Часть 12. Без Пенси.

𓆙𓆙𓆙

Ненависть — это горячее. Это пульс, загнанный под кожу, как заноза под ноготь, которую не вытащить, не выжечь, не забыть. Это дрожь в пальцах, когда в поле зрения попадает объект — когда воздух сгущается от одного присутствия, как зелье перед взрывом, как предгрозовая духота перед первым ударом молнии. Он помнил это чувство — смутно, отрывочно, как помнят лихорадку, перенесённую в детстве: ты знаешь, что она была, ты знаешь, что она жгла, но воспроизвести этот жар уже не можешь. Давно. Слишком давно. Теперь внутри не осталось ничего, что могло бы гореть. Только холод — тот особенный, подземный холод, какой сочится из стен слизеринских подземелий в феврале, когда никакие чары не прогревают камень. Только тишина — гулкая, вакуумная, как в заброшенных классах Хогвартса после отбоя, когда даже портреты засыпают, даже факелы гаснут один за другим, оставляя коридоры во власти сквозняков и теней. Представь дом, в котором никто не живёт. Не разрушенный — снаружи он выглядит почти нетронутым: окна целы, двери не заколочены, крыша не прохудилась. Но камин не топлен годами. От стен тянет такой сыростью, что она въедается в одежду, в кожу, в костный мозг. Ты стоишь в гостиной, где когда-то горел огонь, а теперь — только камень, старые балки и сквозняк, который задувает даже зачарованные свечи. Ты уйдёшь не потому, что тебя выгнали, не потому, что дверь захлопнулась за спиной, — а потому, что иначе замёрзнешь насмерть. И самое страшное — ты даже не уверен, был ли этот дом когда-нибудь твоим. Он знает, как это выглядит со стороны. Ты стоишь напротив — говоришь что-то, ждёшь ответа, надеешься на реакцию, — а он уже ушёл. Не аппарировал, не растворился в воздухе, даже не сдвинулся с места — просто его больше нет в этом разговоре. Взгляд остекленел, как у заклятого Империусом, но хуже: за этим стеклом не внушённая воля, а абсолютная, выскобленная пустота. Ты продолжаешь говорить, а он смотрит сквозь, и мир между вами истончается, становится прозрачной мембраной — аквариумом, где ты — рыба, открывающая рот. Без звука. Без смысла. Только пузырьки поднимаются к поверхности и лопаются, не долетев. С Блейзом иначе. Блейз не требует слов — он вообще никогда ничего не требует, и в этом его молчаливая, непробиваемая сила. Он заходит без стука — да и зачем стучать, если последние два года Драко живёт у него? Не в Мэноре, не в съёмной квартире на окраине магического Лондона, а здесь — в его доме, где камины всегда растоплены, а на столе всегда стоит две чашки, даже если вторая остаётся нетронутой до вечера. Блейз не спрашивает. Не лезет. Не пытается заполнить тишину бессмысленным шумом, как делают почти все. Просто присутствует. Они могут сидеть часами в его гостиной — два старых камня на дне Чёрного озера: вода течёт над ними, время идёт, а они лежат, неподвижные, равнодушные, вросшие в илистое дно. Иногда Блейз пододвигает тарелку с хлебом — молча, без комментариев. Иногда наливает чай. Иногда — огневиски, и янтарная жидкость плещется в стакане, как жидкий огонь. Чаще всего просто сидит, читает книгу, и пламя камина отражается в его тёмных глазах, а за окнами — тихая улочка, дождь, и никого, кому было бы до них дело. Это всё, что нужно, когда внутри — вакуум. Не друг. Не брат. Не исповедник. Просто свидетель. Единственный, кому позволено видеть тебя таким — разобранным на части, которые ты не можешь собрать обратно.

𓆙𓆙𓆙

Утро среды началось как обычно — с гула Большого зала и звона посуды, с тяжёлого, сладковатого запаха тыквенного сока и подгоревших тостов. Драко сидел за слизеринским столом, успев съесть пару яиц и бекон, и теперь допивал кофе — чёрный, горький, без сахара. Блейз устроился слева, развернув «Ежедневный пророк» так, чтобы отгородиться от остального мира, но Драко знал: он не читает. Он наблюдает. За Драко, следящим за гриффиндорским столом. За снующими студентами, то и дело бросающими косые взгляды в сторону старой слизеринской элиты. За Тео, который что-то втолковывал Гойлу, размахивая вилкой так, что яичница на ней дрожала, угрожая вот-вот сорваться и улететь в чей-нибудь кубок с соком. — Ты можешь хотя бы раз в жизни послушать, что тебе говорят? — Тео ткнул вилкой в сторону Гойла. — Я тебе битый час объясняю, почему ирландцы выиграли, а ты только моргаешь. Вот сейчас моргнул. Опять моргнул. Ты вообще слышишь меня? — Слышу, но мне не интересно, — буркнул Гойл. — Тогда повтори, что я сказал. — Что-то про ирландцев. — Да, ирландцы! — Тео хлопнул ладонью по столу так, что задребезжали кубки. — Но почему? Почему они выиграли? — Повезло. — Повезло?! — Тео едва не поперхнулся воздухом. — Мерлин всемогущий, Блейз, ты слышал? Повезло! Их ловец обошёл нашего на трёх мёртвых петлях — трёх, Гойл, ты хоть отдалённо представляешь, что это такое? — а он говорит «повезло»! Блейз, не опуская газеты, произнёс с той особенной, ничего не выражающей интонацией, какую приберегал для особо безнадёжных случаев: — Гойл, не спорь с Тео о квиддиче. Это как спорить с Макгонагалл о трансфигурации. Бесполезно и чревато. — Вот! — Тео ткнул вилкой в сторону Блейза. — Хоть один разумный человек за этим столом. — Ты проиграл шесть галеонов на прошлой игре, — заметил Блейз, переворачивая страницу. — Потому что наш ловец — бездарь! Я же об этом и говорю! Блейз наконец опустил газету и посмотрел на Тео с выражением бесконечного терпения, какое обычно приберегают для буйных пациентов Мунго. — Знаешь, в чём твоя проблема? — В том, что я слишком умён для этого мира? — Нет. В том, что ты продолжаешь ставить на человека, которого сам же называешь бездарём. Это не аналитика. Это патология. Тео открыл рот, закрыл, затем поднял палец, призывая к вниманию: — Ладно, допустим. Но если я перестану ставить, кто тогда будет верить в нашу сборную? — Никто. И это будет правильно, потому что наша сборная — позор британского квиддича. — Слышал? — Тео разинул рот и состроил гримасу наигранного возмущения, поворачиваясь к Грегори. — Блейз сказал, что наша сборная — позор. Ты согласен? Гойл задумался на добрых пять секунд. Затем ответил с той непробиваемой прямотой, какая была ему свойственна: — Нет. — Почему? — Потому что плевать. Отстань от меня. — И он уткнулся в свою тарелку, ломая жареные сосиски вилкой и макая их в горчичный соус с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба всего Слизерина. Тео уставился на него. А после махнул рукой, поднял кружку с чёрным чаем, в котором плавал ломтик лимона, и уставился на друзей с задумчивым лицом человека, чью глубокую мысль только что грубо прервали. Пэнси появилась у входа в Большой зал и направилась к ним. Она не торопилась — шла спокойно, с той естественной уверенностью, какая даётся только воспитанием и привычкой к себе. Опустилась на скамью напротив Драко. Взяла чашку, налила себе чай. — Доброе утро, — произнесла она, переводя взгляд с Драко на Тео и обратно. — О чём спорите? — Да уже не о чем, — расстроенно ответил Тео. — До этого о квиддиче. Пэнси усмехнулась и перевела взгляд на Драко. Он смотрел мимо неё — туда, в другой конец зала, где за гриффиндорским столом сидела Вероника. Пэнси заметила это. Разумеется, заметила. Но не стала комментировать сразу. — Драко, — позвала она. Он перевёл взгляд на неё. Не сразу. С задержкой. — Ты сегодня на занятиях будешь? Спрашиваю, потому что Слизнорт вчера весь урок распинался про какое-то сложное зелье. Хотела уточнить, не знаешь ли ты, что именно. — Не знаю, — ответил он. — Спроси у Блейза. Он вчера у него был. — Блейз? Блейз отложил газету, аккуратно сложив её пополам. — Амортенция, — сказал он коротко. — Концентрированная. Будем варить. А после — готовить антидот непосредственно под её воздействием. — Серьёзно? — Тео даже вилку отложил, что само по себе было событием исключительным. — Слизнорт решил, что мы достаточно взрослые, чтобы не натворить глупостей? — Не знаю, Тео, — ответил Блейз, откидываясь на спинку скамьи. — Это проверка внутренних сил. На сдерживаемость. Концентрированная Амортенция — сильная вещь, и порывы могут быть... разные. — О-о, — протянул Тео, и в его глазах зажёгся опасный огонёк. — Я бы посмотрел на парочку подружек, которые окажутся в паре и начнут сосаться прямо над котлом. Представляете? Визг, розовые сопли, а Слизнорт мечется между ними с флаконом антидота и орёт, как баньши. — Тео, — одёрнула его Пэнси, — тебе бы только зрелища. — А что? Я ценю искусство во всех его проявлениях. — Всё, нам пора, — перебила его Пэнси, допивая кофе быстрыми глотками и поднимаясь с лавки. — Заканчивайте и пошли на урок. Слизнорт ждать не будет, а нам ещё котлы расставлять.

