Часть 22. Кровля и стены.

𓆙𓆙𓆙

Солнце только начало заливать рынок «Булл-Ринг» у церкви Святого Мартина, когда они вошли. Рынок гудел. Это был самый настоящий, приземлённый Бирмингем — без глянца «Селфриджес», без стеклянных витрин и чешуйчатых стен. Здесь царила другая эстетика: длинные ряды ярко-синих металлических прилавков с навесами, за которыми суетились продавцы. Воздух пах свежей зеленью, рыбой и жареным луком от фургончиков с едой. Где-то в конце ряда мужик в заляпанном фартуке громко выкрикивал цены на клубнику, перебивая соседку, которая предлагала три миски помидоров за фунт. Проходы между лотками были забиты людьми — кто-то тащил тележки, кто-то щупал авокадо, кто-то торговался, размахивая пакетами. Вероника шла чуть позади, пока Полли выбирала лосося. Они остановились у одного прилавка — того, что в середине ряда, где рыба лежала на толстом слое колотого льда. Старушка с седыми волосами и большим носом ловко перекладывала куски на весы, что-то нахваливая высоким голосом. — Свежайший, милая, сегодня утром привезли, — продавщица кивнула Полли. — Глаза посмотри — ясные, жабры красные. Хороший лосось. Полли наклонилась, присмотрелась. Чуть прикусила губу — вся сосредоточенная, аккуратная. — Два кило, — сказала она. — И голову тоже заверните. — На суп? — старушка улыбнулась, заворачивая рыбу в вощёную бумагу. — На чаудер, — поправила Полли. — Муж любит погуще. Продавщица кивнула, ловко перетянула свёрток бечёвкой и протянула Полли. — Двенадцать фунтов, дорогая. Полли отсчитала мелочь, улыбнулась — легко, по-девчоночьи — и забрала пакет. Вероника смотрела на мать и думала о том, какая та странная. Полли была аккуратно сложена и уверена в себе, но при этом вела себя так, будто ей всё ещё шестнадцать. Её шутки, её манера наклонять голову, когда она слушает, её умение разговорить любого продавца за три минуты — будто она так и осталась подростком, которого заперли в теле взрослой женщины. И отец, кажется, любил её именно за это. — Вероника, — Полли обернулась, держа пакет с рыбой. — Зелень возьми, вон там, у старушки. Я пока за яйцами схожу. Она кивнула на лоток через два прохода — там другая продавщица, помоложе, раскладывала пучки петрушки, укропа и зелёного лука. Вероника отошла к ней. — Три пучка, — сказала она, протягивая деньги. — Вот эту возьми, — продавщица пододвинула самую свежую зелень, тёмно-зелёную, с упругими стеблями. — Вчера с грядки. Вероника кивнула, взяла пакет и уже собралась уходить, когда услышала за спиной знакомый голос. — Доченька, ты чего застыла? — Полли уже стояла рядом, заглядывая в лицо. — Всё нормально? — Да. Задумалась. Полли посмотрела на неё, прищурившись, но ничего не сказала. Только взяла за руку. — Пойдём. Хлеб ещё, и хватит. — Как вы с папой познакомились? — вдруг спросила Вероника. Они двинулись дальше, лавируя между людьми. Полли несла лосося, Вероника — зелень. — Мы тоже… — Полли запнулась. — В Хогвартсе. Я на пятом была, он уже заканчивал. — Вы же с разных факультетов. Как вы начали общаться? — Он мне очень нравился, — Полли улыбнулась. — Я активно за него болела на квиддиче. Мы с подругой растянули большой плакат с его фамилией. Он заметил. После матча подошёл и поблагодарил за такое фанатское рвение. Вероника улыбнулась, представив это. — Он был красив, безумно красив. Как и сейчас, — добавила Полли, и в её голосе не было ни капли иронии. — А когда вы полюбили друг друга? Полли помолчала. — Он закончил школу. Общение прекратилось. Он… — она замолчала на секунду. — Он делал дурные поступки. Общался не с той компанией. До меня доходили только слухи. Но он писал мне каждую неделю. Два года. А после моего выпуска пришёл к нам в дом и попросил у моего отца моей руки. Вероника вдруг сменилась в лице. — У нас в семье есть маглорождённые или полукровки? Полли остановилась. Долго смотрела на дочь, которая не отводила глаз от тротуара. — Это Малфоя интересует? — Нет. Меня. — Есть полукровки. Чистокровным наш род не считается. Полли зашагала быстрее, подходя к хлебной лавке. Магазинчик прятался между двумя рыбными рядами, но его выдавал запах — тёплый, дрожжевой, домашний. Витрина была запотевшей изнутри, за стеклом на деревянных стеллажах теснились буханки всех форм и размеров. Вероника толкнула дверь, колокольчик над головой звякнул тонко и приветливо. Внутри было тесно, пахло сдобой и ванилью. Полли сразу направилась к прилавку, где продавец в белом фартуке раскладывал свежую выпечку. — Доброе утро, — сказала Полли. — Доброе, — мужчина