Первые подозрения

Арсения всю ночь не спала, мысленно перебирая детали и прокручивая в голове утренние события. Сомнения грызли её изнутри, превращаясь в навязчивую идею. К утру она решила: нужен личный разговор. Посмотреть ему в глаза. Она приехала в Боткинскую больницу к началу посещений. В палате интенсивной терапии, куда её пропустили после предъявления удостоверения, пахло антисептиком и болезнью. Антон лежал на высокой койке, лицо бледное, под глазом цветистый синяк, на лбу — пластырь. Он смотрел в потолок, и его зелёные глаза казались мутными, лишёнными привычной насмешливой искры. Увидев её, он лишь слегка повёл бровью. — Навестить пришла? — его голос был хриплым и слабым. — Или допрос устроить? Арсения принесла с собой пакет с яблоками и бутылкой воды — жест, который ей самой показался глупым, но отступать было поздно. Она поставила пакет на тумбочку. — Как ты? — Жив, как видишь. Хреново, но жив. Голова раскалывается, всё тело будто переехал каток. Она молча пододвинула стул и села, сохраняя дистанцию. — Расскажи, что случилось. Подробно. Может, что-то вспомнишь. Антон закрыл глаза, сделал вид, что собирается с мыслями. — Всё как докладывал. Осмотрели тело, ты уехала. Я решил пройтись по соседним дворам, посмотреть, нет ли камер, свидетелей. Зашёл в арку одного дома — тёмная, глухая. И всё. Удар сзади по голове. Очнулся уже тут. Ни лиц, ни голосов. Быстро и чётко. — А улика? Нож? Ты сказал Мише, что он был у тебя в куртке. Почему? Я же должна была его везти. Он открыл глаза и посмотрел на неё. Взгляд стал острее. — Перед тем как ты уехала, я взял его у тебя из рук, чтоб ты не упала, сумки свои собирала. Положил в свой карман, чтобы передать тебе в машину. Но ты уже села и рванула. Я крикнул, но ты не услышала. Решил, что потом передам. Не успел. Объяснение было гладким, как отполированный камень. Слишком гладким. — И планшет, и телефон — всё было при тебе? Ничего не оставил в машине? — Всё при мне. Как всегда. Арсения помолчала, выбирая слова. Сердце колотилось где-то в горле. — Антон, понимаешь… как это выглядит со стороны. Единственная серьёзная улика за всё время пропадает именно тогда, когда её находит новый человек в отделе. И пропадает именно с тем, кто… — она запнулась. — Кто что? — его голос стал тише, но в нём появилась стальная нить. — Договаривай, Золотарева. Кто вызывает у тебя подозрения? Кто курит там, где тебе не нравится? Кто недостаточно почтительно с тобой общается? Она чувствовала, как по щекам разливается жар, но не отступала. — Я не об этом. Речь о деле. О четырёх убитых женщинах. И о том, что каждый раз след обрывается. А тут появляется шанс — и он тут же исчезает. Вместе с тобой. Это странно. — Странно? — он попытался приподняться на локте, но застонал и упал обратно. Его лицо исказила гримаса боли и… оскорбления. Настоящего, глубокого. — Ты, блять, серьёзно? Ты думаешь, я… я это? Я маньяк, который режет женщин, а потом подставляю себя под удар, чтобы украсть свой же нож? Ты совсем ебнулась? Его мат, обычно раздражающий, сейчас звучал как крик раненого зверя. — Я не говорю, что это ты! Я говорю, что ситуация выглядит подозрительно! Может, ты кому-то помешал? Может, тебя специально вывели из игры? — Ой, да иди ты, — с силой выдохнул он, отворачиваясь к стене. — Я пять лет в органах. Ни одной жалобы, ни одного прокола. А тут приходит сопливая девчонка с погонами и начинает строить из себя Шерлока Холмса. У меня, между прочим, алиби железное на время последнего убийства! На той, где твой нож нашла. Арсения насторожилась. — Какое алиби? —Меня видел прохожий, гуляющий со своей собакой. Примерно за восемь минут до нападения. Так что свои конспирологические теории можешь засунуть туда, куда я тебе в первый день посоветовал. Удар был точным. Алиби. Железное. Арсения почувствовала, как почва уходит из-под ног. Она действительно могла ошибаться. Паранойя, раздражение и усталость сыграли с ней злую шутку. — Я… я не хотела тебя обвинить, — сказала она уже тише, смущённо. — Просто надо было прояснить. — Прояснила, — отрезал он, не оборачиваясь. — Можешь идти. И яблоки свои забери. Не люблю я их. Она постояла ещё мгновение, чувствуя