𓆙𓆙𓆙

Семикурсники Слизерина уже заполнили кабинет, рассредоточившись по местам с той ленивой грацией, что выдавала привычку чувствовать себя хозяевами любого пространства. Блейз Забини, не тратя времени на церемонии, уволок Тео за собой — с решимостью человека, предотвращающего катастрофу. Амортенция, которую предстояло варить в парах, сулила известные риски: этот идиот непременно воспользовался бы случаем, чтобы навязаться в напарницы какой-нибудь милой гриффиндорке и под действием зелья, в дурмане мнимой влюбленности, распустить руки. Потому, рассудил Забини, пусть уж лучше мучается, вожделея собственного друга, — это его хоть как-то приструнит и заставит держать себя в узде. Попытка Драко остаться в одиночестве хотя бы ненадолго разбилась мгновенно: Пэнси, не спрашивая дозволения, скользнула за парту, пристроила сумку на коленях и деловито извлекла руководство, свиток пергамента, перо и чернильницу. Вопрос о том, кто окажется его парой, даже не стоял. Пока слизеринцы обустраивались, Драко не заметил, как кабинет начал пополняться гриффиндорцами — чужая форма вплеталась в зеленое море мантий, заполняла пустоты за дальними столами. Он запретил себе выискивать ее среди мелькающих лиц. Не повернулся. Пэнси, напротив, мгновенно выхватила Веронику взглядом из толпы, обменялась коротким кивком с Дафной и тут же уставилась на Драко — выжидая, сканируя его лицо в надежде уловить хоть тень движения, хоть мимолетный проблеск в поиске карих глаз. Слизнорт выплыл из профессорского кабинета, неспешно прошествовал к своему столу и с привычной театральностью расположился за ним. — Доброе утро, мои дорогие ученики. — Он обогнул парту, опустился в кресло и обвел аудиторию благодушным взглядом. — Страница шестьсот семьдесят девятая. Амортенция высшей категории. Он выдержал паузу, точно смакуя значимость момента. — Амортенция, которую вы варили ранее, являлась самой обычной, широко распространенной версией. Концентрированная же амортенция — вещь весьма опасная. Неправильное приготовление способно привести к параличу либо безвозвратной утрате ясного рассудка. Кто скажет, каков механизм ее действия? Драко скользнул взглядом по ученикам, оказавшимся в поле зрения, едва заметно повернув голову. Пара рук взметнулась вверх. — Да, мистер Забини? — Слизнорт кивнул одному из любимейших своих слизней и расплылся в поощрительной улыбке. — Концентрированная амортенция сперва вызывает чувство эйфории при условии, что субъект желания находится поблизости. Спустя некоторое время — продолжительность зависит от магических сил объекта — желание начинает неуклонно расти. А насыщение субъектом, напротив, падает, что способно подтолкнуть объект к физическому воздействию ради получения очередной дозы эйфории. Проявляться это может в преследовании жертвы, навязчивых прикосновениях с целью удовлетворения, морально нестабильном поведении, — отчеканил Блейз. — Весьма исчерпывающе. Кто-нибудь добавит, какое именно негативное воздействие грозит самому объекту? Да, мисс… Поднялась девушка — слизеринка, русоволосая. Драко не удержал в памяти ее фамилию, но звали, кажется, Сиенна. — Как и сказал Блейз, в первую очередь — нестабильное поведение, перевозбуждение нервной системы, суицидальные и навязчивые мысли, обсессии агрессивного содержания. — Девушка говорила ровно, почти клинически, точно зачитывала статью из справочника, и, закончив, опустилась обратно за парту. — Замечательно, совершенно верно. — Слизнорт одобрительно огладил усы. — В годы Первой магической войны неоднократно фиксировались случаи применения этого зелья для получения сведений или целенаправленного сведения с ума высокопоставленных лиц. Концентрированная амортенция не просто пробуждает влечение — она выжигает способность отличать наваждение от реальности. Жертва перестает контролировать не только поступки, но и телесные реакции. Возникает мучительная, неутолимая потребность в близости — физической, тактильной, любой, — и с каждым часом без ответного контакта рассудок истончается, уступая место одержимости. Он выдержал паузу, обводя класс значительным взглядом. — Сегодня вы разобьетесь на пары и будете фиксировать всё, что с вами происходит. Чем быстрее приготовите антидот — тем меньший вред успеете причинить себе или напарнику. Уверен, наши возвращенные студенты достаточно окрепли магически, чтобы присмотреть за юными однокурсниками. Можете приступать. Я буду в учительской, позовете перед приемом. И обязательно разбейтесь на пары. И с парой приготовьте. И да… — он многозначительно поднял палец, — обязательно на крови. Так достигается наисильнейший эффект. Ученики потянулись к котлам; по кабинету поплыл знакомый тягучий аромат — еще бледный, не оформившийся, но уже цепляющийся за обоняние настойчивым обещанием. Загремели выдвигаемые ящики, зазвенели весы, зашелестели страницы руководств. Кто-то выкрикнул фамилию напарника через весь класс, кто-то, сшибая чужие сумки плечом, пробирался к свободному котлу. Пэнси уже деловито раскладывала ингредиенты, сверяясь с раскрытым на нужной странице фолиантом, и всем своим видом транслировала: вопрос решен, торговаться не о чем. Драко позволил себе наконец скользнуть взглядом по кабинету. Нашел глазами Веронику — та стояла в паре с подругой через два стола от них, склонившись над котлом, что-то негромко обсуждая, — и внутри отпустило, стало полегче. За соседним столом Блейз железной хваткой удерживал Тео за запястье, пока тот, дурашливо изогнув бровь, тянулся к ступке с лепестками шиповника явно не с кулинарными намерениями. Дафна, оказавшаяся в паре с Миллисентой, что-то вполголоса втолковывала напарнице, тыкая пальцем в раскрытый учебник. Пара гриффиндорцев за дальним столом уже успела поспорить о температуре нагрева, и их препирательства тонули в общем рабочем гуле. Почти все закончили одновременно, аккурат к звонку. Котлы исходили перламутровым свечением, воздух в кабинете сгустился от смеси индивидуальных ароматов, накладывающихся друг на друга причудливым многослойным шлейфом. Кто-то, придерживая готовый пузырек двумя пальцами, уже пробирался к выходу на обед — в их числе Вероника с подругой, мелькнувшие в дверях и растворившиеся в коридорном полумраке. — Ты закончил? — Пэнси заглянула в его котел, оценивая оттенок. — Да. Сейчас перелью в пузырек. Нужна капля твоей крови. Она с готовностью подалась вперед и, улыбаясь — той самой улыбкой, в которой всегда читалось «больше, чем просто напарница», — протянула безымянный палец. Драко коротко полоснул лезвием по подушечке и надавил над своим котлом. Алая капля сорвалась в перламутровую жидкость, и та на глазах перелилась в более густой, насыщенно-розовый цвет. То же самое он повторил со своей кровью над котлом Пэнси. Слизнорт появился ровно со звонком, обошел все столы, задерживаясь у каждого котла с дотошностью гурмана, снимающего пробу. Две пары он забраковал — состав оказался с погрешностью, — назначил неудачливым вареварам надзирать за остальными и явиться на дополнительное занятие. Когда проверка завершилась, Гораций велел всем разобрать пергаменты и перья. — Записывайте каждое ощущение, каждую перемену в самочувствии, — наставлял он, прохаживаясь между рядами. — Ваша задача — в трезвом уме зафиксировать, как именно тело отзывается на зелье, каков запас вашей выдержки и в какой момент контроль начинает сдавать. Это бесценный материал для анализа. Ученики поднесли пузырьки к губам. Примерно глоток концентрированной амортенции. Один за другим. Кто-то зажмурился. Кто-то выдохнул сквозь зубы. А потом дружно, торопливо загремели ингредиентами для противоядия. Кто-то негромко переговаривался, выжидая, пока зелье начнет действовать в полную силу; ученики сбивались в группки, чтобы сообща, в четыре руки, быстрее сварить антидот. Спустя каких-то десять минут по кабинету уже прокатывались нервные смешки и первые стоны — кто-то принимался ныть, кто-то хохотал над собственными, вдруг ставшими невыносимо острыми чувствами. Вероника с подругой обосновались в центре кабинета — то склонялись друг к другу, перешептываясь, то делали пометки в тетрадях, то вдруг порывисто хватались за руки и обнимались, искренне, тепло, снимая первое напряжение еще на начальном этапе действия зелья. Какая-то слизеринская парочка, не дойдя даже до полок со склянками, уже вжималась друг в друга, целуясь жадно, не разбирая, где чьи руки и чей выдох. Пэнси и Драко заняли самый крайний стол — дальний от всех, затененный стеллажами. Пэнси держалась