Глава I. Проёбочка по Фрейду

      Угги почти не странно смотрятся на сосновом паркете. В отличие от босых ступней напротив.       Лемпи отчего-то теряется и рассматривает всё, что успевает зацепить взглядом. Большой диван с журнальным столиком посередине, слева арка на кухню, откуда пахнет сладостью, справа винтовая лестница на второй этаж. Светло, чисто, аккуратно. Внутри дом кажется просторнее, чем снаружи. Уютные мелочи вроде расшитых салфеток, менажниц с орехами она замечает при втором взгляде на гостиную. Когда же девушка ловит себя на том, что пытается разглядеть лица на семейных фотографиях, то снова упирается в босые ступни напротив. И усилием воли заставляет себя посмотреть прямо и выше: чёрные джинсы, татуировка-сердце на правом запястье, левая же рука перебирает в пальцах цепочку, трикотажная водолазка. Пахнет шампунем. Она наконец поднимает глаза на уровень глаз хозяина дома.       Кошачий взгляд без теней хитро щурится. Глаза Вилле Вало бутылочного цвета. Как абсент или егермейстер. С золотистыми крапинками в радужке, которые вспыхивают при свете. Без привычной чёрной подводки они кажутся почти прозрачными, слишком открытыми, слишком видящими. И этот внимательный, чуть насмешливый взор прошибает её насквозь.       Раньше она как-то не обращала внимание на цвет его глаз.       Хмыкает и переступает с ноги на ногу. Снег с обуви растаял. Миже попросил передать кое-что. И вот она здесь. Не то чтобы они с Вилле стали настолько близки, чтобы она могла заявляться с утра на порог его дома. Но Хельга позвонит только вечером, а Нанте уже на работе. Заняться нечем. Посуда в раковине, чистая кассета, которой не хватает содержимого, поход в магазин за продуктами — не в счёт. Да. Ей просто нечем заняться. И она совершенно точно чувствует себя комфортно наедине с самой собой. Именно поэтому… почему бы и не помочь хорошему знакомому?       Но хорошему ли? Хорошие знакомые не смотрят так, будто всё знают. От этого прищура Лемпи не по себе.       — Доброе утро, my darling.       На его хриплое приветствие она молча кивает. Вилле явно ещё ни с кем не разговаривал с утра. И от этого его «my darling» звучит почти интимно. Привычно, конечно, он ведь так обращается почти ко всем. И всё равно как-то смущающе звучит.       Она снова задаётся вопросом, почему стоит здесь, в восемь утра, с бумажным пакетом в сумке и с ощущением, что её разбудили слишком рано для чужих секретов. Но Вилле уже повернулся к ней спиной — расслабленно, почти по-домашнему, словно их встречи давно перестали быть случайностью.       — Поможешь? — спрашивает он через плечо, протягивая крест на цепочке.       Она берёт украшение, и металл холодит пальцы. Тяжёлый, серебряный, с чуть стёртыми гранями. Лемпи крутит цепочку, рассматривая.       Вилле даже не оборачивается. Он просто стоит, чуть сгорбившись, ожидая. И Лемпи понимает, что он и не собирался ждать её согласия.       Хмыкает, чтобы скрыть неловкость, и делает шаг вперёд. Пальцы дрожат, когда она поднимает цепочку к его шее. Не дай боже задеть его кожу своей — но это почти невозможно. Кончики пальцев на секунду задевают шею, мокрые волосы, и Лемпи чувствует, как он чуть заметно вздрагивает под её прикосновением.       Или ей кажется.       Щелчок замка. Она тут же отступает на шаг, прячет руки за спину, словно совершила такое, в чём потом непременно придётся каяться.       Крест ложится на его грудь ровно.       — Спасибо, — повернувшись, произносит он с лёгкой усмешкой.       И снова тишина. Давай, Лемпи, возьми уже свою сумку, расстегни молнию, достань пакет с бутылкой, отдай её и побыстрее возвращайся домой. Ну, чего стоишь?       Но она не может разомкнуть губ. Только гулко сглатывает.       Для Лемпи нет хуже пытки, чем оставаться с кем-то наедине. Чем больше народу, тем легче ей дышится. Она социальная бабочка. Порхает от одного к другому, цепляется взглядами, смехом, словами, лишь бы не оставаться в пустоте с самой собой. В тишине ей не по себе. Тишина требует честности, а честность требует смелости, которой у неё нет.       