момент обходили галерею седьмого этажа, и луна ярко освещала его бледное, напряжённое лицо. — Может, тогда он поймёт, что некоторые стены просто так не проломить. — И в его голосе не было злорадства. Был горький, выстраданный опыт. Опыт человека, который уже видел свою собственную стену и знал, что лоб ей не расшибешь. В такие моменты они забывали, кто они. Слизеринец и гриффиндорка. Враг и союзник. Они были просто двумя людьми, несущими неподъёмные грузы, и на миг позволяли себе поставить эти грузы на землю, чтобы перевести дух. Кульминацией всегда была лестница перед портретом Толстой Дамы. Там, в полной темноте, их разговор затухал. Он останавливался, засовывая руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону, будто изучая каменную кладку. — Ну что, Грейнджер, — говорил он, и его голос снова становился отстранённым, будто он надевал доспехи перед возвращением в свой лагерь. — Ваши владения в безопасности. Можете идти спать и видеть во сне указы Амбридж в стихах. — Спасибо за заботу, Малфой, — она кивала, но не уходила сразу. — Постараюсь. А ты… передай Пэнси, что розовый цвет всё-таки делает её слегка… зеленоватой. С эстетической точки зрения. Уголок его рта дёргался — тень улыбки, которую он не давал себе проявить. — Передам. А ты проследи, чтобы Уизли не подавился собственным языком, пытаясь одновременно жевать и рассказывать о своих «подвигах». Он не смотрел, как она уходит. Поворачивался спиной и делал первый шаг в темноту, только услышав скрип открывающегося портрета. Это было их правило. Никаких прощаний. Никаких взглядов вслед. Так безопаснее. Никто не видел. Никто не слышал. Их секрет был глубже, чем просто тайные встречи. Их секретом было это хрупкое, безмолвное понимание. Она не спрашивала о причине его страха. Он не спрашивал о деталях её борьбы. Они просто позволяли друг другу быть слабыми на протяжении этих получаса, зная, что завтра снова придётся играть свои роли: он — надменного наследника, она — несгибаемой героини. И каждый раз, возвращаясь в подземелье, где его ждали пустые взгляды Гойла и Крэбба и навязчивая болтовня Пэнси, Драко чувствовал, как холод сковывает его изнутри. Единственным тёплым пятном в этой ледяной реальности был звук её голоса, спорящего о чём-то неважном, и память о том, как она однажды, когда он особенно резко отреагировал на шум, просто вздохнула и сказала: «Успокойся, Малфой. Это просто ветер в трубах». Она не знала, что для него «просто ветра в трубах» уже не существовало. Каждый звук был угрозой, каждый шёпот — приговором. Но в тот миг её простые слова стали заклинанием, ненадолго разогнавшим демонов. И за это, за это крошечное перемирие в его личной войне, он был готов хранить их тайну до конца. Даже если этот конец приближался с каждым днём всё быстрее.