поднял голову. Ему было под шестьдесят, с седыми усами и красными щеками — типичный пекарь из тех, что встают в четыре утра. — Вам что сегодня? — Блумер, пожалуйста. — Полли указала на большую овальную буханку с косыми надрезами сверху. Продавец кивнул, ловко переложил её в бумажный пакет. — Ещё Уорбертонс возьму. Полли взяла с полки знакомую синюю упаковку — самый популярный бренд, который покупали все в Бирмингеме, потому что он был везде и всегда свежий. — И Ховис, Грэнери, — добавила она, беря коричневую буханку с цельными зёрнами, от которой пахло солодом и чем-то основательным, старым, британским. — И Кингсмилл, самый мягкий. Тони в школу, на сэндвичи. — Мальчик растёт, — продавец усмехнулся. — Сколько ему уже? Четыре? — Пять в сентябре, — ответила Полли. — А это ваша старшая? — он кивнул на Веронику. — Да. Из школы вернулась. — Из Франции, говорят? — он поднял бровь. — Дорогое удовольствие. — Дорогое, — ровно ответила Полли, не уточняя. Продавец собрал пакеты, назвал сумму. Полли расплатилась. — Сдачу оставьте себе, — сказала она. — Спасибо, миссис Глоувуд. Хорошего дня. — И вам, мистер Грейвз. Машина стояла в дальнем ряду, под тенью старого платана. Новый чёрный «Тойота Хайлендер» первого поколения — родители купили его сразу после рождения Тони, и за четыре года он ещё не растерял ни глянца, ни той сдержанной строгости, которая выделяла его среди остальных машин на парковке. В чёрном цвете этот внедорожник терял свою избыточную дружелюбность и выглядел почти по-министерски — цельный, массивный, с хромированной решёткой радиатора, которая ярко блестела даже в тени. Вероника открыла багажник, и они с матерью принялись раскладывать покупки. Пакеты с рыбой и курицей ушли в правый угол, хлеб — наверх, чтобы не помять, зелень и овощи пристроили сбоку. Полли действовала быстро, с той привычной эффективностью, которая появляется у матерей маленьких детей — всё разложить, ничего не забыть, ничего не повредить. Когда багажник закрылся, Вероника открыла переднюю пассажирскую дверь и скользнула на кожаное сиденье. Полли села за руль. В салоне пахло кожей и той лёгкой затхлостью, которая бывает в машинах, долго стоявших на солнце. Вероника откинулась на широкое кресло, провела пальцем по мягкой обивке. Внутри «Хайлендера» было устроено как в маленькой гостиной — светлая кожа, вставки под дерево на центральной консоли, мягкий пластик, который не скрипел, сколько его ни трогай. Между передними креслами не было высокого тоннеля, и от этого в салоне казалось больше воздуха. Полли вставила ключ в замок зажигания. — Пристегнись, — сказала она, и голос её звучал ровно, будто они просто вернулись с обычных выходных закупок. Будто ничего не случилось. Двигатель ожил с глухим, уверенным звуком. Вероника смотрела в окно на рынок, который оставался позади — синие прилавки, мелькающие фигуры продавцов, блеск хромированных лотков. Потом перевела взгляд на мать. Полли сидела прямая, сосредоточенная, обеими руками держалась за руль. Её лицо ничего не выражало, только губы были плотно сжаты. Машина плавно выехала с парковки и покатила в сторону дома. Отец встретил их на улице. Он вышел из дома, когда машина только подъехала, и направился прямо к водительскому окну. Вероника видела, как он наклонился, как мать опустила стекло, как его рука легла на дверцу — легко, привычно, будто он делал это тысячу раз. Он поцеловал её коротко, но в этом коротком жесте было что-то такое, отчего Вероника вдруг почувствовала себя лишней. Полли улыбнулась — по-другому, не так, как утром на рынке, когда выбирала лосося. Мягче. Теплее. Будто весь день наконец встал на свои места. — Открывай багажник, — сказал он. Альберт обошёл машину. Вероника вышла из салона и, не оглядываясь, направилась к дому. Сзади слышался приглушённый разговор родителей, шуршание пакетов, щелчок закрываемого багажника. Она зашла в прихожую, скинула кроссовки и поднялась к себе в комнату. Села за стол, взяла перо и чистый лист пергамента. Надо было написать Драко. Она замерла, глядя на белое поле. За окном родители всё ещё возились с пакетами, голоса звучали приглушённо и мирно. А у неё внутри всё гудело. «Привет» — вывела она и тут же зачеркнула. Слишком просто. Слишком буднично. Она смотрела на зачёркнутую строчку и чувствовала, как к горлу подступает что-то тяжёлое. Невысказанное. То, что она не могла сказать матери. То, что боялась признать даже себе. Но сейчас, когда перо было в руке, слова рвались наружу. Она написала снова.