Единственный, с кем она могла оставаться наедине, — всегда был её временный парень. С которым она обязательно трахалась больше, чем говорила.       И эта постыдная мысль как нельзя вовремя врезается ей в голову. Прямо сейчас, пока Вилле стоит напротив, босиком, с мокрыми волосами и крестом на шее, который она только что застегнула. Спасибо, что не с голым торсом или вообще с полотенцем на… Господи, Лемпи, опомнись! Хорошо, что под румянами не видно, как она по-настоящему краснеет.       — Так и будем молчать? — голос низкий, и Лемпи чувствует, как от него мурашки ползут по спине. — Или ты пришла с утра пораньше только для того, чтобы помочь мне застегнуть цепочку?       Она нерешительно трогает лямку лаковой сумки на плече. И поджав губы в блеске так, как умеет только она, тут же достаёт бумажный свёрток. Вилле поднимает бровь и заглядывает в пакет. Он явно ожидал чего-то другого — зелёная бутылка выглядит как вызов.       — My darling, пить с утра ни есть хорошо, — тянет он, но пальцы уже ловко раскручивают крышку. Знакомый запах трав, мёда и чего-то терпкого заполняет пространство между ними.       — Миже, видимо, так не считает.       — А, так это наш подлиза? Хочет меня задобрить перед репетицией. Не выйдет. Я знаю его методы. Сначала егермейстер, потом просьба подменить его на барабанах! И совершенно похуй, что он стоит на басу.       Лемпи фыркает невольно, сквозь защитную маску.       — Репетиция?       — Тридцать первого выступаем в «Тавастии». Не слышала? Клуб. Святыня. Там, знаешь, все начинали — от Hanoi Rocks до… ну, до нас. Билеты, кстати, уже все разлетелись. Если хочешь попасть, придётся целовать мои ботинки.       — В задницу их себе засунь. Я вообще-то и не собиралась идти. У меня на новый год… дела.       — Дела, — повторяет он, и его голос катится в иронию, — Будешь праздновать с Нанте?       Лемпи чувствует, как щиплет под ложечкой. Он спросил так небрежно, но она знает, что это не случайность. Он всегда попадает в суть, туда, побольнее.       — А тебе какое дело? — огрызается, но голос садится, и выходит не так зло, как хотелось бы.       Вилле молчит. Смотрит на неё тем самым взглядом — прищурившись, чуть склонив голову набок, как кот, который уже знает ответ, но хочет услышать его от неё.       — Просто интересно, — говорит он наконец. — Ты ведь с ним точняк расстанешься до праздников. Ты вечно с ними? С этими твоими… временными.       — Нанте не временный.       — Ага, а я Бритни Спирс. Суть одна, про концерт ты не слышала. Странно, ты же вроде в нашей тусовке уже больше месяца.       — Я не в тусовке, — слишком быстро, защищаясь. — Я просто… знаю вас.       — Просто знаешь, — он пробует слова на вкус, и Лемпи хочется провалиться сквозь этот ебучий сосновый паркет. — А я думал, ты уже почти своя. Гас разрешает тебе трогать свои барабаны… Как бы это ни звучало!.. А Лили однажды даже улыбнулся тебе, я видел. Это, между прочим, достижение.       Лемпи открывает рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле. Вилле прав. Чёрт бы его побрал. Она действительно чувствует себя почти своей в этом пахнущем табаком и пивом мире. Но признаться в этом, значит, сломать что-то важное. Что-то, что она так тщательно и долго строила.       — Ну, — выдыхает она, поднимая руки в примирительном жесте. — Буду знать. Спасибо за приглашение. Типа того.       — Типа того, — эхом отзывается, и его улыбка становится шире.       Отрывистый смех, словно обречённый согласиться с ним, всё же вырывается из Лемпи.       — Кхм, ладно. Я… вообще-то планировала зайти только на минуту.       — Минута прошла. Останешься на вторую?       Сжимая лямку сумки так, что пальцы белеют, Лемпи чувствует, как её губы в блеске липнут друг к другу в сомнении. Она должна уйти.       — По-моему, идёт уже пятая.       — Останешься на шестую?       — А что будет на седьмой?       — На седьмой? — Вилле задумчиво потирает подбородок, делая вид, что размышляет. — На седьмой, может быть, даже предложу тебе шот егеря.       — С утра пораньше?       — Могу смешать с кофе.       — Ты умеешь варить кофе? — вырывается у Лемпи прежде, чем она успевает подумать.       