уверенно, старалась не отходить от Драко ни на шаг и, как и он, что-то фиксировала на пергаменте. Драко писал быстро, отрывисто, точно боялся, что через минуту уже не сможет: «Первая волна — спустя десять минут. Легкое головокружение. Тепло внизу живота, растекается к паху. Пульс частит. Кожа горячая, будто с внутренней стороны натянута. Тянет смотреть на Пэнси — не могу отвести взгляд, в груди сжимается. Хочется ближе. Сопротивляюсь. Это не мое желание. Помнить: это не мое. Тело не слушается. Руки сами тянутся. От прикосновения к ней — дрожь вдоль позвоночника, внизу каменеет мгновенно. Это зелье. Держать контроль. Записываю — пальцы едва слушаются». — Так чем же пахла твоя амортенция? — Пэнси вскинула на него глаза; в зрачках уже плавилось что-то лихорадочное. — Это важно? — Да! — Она надула губы, щеки пошли алыми пятнами — то ли от зелья, то ли от нетерпения. — А ты расскажешь, чем пахнет твоя? — Драко улыбнулся ей — вымученно, краешком рта, но она приняла улыбку за приглашение. — Тобой, естественно. — Пэнси подалась вперед, в его еще не разомкнутые, но уже не сопротивляющиеся объятия. Драко подхватил ее, вжимая в себя, и усадил на край стола. Склянки испуганно звякнули, котел дрогнул. Ладони легли на ее бедра, сжали сквозь мантию — сильно, до короткого всхлипа с ее губ. Она тут же обвила его ногами, притягивая ближе, вминая в себя, и он почувствовал жар ее тела даже сквозь слои одежды. Его широкая спина надежно заслоняла ее от кабинета — для любого, кто бросил бы взгляд в их сторону.  — Я сварю нам... — выдохнул он, но голос сорвался в хрип, когда ее губы скользнули по его ключице, а зубы прихватили кожу над воротником, — ...две порции. И надо записать. Пэнси не слушала. Ее ладони скользнули ему под рубашку, ногти прочертили дорожки по бокам, по ребрам, впились в поясницу. Драко дернулся, вжался в нее снова — тело отзывалось раньше рассудка, предательски твердея, требуя большего. Пальцы на ее бедрах сжались до синяков. Он повел ладонями вверх, задирая мантию, забираясь под юбку, прошелся по горячей коже внутренней стороны бедра — Пэнси судорожно выдохнула и подалась навстречу.  Пальцы скользнули под резинку ее трусиков, раздвинули влажные, уже истекающие складки и медленно, до упора, погрузились внутрь — два пальца, до основания. Пэнси всхлипнула громко, начала заваливаться назад, но Драко всем корпусом вжал ее в себя, не давая упасть, и тут же накрыл ее рот своим. Поцелуй вышел жадным, глубоким, глотающим каждый стон. Пальцы двигались в ней — глубоко, ритмично, по самую костяшку, — и каждый толчок отдавался в его собственном паху болезненной пульсацией. Она стонала ему в губы, прикусывая их, царапала ногтями его запястье, пока он вжимался бедрами в край стола, потому что если бы вжался в нее — всё закончилось бы мгновенно. Губы Пэнси скользили по его губам, ресницы подрагивали, бедра двигались навстречу его руке, насаживаясь глубже, и в какой-то момент она выгнулась так, что Драко едва удержал ее весом собственного тела, чувствуя, как ее мышцы сжимаются вокруг его пальцев — часто, спазматически, до побелевших костяшек. Он чуть отстранился от ее губ, давая глотнуть воздуха, — и именно в этот момент, не оборачиваясь, он почувствовал это. Взгляд. Между лопаток. Жгучий, направленный точно в цель. Драко повернул голову ровно настолько, чтобы увидеть: Вероника смотрела прямо на него. Через весь кабинет. На его спину. На то, как ритмично, едва заметно двигалось его плечо. Смотрела секунду, не больше, — но он успел поймать ее карие глаза, прежде чем она отвела взгляд. Тело отреагировало мгновенно: стыд и возбуждение столкнулись где-то в паху ослепительной вспышкой. Мышцы свело. Драко замер на грани — пальцы всё еще в ней, ее мышцы всё еще пульсируют вокруг них, — и он едва не кончил прямо в брюки от одного этого взгляда. Переждал, не дыша, уткнувшись лицом в макушку Пэнси, пока горячая волна медленно отступала, оставляя после себя дрожь в коленях и тошнотворное осознание: она видела. Может, не всё — не его руку, не его пальцы, — но видела, как он двигался, видела ритм его плеча, видела, как вздрагивали бедра Пэнси за его силуэтом. И поняла. Не могла не понять. Он медленно, осторожно вытащил пальцы, поправил ее юбку, разорвал поцелуй. Пэнси обмякла в его руках, всё еще часто дыша, всё еще прижимаясь к нему всем телом. — Пэнси... — голос вышел хриплым, чужим, — держи себя в руках, прошу. Иначе я прямо здесь тебя трахну. Он отстранился — резко, выдирая себя из ее жара, из влажных складок, всё еще сжимавших его пальцы, из податливых бедер, обмякших на краю стола. Отошел к котлу на негнущихся ногах, чувствуя, как гулко колотится сердце, как ноет в паху, как дрожат пальцы над ингредиентами — те самые пальцы, еще влажные от нее. Заставил себя продолжить варить двойную порцию антидота, а перед глазами стоял ее взгляд — короткий, направленный точно в цель, и тут же ускользнувший. Студенты гомонили всё громче; где-то уже вспыхивала ругань — короткая, злая, тут же гаснущая под грузом общей задачи. Мир сузился до партнера и кипящего котла. Пэнси нервно накручивала прядь на палец, другой рукой что-то торопливо царапая на пергаменте. Драко тяжело выдохнул, встретил ее взгляд и коротко кивнул: вари. Та кивнула в ответ — без улыбки, сосредоточенно, — и склонилась над котлом. Сам он направился к Блейзу и Тео. Те притихли и напряженно, почти плечом к плечу, колдовали над общим варевом. Тишина между ними стояла такая плотная, что, казалось, ее можно потрогать. — Ну как вам? Хотеть друг друга? — Драко растянул губы в усмешке, но та вышла кривоватой. — Пошел ты нахуй, Малфой, — прорычал Тео, не поднимая глаз от руководства, и еще ниже склонился над страницей. — А ты как, Блейз? — Ужасно. Это… отвратительно. — Забини запнулся, уперся руками в столешницу, точно его шатнуло, и, переждав секунду, потянулся к блокноту. Быстро, отрывисто записал несколько строк. — Не отвлекай. Мне надо варить, иначе кучерявый пострадает. Он снова заскользил глазами по строчкам руководства — быстрее, чем того требовала осторожность. Драко засмеялся — негромко, с привкусом желчи, — а Тео помрачнел еще сильнее, явно жалея, что не вырвался из лап Блейза, которые теперь, под действием зелья, стали еще и желанными, и не встал в пару хоть с Милисентой. Вокруг все были заняты: молчали, перешептывались, помогали друг другу — кто-то пододвигал ингредиенты, кто-то придерживал котел, пока напарник помешивал. Драко прошелся по кабинету, нескольким ученикам подсказал точное количество ягод волшебной рябины. Тело ломило всё сильнее. Бешеное, животное желание тянуло обернуться и рвануть обратно, к Пэнси, вжаться в нее, забыться, — но он не оборачивался. Знал: справится. Сварит. Он дошел до центра, к столу Вероники, и разум словно замкнуло — короткий электрический сбой. — Как дела? У вас всё получается? Девушки обернулись к нему — раскрасневшиеся, взволнованные, со следами только что пережитого напряжения на лицах. — Мы почти закончили. И всё записали, — ответила подруга Вероники, поправляя выбившуюся прядь. — Вы хорошо справляетесь. Я проверю зелье?.. Может, познакомимся? — Драко перевел взгляд на незнакомку. — Я Кристэн. Он кивнул, поднял глаза — и увидел: у большинства зелье уже готово, в том числе у Пэнси. Котлы гасли один за другим, над ними поднимались тонкие струйки пара, ученики отступали от столов с облегчением на лицах. Драко кликнул Слизнорта и вернулся на рабочее место. Профессор неспешно двинулся по кабинету, обходил учеников, заглядывал в котлы, одобрительно кивал или хмурился, назначая повторную проверку. Те, чьё зелье не прошло проверку, обивали соседние столы, выпрашивая флакон — лишь бы избавиться от жуткого, выворачивающего нутро влияния амортенции. Последним ингредиентом антидота была слюна того, чья кровь использовалась прежде. Один за другим ученики подносили пузырьки к губам и пили — кто зажмурившись, кто с облегченным выдохом. — На сегодня ваши занятия окончены, — возвестил Слизнорт, оглаживая усы. — Я отпросил вас со следующих пар. Антидот не снимет воздействие мгновенно — примерно к вечеру чувства покинут вас полностью. Домашнее задание: описать, как именно действует антидот. Прозвенел звонок. Драко, бросив через силу пару слов компании Пэнси, направился к столу Вероники и Кристэн. Девушки собирали вещи — всё еще смущенные, с трудом встречающиеся друг с другом взглядами, явно переживающие отголоски наведенной близости. Кристэн первая заметила приближающегося Драко