себя полной дурой, потом тихо вышла из палаты. Сомнения никуда не делись, но теперь они смешались со стыдом и неловкостью. Алиби проверять она, конечно, будет. Обязательно. Вернувшись в отдел, она сразу же занялась проверкой. Звонок молодой девушке-свидетелю, разговор с ней — всё подтвердилось. Антон Шастун действительно был там, его видели. Арсения откинулась на стуле, закрыв лицо ладонями: —Блять, — прошептала она. — И правда крышей поехала. На ровном месте человека в маньяки записала. В этот момент в оперативный зал вошёл Миша с молодым парнем лет двадцати пяти. Парень был высоким, спортивного сложения, с открытым, симпатичным лицом и внимательными голубыми глазами. — Сеня, знакомься. Это наш новый сотрудник, Александр Прохоров. Саша. Переведён к нам из уголовного розыска Северного округа. Будет помогать по нашему делу. Саша, это моя сестра, Арсения Золотарева, следователь. Саша улыбнулся лёгкой, доброжелательной улыбкой и протянул руку. Рукопожатие было твёрдым, но без излишней силы. — Очень приятно. О вас много слышал от Михаила Андреевича. Все только хорошее. — Не верьте ему, — автоматически отшутилась Арсения, но её улыбка в ответ получилась усталой. — Здесь только хорошие не задерживаются. Саша рассмеялся — звонко, искренне. Это был приятный звук после недель напряжённого молчания и колкостей Антона. — Постараюсь исправить эту статистику. Миша, довольный, что сестра хоть как-то отвлечётся, поручил Арсении показать Саше отдел, ознакомить с текущими материалами. Она кивнула. Работа — лучшее лекарство от глупых мыслей. Оказалось, Саша был не просто «новеньким». Он оказался умным, быстро схватывающим, с нестандартным мышлением. Пока она водила его по кабинетам, показывала архив, базы данных, он задавал точные, проницательные вопросы, касающиеся не только бюрократии, но и самого дела о маньяке. Он уже успел бегло ознакомиться с материалами, присланными ему заранее. — Символика на телах, — сказал он, когда они сели за её стол, уставленный папками. — Вы рассматривали вариант не личной мести, а некой… системы убеждений? Секты, может быть? Или это послание кому-то конкретному, а не обществу? Арсения, удивлённая, открыла одну из папок с увеличенными фотографиями символов. — Мы думали в этом ключе, но пока ничего. Символы не совпадают ни с одной известной символикой — оккультной, тюремной, политической. — А может, это личный алфавит? Код. Где каждое убийство — буква. А вместе они складываются в слово или имя. Идея была свежей. Она сама задумывалась о коде, но не продвинулась дальше догадок. Они просидели несколько часов, строя и ломая версии. Саша оказался прекрасным слушателем, но и сам предлагал интересные ходы. У них обнаружились общие взгляды на работу, на значение деталей, даже на абсурдность некоторых бюрократических процедур. Арсения ловила себя на том, что за их разговором она впервые за несколько дней расслабилась. С ним было легко. Не нужно было пробивать стену сарказма или гадать, что скрывается за очередным колким замечанием. Через три дня Антона выписали. Он вернулся в отдел бледный, похудевший, с тёмными кругами под глазами, но с той же самой, слегка отстранённой манерой держаться. Когда он вошёл в оперативный зал и увидел Арсению и Сашу, склонившихся над общими схемами и что-то оживлённо обсуждающих, он замер на пороге. Его зелёные глаза, обычно такие выразительные, стали совершенно непроницаемыми. Ни тени удивления, ни раздражения — просто наблюдение. Он мягко, почти бесшумно подошёл к своему столу и начал раскладывать принесённые бумаги, не проронив ни слова. Миша, заметив его, позвал всех на совещание. Собрались в небольшом кабинете для планерок: Миша во главе стола, Антон напротив окна, Арсения и Саша рядом. — Итак, — начал Миша, — Антон снова в строю, Саша введён в курс дела. Начинаем мозговой штурм. Версии, идеи, даже самые бредовые. Арсения кратко изложила их с Сашей идею о коде. Антон слушал, курил электронную сигарету-видимо, вынужденно перейдя на неё после больницы, его лицо было каменным. Когда она закончила, он медленно выпустил струйку пара. — Интересно, — сказал он нейтрально. — Но привязка кодов требует ключа. У