А он искренне смеётся её интересу.       — Я умею включать чайник и открывать пакетик три в одном. Это считается?       Уголки губ предательски дёргаются в ответ. Лемпи не хочет улыбаться. И совершенно точно не хочет оставаться. Но ремешок уже сползает с плеча.       — Ладно, — выдыхает она, и вешает сумку на крючок у входа, — чего не сделаешь ради халявной кружки кофе… Но я только на пару минут!       — Разумеется.       Он не помогает ей снять куртку с меховым воротником, тут же поворачивает налево, в кухню. Лемпи разувается и сливается цветом носков с паркетом.       — Молоко, сахар?       — Четыре ложки.              — Кощунство.       — Четыре с половиной, пожалуйста, — не без удовольствия поправляет она.       Тот по-доброму цокает.       В небольшой, но уютно заставленной кастрюлями и банками со специями кухне Лемпи кажется ему кричащим плакатом в церкви. Девушка закидывает ногу на ногу, показывая угловатость фигуры в джинсах-клёш. Серебристая кофта сползает с плеча и открывает лямку лифчика. Не случайность и не провокация, Лемпи просто следует моде. Привычная вылизанная картинка лишь немногим дала сбой — сегодня её волосы завязаны в пучке, и пару белых прядей вьются по овалу лица. Она сдувает их, раздражённо морщась. Достаёт из кармана блеск. Она наносит его наощупь, без зеркальца. Не дай боже оставить лицо хотя бы на миг без цвета. Пластик, резина, бусы звенят погремушкой на её запястьях.       Он отворачивается к плите, а Лемпи принимается наблюдать за ним, пока тот набирает воды в чайник. Его движения расслабленные, почти ленивые. Мокрые волосы убраны назад, но всё равно немного торчат по сторонам. Наверняка не причёсывался, просто провёл рукой, и всё. Вилле не пытается казаться кем-то. Не сутулится, надеясь спрятаться, но и не выпрямляется.       Кипяток льётся в кружку с напечатанной секси-девушкой на ней. Пар поднимается, и Лемпи следит за тем, как изображение начинает меняться. Сначала она не понимает, что видит. Девушка на кружке — в купальнике и с улыбкой. Но по мере того, как кофе заполняет кружку, купальник исчезает. Словно кто-то стягивает его невидимыми пальцами. Лемпи моргает. Девушка на кружке теперь совершенно голая. Стоит, улыбается, машет рукой — и ничего на ней нет. Кружка-хамелеон.       — Ты серьёзно? — она смеётся, облокотившись локтями на стол.       — Что? — Вилле поднимает бровь, прослеживая её взгляд. — А, это. Полезная вещица. Поднимает настроение по утрам.       — Только настроение?       Совместный смех взлетает к потолку, мешается с запахом зерна.       Она забирает у него кружку, делает глоток, и…       — Горячий!       …обжигается. Предупреждение не успевает долететь до адресата.       — Тц, — кончик языка тут же покалывает.       — Ну я же сказал, осторожнее.       — Ничего, я привыкла, — отвечает слишком быстро и тут же жалеет об этом.       Потому что «привыкла» — это про всю её жизнь.       Она отводит взгляд. На подоконнике лежит зиппо, и полупустая пачка из-под сигарет. На стене висит календарь с видами Хельсинки, где на декабре кто-то нарисовал смешную рожицу с рожками. И повсюду не стерильный порядок. Такой, какой бывает у человека, который живёт здесь по-настоящему.       — Слушай, — говорит она через паузу, — а почему ты не куришь?       — В плане?       — Ну, ты обычно всегда с сигаретой в руках. А за нашу встречу ещё ни разу не закурил. Почему?       На его лице появляется странное выражение. Как будто он только что вспомнил что-то важное, но не собирается этим делиться. Вилле смотрит на неё пару секунд, прищурившись, и Лемпи догадывается, что сейчас последует личный разговор. Он неспешно достаёт ещё одну кружку и переливает в неё половину от того кофе, что был в кружке Лемпи.       — Понимаешь, — он садится напротив и разливает немного егермейстера по кружкам, — Я заметил, что… если я курю в присутствии человека, у которого есть блеск для губ со вкусом клубники, то у меня потом целый день болят пальцы. Особенно вторая фаланга на правой руке. Проверено.       Лемпи моргает.       — Что?       — Ну, это же очевидно, — он разводит руками, — Клубничные феромоны вступают в реакцию с никотиновой смолой. Я читал статью. В каком-то журнале. То ли плейбой, то ли космополитен. Неважно. Короче, я решил, что лучше не рисковать. Мои пальцы — рабочий инструмент. Без них я не смогу ни микрофон держать, ни… ну, например, сахар в кофе добавлять.       — Ты же пьёшь кофе без сахара.       — А тебя смутило только это?       Она не знает, что сказать. Потому что это бред. Абсолютный, непрошибаемый бред. Но он говорит это так серьёзно, что она на секунду даже верит.       — Вилле, — говорит она осторожно, — ты ебанулся?       — Я? — он поднимает брови, и его глаза притворно удивляются. — Давно. Не знала?       Лемпи хочет огрызнуться, но вместо этого чувствует, как уголки её губ предательски дёргаются в улыбке. Она не может сдержаться, потому что это так по-виллевски — увиливать.       Он поднимается и идёт к холодильнику, достаёт лёд и молоко. Бросает пару кубиков в обе кружки, они звенят о керамику, и от души доливает молоко только в её. Как будто знает точную пропорцию, хотя на самом деле просто льёт на глаз. Лёд тает, смешиваясь с кофейной горечью и травяной сладостью егеря. Она подносит кружку к губам. Еле тёплый кофе с молоком на вкус как утро, которое решило побыть вечером. Горько и сладко, с терпким травяным послевкусием. И обжигает уже по-другому.       — Ты странный.       Вилле усмехается и идёт к окну. Щёлкает зажигалкой, открывает створку. В кухню врывается холодный воздух. Лемпи ёжится, поправляя сползающую кофту на плече. Он втравливается сигаретой. На мгновение его профиль становится резче, словно вырезанным из света.       Парень поворачивается к ней, протягивает пачку:       — Будешь?       — Не-а, спасибо.       А он и не настаивает. Пожимает плечами и выдыхает дым в приоткрытое окно. Вилле Вало дышит этим холодом, чтобы потом снова шагнуть в тепло.       Звук входной двери мягко, но настойчиво врезается в тишину.       — Вилле. Хермани. Вало.       Женский голос, с мягким акцентом, который растягивает гласные, делая их почти музыкальными, добрыми интонациями не располагает.       Лемпи замирает. Её кружка зависает в дюйме от губ. Вилле же медленно, кошачьи переставляет бутылку егермейстера со стола на пол, под длинную скатерть стола.       — Сколько раз я просила тебя не курить в доме?! — голос становится ближе вместе с шагами. — Ты хочешь, чтобы у меня здесь всё пропахло этой дрянью?!       Вилле медленно разгибается, поворачивается к выходу из кухни. В его глазах смесь удивления и обречённости, как у подростка, которого застали за чем-то запретным. Он ещё держит сигарету в руке, и дым медленно поднимается к потолку. На лице появляется виноватая улыбка, которая, видимо, работает на его маму всю их жизнь.       — Привет, мам, — говорит он, и голос звучит почти по-детски. — Я думал, ты будешь позже.       — Если бы твоё сонное высочество соизволило поднять свою задницу с постели пораньше, то я бы вернулась ещё полчаса назад, — в проёме появляется женщина с пакетом продуктов в руках. Невысокая, с короткими медными волосами и проницательными глазами, которые моментально сканируют кухню: Вилле, окно, сигарета. И незнакомая девушка.       Анита Вало переводит взгляд на неё. Лемпи кажется, что эти глаза видят всё. И это ужасное ощущение она уже хорошо знала по общению с Вилле.       — О. А это кто?       Щёки заливает жаром, и Лемпи проклинает себя за то, что нанесла только румяна, а не плотный тональный крем.       — Это Лемпи. Она будет помогать мне со сборами на репу.       Ангел бросает на него уничтожающий взгляд полный гремучей смеси из непонимания, отрицания, осознания и презрения. Но он, разумеется, этого не замечает.       Она вообще-то не обещала ему ни с чем помогать, и подыгрывать не собирается! Какие блин сборы на репу? Так бы и сказал, что она зашла на пару минут, передать кое-что от Миже, а он, в знак благодарности и как истинный джентльмен, угостил подругу кофе.       Но Анита уже смотрит на неё с любопытством, и этот взгляд не оставляет шансов на побег.       — Лемпи, значит. Красивое имя, — она ставит пакет на стол, — Анита. Мама этого недоразумения, — она кивает на Вилле, который уже успел потушить окурок, и теперь стоит с виноватым видом, пряча руки за спину. — Он, наверное, напоил тебя своим ужасно горьким кофе?       — Что вы! — Лемпи тут же разлимонивается, — Замечательный кофе! С молоком, льдом и… — вовремя обрывает себя, прикусив изнутри щёку.       — Боже, — Анита закатывает глаза. — С утра пораньше! Вилле Хермани, ты с ума сошёл? Опять?!       — «Опять» - в плане, сошёл с ума? Или «опять» - в плане, выпил?       — Так ты всё же выпил?!       Лемпи невольно улыбается их перебранке. Ей нравится, как строго, но с такой тёплой иронией, которая чувствуется в каждом слове, Анита общается с сыном. Это не похоже на её собственную мать, что всегда говорит тихо. Его мама такая… эмоциональная.       — Ты милая, — женщина переключает внимание с сына на Лемпи. — И терпеливая. Раз решила помочь этому бездельнику.       — Мам! Я всё ещё тут так-то стою!       — Я вижу, — Анита отмахивается от него, как от назойливой мухи. — Иди лучше займись делом. У тебя там — как ты сказал? — сборы на репу? Так иди, собирайся.       — Да время ещё есть…       — Давай-давай! — перебивает легко, с весельем, — Запомни два самых главных правила в этой жизни. Первое — не терять времени даром. Второе — не курить в доме семейства Вало! Кыш!       Вилле вздыхает и, крепко схватив Лемпи за запястье, тянет её через гостиную.       — Лан, пойдём скорее, — в голосе такое нетерпение, которое в нём всегда появлялось перед выходом на сцену, — А то мама начнёт показывать мои детские фото.       — А я и не против…       — Я против! — тут же перечит Вилле.       Пока они поднимаются вверх по винтовой лестнице, Анита провожает задумчивым взглядом пайеточные звёзды на задних карманах клёш-джинс гостьи.       Лестница оказывается обманчиво короткой. Последние ступени скрипят особенно громко — так, словно предупреждают о входе в личное пространство.       В просторном коридоре несколько дверей. Они проходят к самой дальней, с наклейками, и Вилле нажимает на ручку. Лемпи не успевает подготовиться к тому, что увидит.       Комната Вилле Вало громкая, многослойная, полная контрастов. Это не просто хаос. Это каталог его жизни, разложенный по поверхностям.       Она ожидала комнату а-ля продолжение кухни. Ну, возможно, чуть более пахнущую кофе и табаком.       На стенах, оклеенных обоями с выцветшим цветочным узором, тесно наклеены постеры «Kiss», «Black Sabbath», «Type O Negative» — всё, что она видела в своей комнате, но тут масштабнее, и не так глянцево. На широком подоконнике пустые бутылки из-под вина, некоторые с засохшими свечами внутри. На полу горы компакт-дисков. На шкафу почему-то лежит вентилятор. На столе следы от чашек. И везде — бумага. Листы с текстами песен, исписанные его нервным почерком с резкими наклонами. Некоторые были скомканы и лежали в углу.       Лемпи рассматривает всё это с лёгкой язвой на кончике языка. Натягивает рукава кофты на запястья. Внутри ёкает, когда она замечает знакомые названия групп, но не позволяет себе задержаться взглядом дольше, чем на секунду. Лемпи слушает Бритни Спирс, носит розовый блеск и не разбирается в этой «мрачной» музыке.       — Обычно говорят что-то типа… мм, «извини, у меня не прибрано»? — тянет она, лепит гипсовую маску поверх истинного лица.       Парень усмехается, прислоняясь плечом к косяку.       — Ха. Это у меня прибрано, ангел. Я ведь от силы месяц дома. И то живу у себя на съёмной, а не здесь у предков.       Губы в блеске поджимаются. Она не знала, что у него есть своя квартира. А раньше и о его родителях ничего не слышала, и о том, где он вообще живёт. В её голове Вилле Вало как музыка на радио: везде и нигде. Существует в её мире через общих друзей, через тусовки, через его голос. Но вот так стоять рядом с его постелью, чувствовать запах его вещей, дезодоранта, видеть, чем он живёт… смущает.       — А я думала, ты живёшь… ну, в подвале у кого-то из группы, — она всё силится скрыть растерянность. — Как настоящая рок-звезда. Ну, там… С голой девушкой на стене и прочими атрибутами.       — Голой девушкой? — он поднимает бровь. — Ты про кружку, что ли? Да ладно тебе, такие у всех есть. Даже у моего дедушки. Или он тоже рок-звезда?       Напряжение между ними немного тает.       Внутри ноет трахея, потому что Лемпи знает каждую песню, каждый альбом, каждую деталь. Но она не может себе позволить признаться в этом. Высунутый язык Джима Симмонса с плаката точно смеётся с её мироощущения в данный момент.       — У тебя здесь… — она неопределённо обводит рукой пространство, — атмосферно, наверное. Для тех, кто любит такое.       — А ты любишь?       — Я? С ума сошёл? Это всё… слишком мрачно для меня.       Снова сплошное враньё.       — Жаль. А я думал, что мы могли бы послушать что-нибудь вместе…       — Слушай, — тут же меняет тему, — ты говорил про репетицию. Что нужно делать?       Тот усмехается и, прикинув список дел в голове, кивает на кучу кабелей.       — Можешь начать с этого. Распутай их, насколько сможешь, а я потом по коробкам раскину.       Лемпи подходит к спутанным проводам и садится на пол подле них.       — Вряд ли, но может у тебя есть че из нового евро?       — Бритни Спирс. Спрятал один диск специально, чтобы заманить тебя к себе.       Уронив смешок, она принимается медитативно выпутывать короткий кабель из двух других.       Когда спустя пару минут Вилле убегает вниз за перекусом, Лемпи тут же невольно осматривает все не изученные поверхности. Она насчитывает три гитары. Акустическая стоит совсем рядом, в углу. Другая — электрическая, лежит на кровати, прикрытая футболкой. Третья же прикреплена к стене и кажется совсем новой. Рядом с ней висит точно такой же, как на кухне, календарь с видами Хельсинки. Тридцать первое декабря обведено маркером, подписано крупными буквами: «Тавастия». Многие вещи кажутся нетронутыми уже очень давно. Например, какая-то стопка с CD-дисками. Сдув пыль, она отшатывается. Мда, такое количество порно даже странно… наверное. Лучше посмотрит сборник рассказов, что лежит рядом. Что тут у нас… Эдгар По? Она открывает страницу наугад. На полях карандашные пометки. Прочитать их девушка не успевает.       — Нравится?       Она захлопывает книгу, чувствуя себя пойманной на краже души с проникновением.       — Я думала, будет поопрятнее.       — Мне нечего скрывать.       С ленцой похрустывая ржаными чипсами, он неспешно проходит в своё царство. По-хозяйски свободно плюхается на постель рядом с гитарой и, наклонившись, ставит миску на пол. Чтобы обоим было удобно тянуться к ней.       — Ты кого-нибудь приводил сюда раньше?       — Несколько человек, — он облизывает палец. И больше не развивает эту тему. Тянется к блокноту и бегло его листает, — Мда… Это первая репетиция за последние несколько недель. До этого был тур. Поэтому нам предстоит большая такая, хорошенькая ж-о-п-а. Ещё нужно разобраться с оборудкой, мы давно не репали на этой точке… А че там дальше-то будет, у-у-у… после концерта в «Тавастии» и отбухивании нового года заодно, передышка, может, день будет. Ну, два. На январь запланирован выход альбома. А дальше тур. Если будет всё хорошо.       — Когда будет всё хорошо, — тут же поправляет она.       Глаза бутылочного цвета в непонимании отрываются от листа с записями.       — Что?       — Не «если», а «когда». Когда всё будет хорошо, то будет тур.       — Ха. Да. Ты права. Так лучше.       Ногтями с блёстками Лемпи аккуратно цепляют чипс, чтобы не запачкать подушечки пальцев. И так же аккуратно закидывают снек в рот. Иначе снова придётся поправлять блеск на губах. Вилле вставляет CD-диск, — слава богу, что не из той высоченной стопки с порнухой, — и следующие два часа они слушают то, что течёт у него по венам долгие годы. Он иногда комментирует, иногда просто молчит, уткнувшись в блокнот, иногда бегает туда-сюда на первый этаж. Сначала за оставленными кружками с алкогольным кофе, потом за ножом, чтобы подточить карандаш. Для Лемпи он открылся с другой стороны. Обычно ссутулившийся в тягучем молчании, саморефлексии… Теперь же он выглядит… На удивление, даже мягче. Уязвимее. Как будто музыка сняла с него верхний слой кожи, которую Лемпи так старательно натягивает сама.       