и пихнула Веронику локтем в бок — не сильно, но откровенно. — Вероника… Мы можем поговорить? — Драко уперся кулаками в столешницу и посмотрел прямо на нее. — Зачем? И о чем? — Она скользнула по нему взглядом — и тут же перевела его за плечо Драко. Он обернулся. За спиной стояла Пэнси. Недовольная. Услышавшая достаточно, чтобы желваки на скулах заострились, а глаза превратились в два темных лезвия. Не проронив ни слова, она толкнула его плечом и пошла прочь из класса — спина прямая, шаг чеканный. — Сомневаюсь, что получится, — бросила Вероника и ухмыльнулась — коротко, колко. — Я приду за тобой вечером. Поняла? Слова вышли злые, приказные. Драко ударил ладонями по столу так, что пустые колбы подпрыгнули и покатились, опрокидываясь, сталкиваясь друг с другом со стеклянным перезвоном. И двинулся за Пэнси. Кристэн проводила его спину долгим взглядом и, едва он отошел на безопасное расстояние, фыркнула: — «Я приду за тобой вечером. Поняла?» — передразнила она с той особенной интонацией, какой передразнивают только лучшие подруги. — Мерлин, какой напор. Прямо рыцарь в сияющих доспехах. Ты, смотрю, вся трепещешь. — Заткнись, Кристэн. — А что? Может, и мне кто-нибудь так стол перевернет? Очень романтично. — Она поправила на плече ремешок сумки и невинно улыбнулась. — Пойдем уже. Вечером жди гостя. Поняла? Вероника закатила глаза, схватила сумку и пошла к выходу. Кристэн — следом, продолжая ухмыляться.

𓆙𓆙𓆙

Драко свернул в подземелья, отсекаясь от остатков гомона, и, едва не сорвав гобелен с петель, влетел в свою комнату. Скинул мантию, рубашку, брюки — всё полетело на пол — и шагнул под горячие струи. Через пятнадцать минут стоял уже сухой, надушенный своим парфюмом — с нотками индийской конопли, как утверждал Тео. Вжикнула палочка — книги сиганули на полки, покрывало само расправилось на кровати, мантия с пола метнулась на вешалку. Драко вышел и двинулся в гостиную. Толкнул дверь и сразу увидел её. Пэнси сидела на низком диване у камина — там же, где всегда. Сколько он себя помнил — на этом самом месте. Спина прямая, нога на ногу, взгляд в огонь. Ждала. Всегда ждала. И было в этом ожидании что-то, что душило его похуже любого заклинания. Блейз и Тео вышли из коридора почти одновременно с ним. Блейз — с неизменной газетой, Тео — с вечной усмешкой, которая погасла, едва он заметил, как напряжённо Малфой двигается к девушке с каре. — О, — протянул Тео негромко, косясь на Драко. — Кажется, у кого-то сейчас будут проблемы. Пэнси поднялась. Глаза вспыхнули — голодные, тёмные, собственнические. Она смотрела так, будто он был её вещью, которую кто-то посмел взять без спроса. — Ну что? Поболтал как хотел? — Тебе какое дело? Он прошёл мимо, к камину. Блейз и Тео переглянулись и остались у входа — не вмешивались, но и не уходили. Свидетели. Зрители необъявленной казни. Пэнси засмеялась — истерически, звонко, на грани визга. — Да ты что? И давно ты трахаешься с этой гриффиндорской потаскухой? Драко остановился. Медленно повернулся. Огонь высекал на его лице рваные тени, и в этом свете оно казалось вырезанным из камня. — Что ты сказала? — Ты слышал! — Она шагнула ближе, сверля его взглядом, и в её глазах плескалась не просто ревность — что-то более тёмное, почти ритуальное. — Я вижу, как ты на неё смотришь! За завтраком, в коридорах, в библиотеке — ты таскаешься за ней как побитый пёс, вынюхивающий суку с течкой! Ты, Драко Малфой, наследник древнейшего рода, бегаешь за какой-то гриффиндорской швалью! Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Над тобой уже смеются! Надо мной смеются! Я должна слушать, как моего парня эта подстилка за хер водит, а потом он притащит мне в кровать её грязную заразу! Тео присвистнул — тихо, почти беззвучно. Блейз ткнул его локтем, но сам не отводил глаз. — Заткни пасть, — голос Драко прозвучал глухо, но воздух вокруг него стал ледяным. Пламя в камине на секунду присело, будто испугавшись. — А то что? — Пэнси усмехнулась зло, вызывающе, и этот оскал был страшен своей откровенностью. — Ударишь? Ну давай. Покажи, какой ты мужик. Ты же у нас сильный, да? Ты же Пожиратель Смерти. Ну так ударь женщину. Чего тебе стоит? Он сжал кулаки. Пальцы побелели. Но он молчал. — Вот именно, — она кивнула, будто подтверждая свою правоту, и голос её стал почти торжествующим. — Ты ничего не сделаешь. Потому что ты слабак, Драко. Всегда им был. С самого первого дня в Хогвартсе. Только прикрывался фамилией, деньгами и папочкой. А без них ты кто? Никто. Пустое место. Ты даже убить никого не смог, когда Тёмный Лорд приказал. И ещё смеешь после всего относиться ко мне по-свински. Это отвратительно — то, как ты, мальчишка, не можешь оторвать взгляд от неё в Большом зале. Ой, какие страсти, прямо роман. Дрянной, дешёвый, сопливый роман. Ой, и что у вас — любовь? Она-то сама хоть знает, что числится в любовницах? Тишина в гостиной стала абсолютной. Даже огонь перестал трещать. Блейз медленно сложил газету — аккуратно, пополам, потом ещё раз. Тео перестал улыбаться окончательно. На его лице проступило то редкое выражение, которое появлялось только в минуты настоящей опасности. — Ты закончила? — спросил Драко. Голос — тихий, ровный, страшный. — Нет, не закончила! — она шагнула вплотную, ткнула пальцем ему в грудь, и ноготь больно впился в ткань рубашки. — Я потратила на тебя годы. Годы своей жизни, Драко. Лучшие годы. Я сидела на этом чёртовом диване и ждала. Когда ты пропадал на заданиях — я ждала. Когда сходил с ума после Круцио — я ждала. Когда тебя не было — я приезжала в Мэнор. Почти каждый день. Твоя мать меня уже за родную считала. Я знала, куда ставить цветы, куда вешать мантию, я знала, где лежат твои зелья. А ты… ты вытворяешь такую откровенную хуйню, что у меня слов нет. Она перевела дыхание. Грудь вздымалась. Глаза горели — не слезами, а яростью, и эта ярость делала её почти красивой. Или это всё ещё не отпустила амортенция. — Я заслужила это, Драко? После всего, что я для тебя сделала? После всех лет, которые я в тебя вложила? Ответь мне. Заслужила? В гостиной стало так тихо, что слышно было, как потрескивают дрова в камине. Тео, кажется, даже дышать перестал. Драко смотрел на неё — спокойно, холодно, без тени эмоций. И это спокойствие было страшнее крика. — Ты правда хочешь ответ? — спросил он тихо. — Да. Хочу. Он выдержал паузу. Долгую. Такую, что воздух в комнате стал плотным, как вода, и каждому из присутствующих казалось, что они сейчас захлебнутся. — Ты вложила в меня годы? — повторил он медленно, и каждое слово падало в тишину, как камень. — Хорошо. Давай посчитаем. Сколько из этих лет ты была только со мной? А сколько — бегала к другим, как шалава, стоило нам только поссориться? Пэнси замерла. Глаза расширились. Что-то в них мелькнуло — то ли страх, то ли узнавание. — Что?.. — её голос сорвался до шёпота. — Ты думаешь, я не знаю? — он шагнул к ней, и теперь она отступила — впервые за весь разговор. — Думаешь, я слепой? Думаешь, до меня не доходили слухи? Каждая наша ссора — и ты уже в чьей-то постели. Утешаешься. Ищешь, кто погладит по головке и скажет, какая ты бедная и несчастная. Тебя даже не смутило припереться трахаться с Блейзом, когда я жил у него. Тео с широко раскрытыми глазами уставился на Забини. Блейз не шевельнулся. Лицо его оставалось непроницаемым. — А потом ты возвращаешься на этот диван или напрашиваешься на встречу в Мэноре, — продолжил Драко, — и делаешь вид, что ничего не было. Что ты верная. Что ты ждала. Ты не ждала, Пэнси. Ты заполняла паузы. Ты всегда их заполняла. Она открыла рот — и закрыла. Не нашлась. Впервые в жизни не нашлась. — Ты тратила годы? — он усмехнулся криво, зло, и эта усмешка была страшнее любого оскорбления. — На что? На ожидание на диване между чужими кроватями? Это ты называешь вложением? Это? — Ты точно так же делал, ты не был мне верен, я знаю… — начала она, но он перебил. — Нет. Я был. Я был верен. Всё началось с того дня, когда я аппарировал к Блейзу — ты помнишь тот день. — Он покачал головой, и в этом движении было что-то усталое, почти обречённое. — Ты никогда не была со мной. Ты была с идеей. С фамилией. С деньгами. С Малфоем, за которым можно спрятаться. Ты сама сказала — я прикрываюсь фамилией. А чем прикрываешься ты? Мной? Пэнси побледнела. Губы сжались в тонкую белую линию. На виске забилась жилка. — Ты… ты не имеешь права… — Имею. — Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни злости, ни торжества. Только усталая, выжженная правда. — Потому что ты