нас его нет. Или вы его уже нашли? — Его взгляд скользнул с Арсении на Сашу. — Пока нет, — ответил Саша, спокойно выдерживая его взгляд. — Но если это код, то ключ — либо в биографии жертв, что мы проверяем, либо в чём-то, что объединяет самого убийцу с местом, временем, способом. Нужно искать нестандартные связи. — «Нестандартные связи», — повторил Антон, и в его голосе прозвучала едва уловимая, но ядовитая нотка. — Звучит как цитата из учебника для первокурсников. На практике маньяки редко такие затейливые. Чаще всего всё просто: ненависть, желание власти, сексуальная неудовлетворённость. Символика может быть просто… бахвальством. «Смотрите, какой я сложный». — Возможно, — не смутился Саша. — Но игнорировать возможность кода — значит добровольно сужать поле поиска. Я предлагаю параллельно копать в обе стороны. Антон кивнул, и на его лице на мгновение мелькнуло что-то вроде холодного одобрения, но в его глазах не было тепла. — Разумно. Работайте. — Он перевёл взгляд на Арсению. — Кстати, о ноже. Лаборатория прислала предварительное заключение. На том, что забрали у меня, не было обнаружено следов ДНК, кроме моих и неких неидентифицированных, вероятно, с земли. Отпечатки стёрты. Так что ваша великая находка, Золотарева, оказалась мыльным пузырём. Обычный мусор. Это был удар ниже пояса, и он знал это. Арсения почувствовала, как сжимается сердце. Но Саша, не дав ей оправдываться, сказал: — Всё равно это не отменяет факта нападения. Кто-то посчитал нужным отобрать у следователя служебные гаджеты и какую-то, пусть и незначительную, улику. Значит, он чувствовал угрозу. Или хотел нас запутать. Антон посмотрел на Сашу долгим, оценивающим взглядом. В его позе, в том, как он сложил руки на столе, не было ни напряжения, ни враждебности. Была абсолютная, леденящая контролируемость. Казалось, он не просто скрывал эмоции — он их вообще не испытывал в этот момент. Он был как идеально откалиброванный прибор. — Запутать — да, это вероятно, — согласился он, и его голос снова стал ровным, деловым. — Поэтому я предлагаю вернуться к базе. Перепроверить всех, кто имел хотя бы минимальное отношение к жертвам. Не только любовников или соседей. Коллег по работе, врачей, парикмахеров, продавцов в магазинах, которые они посещали. Кто-то из этого круга наблюдал. Вычислял. И, возможно, даже общался с ними. Маньяки часто любят быть ближе к своему «творчеству». Предложение было логичным, рабочим. Но прозвучало оно с такой отстранённой, почти механической холодностью, что по спине Арсении пробежали мурашки. Он говорил о маньяке, как инженер о неисправном механизме. И при этом его собственное поведение — эта безупречная маска, это умение растворить любую эмоцию в ледяном спокойствии — было идеальной чертой для того, кто мог годами скрывать своё истинное лицо. Она украдкой посмотрела на Сашу. Тот внимательно слушал, делая пометки, и, казалось, ничего необычного не заметил. Совещание закончилось распределением задач. Саша и Арсения взяли на себя углублённый анализ связей жертв и поиск возможного ключа к «коду». Антон и Миша — тотальную проверку окружения. Когда все стали расходиться, Антон, проходя мимо их стола, на секунду задержался. Его взгляд упал на схему, которую они чертили вместе с Сашей — сложную, с множеством стрелок и пометок. — Усердствуете, — произнёс он без интонации. — Главное — не увлечься теориями и не забыть, что на кону жизни. Если, конечно, он ещё не закончил. Он ушёл, оставив после себя лёгкий запах ментолового пара и тяжёлое, необъяснимое чувство тревоги. Арсения посмотрела на дверь, которую он закрыл за собой так тихо, что даже щелчка не было слышно. — Странный он, — негромко сказал Саша, продолжая писать. — Да, — согласилась Арсения, отводя взгляд от двери. — Странный. И в глубине души она знала, что её первые подозрения, хоть и разбитые об алиби, не умерли. Они просто затаились, превратившись в тихое, настороженное наблюдение. Потому что Антон Шастун был слишком правильным, слишком контролируемым. И в мире, где орудует маньяк, вырезающий символы на коже своих жертв, такая безупречная контролируемость казалась самой страшной уликой из всех возможных.