Или же наоборот такой Вилле — не настоящий?       Телефон парня оживает, и он вместе с ним.       — Ага, — говорит он, зажимая телефон плечом, пока пальцы перелистывают блокнот. — Ага, но хрен знает, когда чекаться… Не, не успеем. В «Тавастии» большой зал, да, но сцена просто ужас. Нам нужно уместить всех и при этом не запутаться в проводах… Хотел бы я блять знать сам… Ага. Вот именно… Ещё и новый звукач… Сколько?! Ахуеть… — он замолкает на секунду, слушая собеседника, — Погоди.       Он наконец отрывается от телефона, и поворачивается к ней.       — Ангел, че делаешь семнадцатого? Лемпи застывает с чипсом на полпути к губам.       — Я? А, эм… ну, в целом…       — Она согласна, — говорит он тут же в телефон.       — Я не согласна! Я вообще не знаю, о чём ты говоришь!       Вилле заканчивает разговор, отключает звонок и довольно смотрит на неё, склонив голову набок.       — И во что ты меня уже втянул?       — Будешь подавать мне кабели и говорить, что я всё делаю неправильно.       — О, да-а-а… — она закатывает глаза с притворной серьёзностью, — такая работа по мне. Прямо мечта всей жизни.       Он смеётся, а Лемпи наконец опускает чипс в рот. И почему-то забывает проверить, не испортился ли накрашенный контур губ. Замечает это только через минуту, когда Вилле принимается вырывать листы и, безжалостно скомкав их, выбрасывать через плечо. Она быстро достаёт блеск и через секунду снова сияет. Чихает от пыли.       — Ты, наверное, единственная, кто может заниматься грязной работой и при этом выглядеть так, будто только что сошла с обложки модного журнала.       — Это комплимент?       — Это наблюдение.       — Ха.       Пальцы с блёстками аккуратно разделяют чёрные и серые кабели. Про себя Вилле отмечает, что они движутся быстро, даже музыкально. Выбившиеся пряди из пучка вьются по овалу лица. Лемпи по обыкновению сдувает их, раздражённо морщась. Снежный свет из окна падает на бледную кожу, и румяна на скулах кажутся не макияжем, а внутренним жаром. Она не нанесла тональный крем сегодня, и под глазами видны синеватые круги. Рядом с бретелькой лифчика виднеется родинка.       Красивая.       Когда она наконец всё распутывает, то берёт один из кабелей за вилку и наматывает его на ладонь. Свободно, не затягивая слишком сильно. На запястьях позвякивают браслеты. Затем Лемпи берёт оставшийся хвостик, делает из него петельку и, обхватите ею весь моток, продевает кончик с розеткой в эту самую петельку.       — Катушки нет?       — Только на репточке.       — Печально, — девушка вздыхает и берётся за самый длинный провод.       Стоп.       Что?       Вилле задевает микрофонную стойку, раннее переставленную, чтобы не загораживать проход, и тут же не глядя ловит её. Лемпи. Сматывает. Кабели. Нет, не так. Лемпи правильно сматывает кабели.       Она делает обычную петлю сверху локтя, а следующую за ней выводит из-под руки. Повторяет так до конца кабеля и, найдя ленту-липучку, скрепляет кольцо.       — Ангел.       — А?       — Подай мне RCA.       — Тюльпан? — не отвлекаясь, она бегло хватает справа кольцо кабеля и кидает его Вилле. Парень ловит его на запястье. Пару раз провернув тот по оси, он очень медленно склоняет голову в бок.       — Не думал, что ты можешь разбираться в подобном.       Блять.       Это уже не оговорочка, это уже проёбочка по Фрейду.       Расслабленность, в которой она пребывала последние часы, улетучивается. Дура. Забыла про свою натянутую кожу.       Она поднимает голову, и её глаза встречаются с его. В них спокойное удивление. И желание. Желание залезть поглубже. О, не-е-ет. Вот этого Лемпи и опасается.       — Ну… Это же просто… я видела, как это делают, — сглатывает и бегло облизывает липкие губы, — У меня был парень. Звукачом. Приходилось разбираться. А то он вечно ныл, что я зарядку не так заматываю. Пришлось научиться, чтобы он отстал.       Не смей блекнуть или показывать истинный жар. Гори ярче, солнце. Гори ложью. Ослепи своим сиянием настолько, чтоб никто не посмел тронуть твою суть.       