сейчас стоишь и требуешь с меня долг за годы, которые сама же и потратила впустую. Я тебя не просил. Не просил ждать. Не просил приезжать в Мэнор. Не просил строить из себя невесту. Ты сама это придумала. Сама поверила. Сама нарисовала картинку — Малфой-мэнор, миссис Пэнси Малфой, приёмы, банкеты, — и теперь бесишься, что реальность не совпала с твоей сказкой. Ты думала, что все трудности переживутся и мы, как люди, прошедшие плечом к плечу, просто смиримся и останемся друг с другом. Она дрожала. Глаза блестели — не от слёз, от бешенства. От осознания, что каждое его слово — правда. — Ты конченый мудак, Малфой, — выдохнула она. — Ты даже не человек. Ты кусок льда. Ты… ты никогда никого не любил и не сможешь. Ты просто не способен. А эта твоя гриффиндорская подстилка — она поймёт. Рано или поздно поймёт, что спит с трупом. — Возможно. — Он не моргнул. — Но это будет куда лучше, чем быть с тобой. Она замахнулась. Пощёчина вышла хлёсткой, звонкой — звук разнёсся по гостиной, отразился от каменных стен. Голова Драко мотнулась в сторону, на скуле вспыхнул красный след. Он медленно повернул голову обратно. Посмотрел на неё. В глазах — ничего. Даже холода не было. Только пустота. — Ещё? — спросил он спокойно. — Или хватит? Пэнси тяжело дышала. Грудь вздымалась. Рука, которой она ударила, всё ещё была поднята — и медленно опустилась. — Ненавижу тебя, — прошептала она. — Так, как никого никогда не ненавидела. — Я знаю. — Ты сломал всё. Всё, что могло быть. Всё, что я строила. — Ничего и не было, Пэнси. — Он произнёс это почти мягко, и от этой мягкости становилось ещё больнее. — Ничего и не было. Мы оба это знали. Она отшатнулась, будто он ударил её в ответ. Покачала головой. — Катись к чёрту, Драко. Катись к своей гриффиндорской шлюхе. Но запомни: когда она тебя бросит — а она бросит, потому что такие, как ты, ломают всё, к чему прикасаются, — не приходи ко мне. Не приползай. Я больше не открою. Никогда. Она развернулась и пошла к женским спальням. Каблуки стучали по каменному полу — резко, зло, отрывисто. Дверь хлопнула — громко, со всей дури, так что витражи со змеями задрожали. Тишина. Драко стоял у камина. На скуле всё ещё горел след от пощёчины — багровый, рваный, — и в пляшущем свете пламени он казался клеймом. Внутри было пусто. Даже холод отступил. Тео молча таращился туда, где только что исчезла Пэнси Паркинсон. Блейз сунул газету под мышку и двинулся к камину, на ходу потирая виски. Никто не произносил ни слова — всё уже было сказано. Тео присвистнул — на этот раз громко, не сдерживаясь, — и звук разнёсся по гостиной, отразившись от тёмных витражей со змеями. — Ну нихуя себе, — выдохнул он, и в его голосе смешались изумление, восторг и что-то отдалённо похожее на гордость. — Малфой, я, конечно, всякое повидал. Но чтобы ты так… Это было прекрасно. В смысле, чудовищно. Но прекрасно. — Тео… — устало бросил Драко, не оборачиваясь. — Не-не-не, погоди. — Тео выставил ладонь, будто останавливая невидимого собеседника. — Я должен это осмыслить. Ты только что сказал Пэнси Паркинсон — Пэнси Паркинсон, которая с четвёртого курса мнит себя хозяйкой этого факультета, — что она шалава. Что бегает по чужим постелям. В лицо. При мне. При Блейзе. Это исторический момент. Я запомню его навсегда. Мои внуки будут спрашивать: «Дедушка Тео, где ты был, когда Малфой наконец высказал Пэнси всё?» — и я им скажу: «Я был там. Я видел это собственными глазами». Блейз молча опустился в кресло у камина, закинул ногу на ногу — всё с той же ленивой, почти кошачьей грацией, которая никогда ему не изменяла. Посмотрел на Драко — спокойно, изучающе, тем взглядом, который не требовал ответа, но и не позволял его избежать. — Садись, — сказал он негромко, и это прозвучало не как приглашение, а как врачебное предписание: ты ещё держишься, но лучше присядь, пока не рухнул. Драко выдохнул — длинно, с присвистом, — и опустился в кресло напротив. Тео плюхнулся на диван, тот самый, где только что сидела Пэнси, и демонстративно ощупал обивку ладонью, будто проверяя температуру. — Ещё тёплая, — сообщил он с видом естествоиспытателя, наткнувшегося на редкий феномен. — От ненависти. Или от ярости. Или от того, что она тут час просидела и ждала. Знаете, есть такой раздел магической науки — изучение остаточных эмоциональных следов на предметах. Вот здесь, — он похлопал по обивке, — целая диссертация. — Тео, — осадил Блейз с той неповторимой интонацией, которую использовал раз в месяц, когда болтовня переходила в откровенный перебор. — Всё, молчу. — Тео поднял руки и сделал жест, будто запирает рот на невидимый замок. Повисла пауза — та особенная, вязкая, какая бывает только после ссоры, когда все слова уже сказаны, а осадок ещё не осел. Блейз смотрел в огонь и молчал. Драко смотрел в пол и молчал. Тео переводил взгляд с одного на другого и явно боролся с желанием что-то ляпнуть. Проиграл он эту борьбу быстрее, чем обычно. — Ты как? — спросил Блейз наконец, опередив Тео на долю секунды. — Нормально. Давно надо было. — Согласен, — кивнул Блейз. — Она годами это заслуживала. И ты не сказал ничего, что не было бы правдой. Но, Драко… — он сделал короткую паузу, подбирая слова, — ты вообще понимаешь, что вы устроили на зельеварении? Драко поморщился и откинулся в кресле, запрокинув голову. — Блейз, не начинай. — Я не начинаю. Я констатирую. Вы с Пэнси трахались прямо в кабинете. Я видел. Не хотел видеть, но видел — ты знаешь, я всегда замечаю такие вещи. И это видел не только я. Я внимательный, но наверняка кто-то ещё успел заметить, чем вы там занимались за вашим столом. Драко скривился, провёл ладонью по лицу и глухо ответил: — Вероника видела. Это точно. Блейз поднял бровь, но промолчал, давая ему продолжить. — Я поймал её взгляд. Она смотрела прямо на меня. Совсем недолго — секунду, может, две, — но этого хватило. Она всё поняла. Что бы она там ни разглядела, она поняла достаточно. Тео присвистнул уже тише — без шутовства, скорее озабоченно. — Ну… пиздец. — Именно, — сухо подтвердил Драко. Блейз задумчиво потёр подбородок. — Тогда тебе стоит кое-что учесть. Все остальные в кабинете были под амортенцией — заняты собой, своими партнёрами, своими ощущениями. Им было не до тебя. Кто-то, может, и бросил взгляд, но вряд ли кто-то разглядывал детали. А вот Вероника — другое дело. Если она смотрела достаточно долго, чтобы ты это заметил, значит, она видела осознанно. Не просто скользнула глазами — зафиксировала. — Она видела, — повторил Драко глухо. — Я знаю. — И ты после этого подошёл к ней и назначил встречу на вечер, — уточнил Тео. — При Пэнси. — Тео, — предостерёг Блейз. — Я не осуждаю! — Тео поднял руки. — Просто пытаюсь восстановить хронологию. Сначала ты при всём классе лапаешь одну, потом при ней же зовёшь на свидание другую. Это… впечатляющая последовательность. Не в хорошем смысле. — Я уже понял, — процедил Драко. Блейз откинулся в кресле, скрестил руки на груди и посмотрел на друга тем самым долгим, оценивающим взглядом. — Главное теперь — не наделать ещё больших глупостей. Ты идёшь к Веронике вечером — твоё дело. Но помни: она видела. И если ты думаешь, что она не сделала выводов, ты ошибаешься. — Я знаю, — повторил Драко. — Я сам виноват. — Именно. Поэтому, когда пойдёшь к ней, не пытайся оправдываться. Оправдания только всё испортят. Просто будь честным. Насколько сможешь. Драко усмехнулся — криво, но уже не зло. — Ты говоришь прямо как мой личный консультант по отношениям. — Кто-то же должен. Тео явно не подходит на эту роль. — Эй! — возмутился Тео. — Я отличный консультант! Просто у меня узкая специализация. Драко поднялся. Постоял секунду, глядя в огонь, — пламя всё ещё плясало на углях, и в его свете комната казалась почти мирной, — потом повернулся и пошёл из гостиной. У выхода в коридор остановился, не оборачиваясь, и сказал тихо: — Спасибо. — За что? — спросил Блейз. — За то, что вы есть. И скрылся в проёме. Тео проводил его взглядом, после чего медленно, как в трансе, повернулся к Блейзу с выражением человека, только что ставшего свидетелем чуда. — Он что, только что сказал нам спасибо? Вслух? — Да. — Я запомню этот день. Я внесу его в семейные хроники. Я… Блейз, ты понимаешь, что это первый раз за… А где Пэнс? О Мерлин… — Я понимаю. — Блейз потянулся за газетой, которую так и не дочитал. — Иди спать, Тео. — Но… — Иди. Спать. Тео фыркнул, но поднялся. И уже на пути к спальням пробормотал: — «Спасибо за то, что вы есть». Малфой. Сказал. Нам. Спасибо. Мир сошёл с ума.

𓆙𓆙𓆙

Теперь стало по-настоящему неприятно. От мысли, что он не сдержал порыва, мутило. Драко побрёл по замку, выжидая отбой, и мысленно проговаривал речь, которую скажет Веронике. Перебирал слова, отбрасывал, снова складывал — и так по кругу. Они не в отношениях, он в принципе не обязан оправдываться. Он вполне спокойно может трахаться с другими и ей не запрещает. Но всё равно — состояние не из лучших. А от мысли, что кто-то касается её так же, как он сегодня касался Пэнси, и он бы это увидел, кровь вообще закипела. За пятнадцать минут до отбоя он двинулся в сторону гриффиндорских спален. — Эй, парень, да ты… — обратился он к какому-то мальчишке, быстро его обогнавшему и продвигавшемуся к портрету Полной Дамы. — Да? — ответил тот, поправив чёлку. — Я зайду с тобой. — Нельзя, наверное. — Да мне плевать. Я зайду, заберу девушку и уйду. Малфой переступил порог гостиной Гриффиндора. Здесь было тепло, пахло деревом, воском и сладостями. В огромном камине потрескивали поленья, отбрасывая рыжие отсветы на глубокие кресла и диваны из тёмно-красной кожи, расставленные по коврам с витиеватыми узорами. Тяжёлые бархатные шторы цвета спелой вишни были почти задёрнуты. В подземельях Слизерина всегда царила прохлада, и студенты их факультета давно считали её нормой, но тут было иначе — теплее, живее, уютнее. Кристэн увидела его сразу — она сидела на диване лицом к двери, а перед ней, спиной ко входу, сидела Вероника и не видела вошедшего. — Вероника, твой альфа тут. Вероника обернулась через плечо, едва не пролив чай на колени. Чашка дрогнула в пальцах. Она не ждала его — не сегодня, не после всего, что случилось на зельеварении, не после того, как Пэнси смотрела на неё через весь кабинет с таким видом, будто прикидывала, какое проклятие подойдёт лучше. Драко уже шагал к ней. В полумраке гостиной, подсвеченной только камином да парой догорающих свечей, он казался выше, резче, опаснее. Народу было немного — человек пять-шесть, разбросанных по креслам и диванам, — и каждый сделал вид, что очень занят. Кто-то уткнулся в книгу, не перелистывая страниц. Кто-то слишком пристально изучал огонь. Пара дружков Маркуса, сидевших у дальнего окна, переглянулись и бесшумно скрылись за поворотом. Кристэн поставила чашку на столик и выпрямилась. Медленно, как кошка, почуявшая чужака на своей территории. — Спокойно, — шепнула Вероника, хотя сердце заколотилось где-то у горла. Он опустился перед ней на корточки — Малфой, наследник древнейшего рода, на коленях перед гриффиндоркой в полупустой гостиной, — и заглянул в лицо. От него пахло дымом, индийской коноплёй и чем-то ещё — тревогой, может быть, или злостью, которую он не успел до конца запрятать. — Вероника, пойдём. Нам надо поговорить. Она смотрела на него и видела: что-то произошло. Не на уроке — после. След на скуле, которого не было днём. Глаза — как у человека, который только что перешёл черту и сам ещё не понял, в какую сторону. — Мы можем тут поговорить, Малфой. Он не ответил. Просто взял её за запястье и встал, увлекая за собой. Вероника едва успела переставить ноги, вторая рука плеснула чаем на блюдце. Кристэн обогнула их прежде, чем Вероника успела моргнуть. Встала в проёме. Кончик палочки упёрся Драко в лицо — ровно между глаз. — Слышишь, блондиночка, мне всё равно, кто ты. Отпусти её. Она не сказала, что хочет с тобой идти. Голос — ровный, почти ласковый, но палочка даже не дрогнула. Вероника вдохнула. Чай был травяной — ромашка и мята, — и последний глоток ещё теплился на языке. Она поставила чашку мимо блюдца, шагнула вперёд и встала между ними. Подняла руку — кончик палочки ткнулся в ладонь. — Спасибо, но всё в порядке. Пожалуйста — те, кто будут спрашивать, где я, ответь, что ушла говорить про экзамен со Слизнортом. Ты знаешь, кто будет спрашивать. Я надеюсь на тебя. Кристэн перевела взгляд с Малфоя на подругу, задержалась на секунду дольше, чем требовалось, — и опустила палочку. — Если что — я его прокляну, — сказала она буднично, возвращаясь к дивану и подбирая свою чашку. — И чай допью. Ромашка, между прочим, остывает. Драко не дал Веронике обернуться. Потянул за собой, и она пошла — сквозь красноватый полумрак, мимо чужих взглядов, притворявшихся, что их нет. Полная дама закрыла проход, и они двинулись в сторону слизеринских подземелий. — Куда ты меня ведёшь, Драко? Тот молчал. Они спустились в Большой зал — пустой, гулкий, с догорающими факелами, — прошли через проход в крыло Слизерина, спустились по ступеням и повернули за угол, за которым висел гобелен. Драко поднял его, и Вероника ушла вперёд. Через десять шагов она остановилась перед дверью. — Арканум, — произнёс Малфой за её спиной, и дверь отворилась. — Ко мне. Я привёл тебя. Проходи. Вероника с опаской вошла, за ней последовал Драко, и дверь с щелчком закрылась. Комната обняла их тишиной — глухой, вязкой, какая бывает только глубоко под землёй, куда не долетают ни шаги студентов, ни сквозняки из Большого зала. Камин пожирал поленья, и рыжие отсветы плясали на тёмных дубовых балках под потолком — старых, потемневших от времени, с грубой резьбой по краям, хранивших запах смолы и дыма. Они поскрипывали едва слышно, будто переговариваясь с огнём. Балки выхватывали из мрака массивное резное изголовье кровати — тёмное дерево, отполированное годами до мягкого маслянистого блеска. Подушки были чуть смяты, тяжёлое покрывало приглушённых серо-коричневых оттенков хранило складки, будто кто-то поднялся с него совсем недавно. Неровные плиты пола, между которыми проглядывал песок, гасили шаги. Воздух был сухим и тёплым — прогретым, жилым, с лёгкой горчинкой догорающих дров. По обе стороны от кровати темнели деревянные тумбы, на них в кованых подсвечниках мерцали свечи, и тени от пламени дрожали на каменных стенах, смягчая их грубую кладку. Слева угадывалась низкая дверь с железными петлями, справа, за плотной тёмной шторой, пряталось узкое окно. Мутноватое стекло в толстых свинцовых переплётах выходило прямо в чёрную воду Чёрного озера — ледяную, безмолвную, бесконечную. Если приглядеться, в глубине проплывало что-то бледное и бесшумное, и казалось, что сама комната висит в этой толще, как старый корабельный трюм, вросший в подводную скалу. На каминной полке, рядом с оплывшими свечами, лежала стопка пожелтевших писем, перевязанных выцветшей лентой. В углу, у окна, притаился сундук с потемневшей фурнитурой — дубовый, окованный железом, с выцветшим гербом на крышке. На полу — ковёр с геометрическим узором, почти стёршимся, но здесь, у огня, было тепло, и холод камня не чувствовался. Пахло деревом, воском и чем-то едва уловимым — сандалом, можжевельником, старой кожей, — и этот запах был таким же частью комнаты, как балки, как камин, как чёрная вода за окном. — Вероника, — начал Драко. — Зачем ты меня притащил? Решил добить тем, что не успел сказать при Пэнси? — Помолчи. Дай объясниться. — О, объясниться! — она коротко рассмеялась, и смех этот был сухим, как треск льда под ногой. — Ты, Малфой, перепутал адресатов. Объясняться надо перед той, кого ты сегодня пальцами драл при всём классе. Я тебе не жена, не невеста и даже не любовница. Мне твои оправдания без надобности. — Я не оправдываюсь, — процедил он, и желваки заиграли на скулах. — И уж точно не перед тобой. Мне