Острые плечи в равнодушии распрямляются. Резинка освобождает волосы, и они падают на плечи. Немного придав им объёма у корней руками, Лемпи откладывает последний моток кабеля. И прежде, чем Вилле успеет задать следующий вопрос, она перехватывает его дыхание:       — Слушай, а у тебя есть что-нибудь повеселее? Ну, что-то, что слушают нормальные люди.       Брови резко поднимаются. Вилле в ступоре переспрашивает:       — Нормальные люди?       — Ну, знаешь, чтобы можно было просто… расслабиться. А не вот это вот всё, — она неопределённо машет рукой в сторону постеров.       Нечитаемым блеском бутылочных глаз он смотрит на неё. Бледное лицо напротив остаётся невозмутимым. Она говорит это так легко, так естественно, как будто действительно так думает. И внутри него что-то холодное и противное переворачивается. Как будто он ошибся.       Ошибся.       — Настолько не нравится такая музыка?       Это важно. Это правда важно.       Вилле Вало не живёт музыкой, он и есть музыка. Она может быть каких угодно взглядов, любить рыбу и беситься с его серёжек в ушах. Но не переносить то, чем он живёт… Им будет тяжело находиться в одном помещении.       — Угу, — она легкомысленно кивает. — Я всё делаю, чтобы оторваться. Мы же живём один раз. Смысл париться, если можно просто… трахаться и быть счастливым? Все эти песни о любви, о смерти… Это же просто красивые слова для тех, кто боится признать, что жизнь — это секс и деньги. Всё к этому сводится. Любви нет.       Не говорит, припечатывает. Ему и себе заодно. Выжигает клеймо убийцы чувств себе на сердце, и стремится дотронуться горячей рукой его глади воды.       Ирония. «Лемпи». Значащая «Любовь» в самом искреннем её проявлении. И вот она какая. В саму себя не верящая.       Он смотрит на неё глянцевую. Вырванную из журнала. Красивую. Красивую всегда до тех пор, пока не открывался её рот.       Музыка, тексты, кровь его — всё это просто «красивые слова». Прозвучало таким приговором, словно он наивный ребёнок, который верит в сказки. Как будто он не знает, что мир грязный, что люди лгут, что любовь иногда приносит только боль. Вилле знает. Знает явно лучше, чем она может себе это представить.       Он надеялся, что Лемпи, может быть, и не из его мира, но хотя бы не против него. Вилле почти поверил в это.       А теперь ангел говорит, что любви нет. Что жизнь — это просто секс и деньги, и не надо притворяться, что есть что-то большее.       Но его вера неиссякаема. И даже такой ангел не заставит дьявола свернуть с его пути.       — А ты, оказывается, циничная.       — Я реалистичная.       Низким смехом своим Вилле вызывает в ней ужас. Мурашки так и ползут по спине. А он и не думает останавливаться. Смеётся всё громче, до темноты в глазах. Но быстро отмахивается, ищет чем занять руки, застегивает чехол на гитаре.       Ему хочется сказать так много: о том, что реализм и цинизм не одно и то же. Что можно видеть мир грязным и всё равно не переставать искать в нём свет. Что и его песни — не про выдуманную любовь, а про ту, которую он чувствует, теряет и снова ищет. Что он не трус, который прячется за красивыми словами, что он просто не умеет по-другому.       Но Вилле молчит. Потому что она не поймёт. Потому что она уже решила, что он один из тех романтиков, которые боятся реальности.       Как порой было бы легче, если бы вселенные разговаривали друг с другом. Если бы звёзды умели шептать свои тайны соседним галактикам, а не просто слепо светить в пустоту. Где-то чуть ближе. Где-то чуть честнее. Где-то хотя бы просто начинали диалог. Чтобы два солнца могли посмотреть друг на друга и не бояться того, что увидят в отражении одно и тоже одиночество. Чтобы слова не застревали в горле, а падали на пол тяжёлыми камнями, которые потом можно было бы поднять и разглядеть. Разрисовать акрилом и положить на полку.       Небо тоже молчит. Но не потому, что жестоко. Небо выжидает сгорания солнца. Терпеливо и с вечностью. И когда небу станет жарко, когда от солнца останется только пепел, тогда оно и заговорит.