плевать, что ты там себе напридумывала про нас с Пэнси. — А мне плевать, что ты там делал с Пэнси! Трахай её, женись на ней, нарожайте маленьких слизеринских гадюк — меня это не касается! — Тогда какого чёрта ты бесишься? — Я не бешусь! — рявкнула она. Он усмехнулся — криво, зло. — Ну да, конечно. Именно поэтому ты стоишь тут и орёшь на меня. Потому что тебе всё равно. — А ты не ори в ответ, если такой спокойный! — Я не спокойный! — он почти выплюнул это, и они оба замерли на секунду, тяжело дыша, глядя друг на друга через полоску дрожащего от камина воздуха. — Тогда чего ты хочешь? — в её голосе сквозь ярость прорезалась усталость. — Зачем ты меня сюда приволок? Мы будем гулять по Хогвартсу за ручку? Я буду сидеть с твоими друзьями и обниматься с тобой у всех на виду, как твоя Пэнси? — Да хоть к Мерлину моих друзей, хоть к Мерлину Пэнси! Я не про них спрашиваю. Я про тебя. Про нас. Про тот вечер в Питт-на-Форде, когда ты решила, что можно просто слить всё в унитаз и притвориться, будто ничего не было! — А что там было, Малфой? Ты мне что-то обещал? Слова давал? Кольцо на палец надел? Нет. Ты просто был рядом в тот вечер. И я была. И всё. Остальное — твои фантазии. — Мои фантазии? — он горько хохотнул. — А то, что ты специально подставилась Маркусу, чтобы он от тебя отвалил, — это тоже мои фантазии? Ты себя сожгла, Вероника. Просто чтобы к тебе потеряли интерес. Ты хоть понимаешь, как глупо это выглядит? — Это не твоё дело! — А по-моему, очень даже моё! — он схватил её за плечи, не сильно, но крепко, не давая отстраниться. — Ты смотришь на меня так же, как я на тебя. И мне надоело. Надоело, что ты строишь из себя ледяную королеву, которой всё равно. Тебе не всё равно. Ты злишься. Ты ревнуешь. Ты хочешь меня — и бесишься от этого. Ну так скажи. Скажи прямо. Она вырвалась, отступила на шаг, тяжело дыша. В глазах блестело что-то, чего он не видел раньше, — не слёзы, а чистая, обнажённая ярость пополам с желанием. — Да пошёл ты, Малфой. — Уже. Он не стал ждать, пока она передумает. Просто шагнул вперёд, сгрёб в охапку и впился в её губы — жёстко, требовательно, забирая себе всё: и её злость, и её сопротивление, и её желание. Она ответила сразу — так же грубо, так же жадно, — и пальцы её вцепились в его рубашку с такой силой, что ткань затрещала. Они оторвались друг от друга только чтобы вдохнуть. Постояли, прижавшись лбами, тяжело дыша. — Останься, — прошептал он. Она молчала, не открывая глаз, наслаждаясь внезапной и грубой близостью. Его пальцы уже скользили по её плечам, стаскивая мантию — тяжёлая ткань с шелестом упала на пол. Ладони вернулись к её телу, стянули с плеч белую мягкую кофту, обнажая плечо, и он припал к горячей коже губами, оставляя влажный след. От дыхания становилось прохладно — контраст обжигал. Стянул с себя мантию, и её пальцы тут же заскользили по пуговицам его рубашки. Он подхватил её за бёдра, оторвал от пола и понёс к кровати, уронил на покрывало. — Ты останешься сегодня со мной? Она посмотрела ему в глаза, и в этом взгляде было всё — желание, страх, согласие, молчаливое «да», которое губы не осмелились произнести. Он расстегнул рубашку, стянул брюки. — На подушки! Девушка скинула лоферы на пол и скользнула вверх по кровати, к изголовью, приподнялась на локтях, глядя на него. — Раздевайся, — приказал он снова, снимая нижнее бельё и оставаясь полностью голым. Она расстегнула последние пуговицы и осталась в нежно-розовом нижнем белье и чёрных гольфинах. Он смотрел, как она двигается, смотрел на простой, но до дрожи привлекательный комплект, на бюстгальтер, который ей, в сущности, не нужен. С её размером груди можно ходить без него — и это выглядело бы эстетично, не вульгарно. Он решил, что обязательно изменит это. Опустился на кровать и двинулся к ней. Внутри всё разрывалось. Он хотел, чтобы она была его — целиком, без остатка, без этих её «мне всё равно» и «это не нужно». Хотел стереть это спокойное, взрослое, чужое выражение с её лица, хотел, чтобы она смотрела на него так же жадно, как он на неё. Он видел в ней то, чего у него не было, то, что не смог получить когда-то, — ту, которую страстно желал. Но она не хотела быть игрушкой — ещё одной девочкой Малфоя, которую можно посадить на диван к его друзьям, обнимать на виду, а потом бросить. Она знала: он не тот человек, с которым можно прожить жизнь. Знала — и всё равно ответила на поцелуй. Всё равно смотрела сейчас этим взглядом. Всё равно осталась. Он навис над ней, упёрся руками в подушки по обе стороны от её головы. — Я не знаю, что тебе сказать, чтобы ты поверила, — произнёс он хрипло. — Но я хочу, чтобы ты была здесь. Она протянула руку и коснулась его скулы — той самой, где какое-то время назад горел след от пощёчины Пэнси. — Ты сам не знаешь, чего хочешь, Драко. — Сейчас — знаю, — ответил он. И поцеловал её. Медленно, глубоко, давая распробовать себя и одновременно пробуя её. Она отвечала — податливо, но не покорно, пока ещё на равных. Он оторвался от её губ и повёл ладонями вниз — по плечам, по рёбрам, по животу. Зацепил пальцами резинку трусиков и стянул их. Она помогла — приподняла бёдра, — и влажная ткань скользнула по ногам, оставшись где-то в ногах вместе с гольфинами. Он не стал их снимать. Ему нравилось, как эти чёрные полоски обтягивают её икры. Развёл её колени и опустился между ними. Провёл пальцами по влажным складкам — медленно, изучая, — а потом погрузил два пальца внутрь, до костяшек. Она всхлипнула и подалась бёдрами навстречу. Его большой палец остался снаружи, на клиторе — он надавил, одновременно двигая пальцами внутри, и она вскрикнула громче. Он накрыл её низ живота ладонью свободной руки и надавил — плотно, глубоко, — не прекращая движений пальцами и не убирая большого пальца с клитора. Тройное давление заставило её заметаться по простыне: бёдра задвигались в его ритме, пальцы вцепились в его запястье. — Вот так, — прошептал он, продолжая толчки пальцами, надавливая на клитор и не убирая ладонь с живота. — Чувствуешь? Она не ответила словами — только застонала, часто задышала. Он довёл её почти до края и остановился. Вытащил пальцы. Убрал руку с клитора. Она всхлипнула от потери. — Не сейчас, — сказал он. — Со мной. Он стянул с неё бюстгальтер — не расстёгивая, просто потянул вниз, и тонкая ткань скомкалась на животе. Провёл ладонями по освобождённой коже — по рёбрам, по груди, по плечам, — а потом положил руку ей на горло. Не сжал — просто дал почувствовать вес. Она замерла. В расширенных зрачках плясало пламя камина. Он вошёл. Одним толчком, до конца. Она выдохнула — резко, сдавленно — и зажмурилась, привыкая к наполненности. Он дал ей секунду, не больше, и начал двигаться. Медленно, глубоко, с каждым толчком продвигаясь чуть дальше, растягивая её, заполняя целиком. Его ладонь всё ещё лежала на её горле. Теперь он сжал — не сильно, но ощутимо. Перекрыл воздух ровно настолько, чтобы по краю сознания поплыли тёмные искры. Её губы приоткрылись, спина выгнулась. Он ослабил хватку — она судорожно вдохнула. Сжал снова, уже плотнее, и продолжил двигаться, задавая ритм: толчок — давление, толчок — свобода. Она под ним плыла: глаза то закрывались, то распахивались, пальцы то царапали его спину, то сжимали простыню. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как бьётся пульс под его большим пальцем, как каждый вдох даётся ей с трудом — и как сильно она этого хочет. Он вошёл глубже и замер на пару секунд, давая ей прочувствовать его целиком. Её ноги обвили его бёдра, притягивая ближе. Гольфины скользнули по его коже. Он толкнулся снова — размеренно, мощно, — и она застонала в голос, уже не сдерживаясь. Так продолжалось долго. Он не ускорялся — держал темп, мучая её этой медлительностью, этим постоянным скольжением на грани. Каждый раз, когда она была готова сорваться, он замедлялся, ослаблял хватку на горле, давал ей вдохнуть — и начинал снова. Он хотел, чтобы она запомнила каждый толчок, каждый спазм, каждую секунду этого подчинения. Наконец он решил, что хватит. — Теперь ты, — выдохнул он и перевернулся на спину, увлекая её за собой. Она села на него сверху, ещё не понимая до конца, что делать. Её ладони упёрлись в его грудь, бёдра замерли. Он дал ей пару секунд — просто почувствовать себя в этой позе, ощутить, как глубоко он сидит в ней под этим углом. А затем его большой палец лёг на её клитор. — Двигайся, — приказал он. Она начала неуверенно — маленькими, пробными движениями. Его палец не отрывался от клитора, скользил вместе с её движениями, усиливая каждое скольжение, каждый наклон бёдер. Вторая ладонь легла на её бедро, направляя, задавая амплитуду. Постепенно она поймала ритм и задвигалась увереннее: вперёд-назад, насаживаясь глубже, находя угол, от которого у неё самой перехватывало дыхание, — а его палец всё так же оставался на месте, не давая ей забыть о себе ни на секунду. Он смотрел на неё снизу: растрёпанные волосы облепили лицо, грудь двигается в такт, пальцы впиваются в его живот. Чёрные гольфины заскользили по простыне, когда она подалась вперёд. Бюстгальтер всё ещё был скомкан на животе — он мельком подумал, что это самое эротичное, что он когда-либо видел. Она двигалась всё быстрее, всё отчаяннее, и он чувствовал, как внутри неё нарастает напряжение. Его палец надавил на клитор сильнее — и она сорвалась. Запрокинула голову и кончила с громким стоном, сжимаясь вокруг него часто и сильно. Он не убирал пальца — держал, пока её дрожь не начала стихать, пока последние спазмы не отпустили её тело. А потом перехватил контроль. Его ладони жёстко обхватили её бёдра снизу. Он приподнял её — почти до конца вышел — и резко опустил обратно. Она охнула, вцепилась в его предплечья. Он повторил: поднял, опустил, поднял, опустил, — насаживая её на себя в своём темпе, быстрее и жёстче, чем она двигалась сама. Её голова упала ему на плечо, тело обмякло, полностью подчиняясь его рукам. Он чувствовал, как она всё ещё пульсирует вокруг него после оргазма, и это сводило с ума. Он кончил, вжав её в себя до упора, и замер. Уткнулся лицом в изгиб её шеи, чувствуя, как его собственная дрожь переходит в её дрожь и обратно.

𓆙𓆙𓆙

Веронику разбудили глухие всплески воды за стеной — ритмичные, тяжёлые, будто что-то большое ворочалось в глубине Чёрного озера. Она провела ладонью по простыне, нащупала жёсткое, непривычное и поняла разом: это не общая женская спальня Гриффиндора. Не её кровать, не её подушка, не её запах. Резко села. Огляделась. На тумбочке часов не было — только оплывшая свеча в кованом подсвечнике. Часы нашлись на письменном столе в углу, она метнулась к ним босиком, холодея от цифр. Десять минут до Истории. Десять минут, чтобы добежать из подземелий Слизерина до кабинета Биннса. Она заметалась по комнате, судорожно натягивая одежду. Юбка, кофта, гольфины — всё вперемешку, всё не в том порядке. Пальцы не слушались, пуговицы выскальзывали. И посреди этого хаоса её накрыло холодной, отрезвляющей мыслью: она не помнила, какое заклинание он использовал. Контрацептивное. То самое, которое произносят после. Драко что-то шептал ей в висок, когда она уже уплывала в сон, — но что именно? Она не помнила. Совершенно. — Уже проснулась? Малфой вышел из душа — полотенце низко на бёдрах, мокрые волосы зачёсаны назад небрежно, пальцами, — и прислонился плечом к дверному косяку. От него пахло паром и тем самым парфюмом с индийской коноплёй. Вид у него был до отвращения довольный. — У меня через десять минут История, мне нужно бежать. — Да, конечно. Я как раз собирался тебя будить. Хорошего дня. Он наблюдал, как она носится по комнате — пчела, попавшая в банку, — на ходу заправляет кофту, прыгает на одной ноге, натягивая лофер. Добралась до двери, рванула ручку, обернулась на секунду. — И тебе, — выдохнула громко, с порога, и захлопнула за собой дверь. Драко должен был явиться в Мэнор с утра. Он собрался быстро, вышел из подземелий, пересёк пустой двор и у границ Запретного леса аппарировал в графство Уилтшир. В кабинете отца было сумрачно, пахло старой кожей и огневиски. Люциус стоял у окна, заложив руки за спину. — Новые приспешники, новобранцы практически не знакомы и не принимают всех правил Пожирателей смерти. Нужно с этим что-то делать, иначе… — Ты ничего не сделаешь с этим, — перебил Драко, проходя к столу. — Без Тёмного Лорда это не имеет никакого смысла. Люциус хотел возразить, но сын продолжил: — И у нас нет необходимости оставлять всё в первозданном виде. Из Священных двадцати восьми остались крохи. Лишь новички, полукровки в третьем поколении. — Он усмехнулся. — Сам посуди: кто остался? Нотт и Забини — уверяю, совсем скоро испачкают кровь. Гойл, как и его отец, придерживается правил, но ты его видел? Без отца он не имеет никакой власти. Для меня он рядовой, такой же, как все остальные. Яксли, Кэрроу, Мальсибер — не могут выходить в люди. Ну и, конечно, лучший мой игрок — Вейн. Но, хочу напомнить, он полукровка. — Что ты предлагаешь? — выдохнул Люциус, поднял бокал с огневиски и сделал глоток. — Действовать по ситуации. Ряды пополняются, мы — оппозиция. Остаётся лишь составить основные документы. Драко выдержал паузу и принялся загибать пальцы: — Манифест — торжественное обращение с изложением политических взглядов и целей. Платформа — краткое изложение главных идей и планов. Программа — полный план действий и законов, которые оппозиция хочет принять. Ультиматум — список жёстких требований с точным сроком и угрозой протеста при отказе. Петиция — коллективное прошение или список требований к власти. — Ты будешь этим заниматься? — Люциус отставил бокал и пристально посмотрел на сына. — А что насчёт мировой арены и близлежащих государств? — Очевидно, Волан-де-Морт набрал сторонников — или тех, кто согласен хоть с чем-то, — и мы обязаны поддерживать их так же, как они поддерживали его в годы Первой и Второй магической войны. — Драко поморщился. — Хотя часть отпала после того, как какой-то мальчишка его уничтожил. — Мне надо подумать. Над всем этим. — Люциус потёр переносицу. — Над тем, что если мы выходим в оппозицию — нам нужно лицо. Которое можно показать Министерству. Которое сможет представлять интересы. — У меня есть пара человек на примете. — Да-да, конечно, я подумаю о них. — Люциус закивал, но мыслями был уже где-то далеко. Потом поднял глаза на сына и голос его сделался жёстче: — Не забудь про свои обязанности. Следи за новичками, тренируй их и наказывай при провинности. Никаких послаблений. Даже если мы решим уйти в оппозицию, а не в… — он поднял пальцы, изображая кавычки, — «революционный культ».