Драко,

Я скучаю. Не знаю, как ещё это назвать. Скучаю так, что иногда не могу выдохнуть. Сегодня на рынке я поймала себя на том, что ищу тебя в толпе. Глупо, правда? Тебя там не было. Но я всё равно оглядывалась, будто если очень захочу — увижу.

Твоё письмо — единственное, что у меня есть. Я перечитываю его по ночам, вожу пальцами по строчкам, представляю, как ты сидел и писал. Злюсь на тебя за то, что ты далеко. Злюсь на себя за то, что не могу просто взять и приехать.

Перо дрогнуло. Вероника прикусила губу.

Я хочу, чтобы ты был рядом. Чтобы я могла просто лечь и уткнуться носом тебе в шею. Помню, как пахнет твоя кожа. Это сводит с ума.

Я хочу, чтобы ты меня обнимал. Чтобы твои руки были на моей талии, на спине, везде. Хочу, чтобы ты целовал меня так, как тогда в Питт-на-Форде — жадно, будто боишься, что я исчезну.

Иногда ночью я просыпаюсь и тянусь рукой туда, где ты лежал. А там пусто. И я лежу, смотрю в потолок.

Приезжай, когда сможешь. Пожалуйста.

Твоя Вероника.

Она сложила лист, запечатала сургучом и спустилась вниз. На кухне родители раскладывали продукты. Полли ставила пакеты на стол, Альберт разбирал овощи, складывая их в ящики холодильника. Вероника подошла к окну, распахнула его и свистнула. Сова сидела на ветке ближайшего дерева. Услышав свист, она сорвалась с места и бесшумно влетела в кухню, села на подоконник. Вероника привязала письмо к лапке, погладила птицу по голове. — Малфой-мэнор, — сказала она негромко. Сова хлопнула крыльями и вылетела в окно. Вероника закрыла створку и обернулась. Полли замерла с пакетом в руках, глядя на дочь. Альберт стоял у холодильника, и в его глазах мелькнуло что-то тяжёлое. Они переглянулись. Никто ничего не сказал. Вероника выдержала их взгляд, потом молча вышла из кухни и поднялась к себе. Она легла на кровать, уставилась в потолок. В комнате было тихо. Слишком тихо для летнего дня — обычно Тони орал внизу, телевизор работал, Полли что-то напевала. Сейчас — ничего. Будто дом затаил дыхание. Она пролежала так, наверное, час. Может, больше. Потом села, подошла к окну. Небо ещё светилось, но солнце уже клонилось к закату. Воздух за стеклом был неподвижным, тёплым, и в этой неподвижности чувствовалось что-то тяжёлое — будто день устал так же, как и она. Вероника надела сандалии, накинула лёгкую кофту и выскользнула за дверь.

𓆙𓆙𓆙

Она не сказала ни слова родителям. Надела сандалии, накинула лёгкую кофту и выскользнула за дверь. Гревилл-драйв встретила её летним вечером. Воздух был тёплым, с лёгкой горчинкой от скошенной травы — кто-то из соседей сегодня стриг газон, и запах разлёгся по всей улице, смешиваясь с бензином от припаркованных машин и сладковатым дымком из чьего-то камина. Солнце уже клонилось к закату, но день не спешил уходить: в прозрачном небе ещё держался свет — золотистый, тягучий, как жидкий мёд. Дома стояли по обе стороны — солидные, из красного кирпича, с ухоженными палисадниками, где цвели розы и гортензии. Вероника пошла в сторону конца улицы, туда, где дома расступались и начинался небольшой сквер. Она любила это место. В детстве они с отцом приходили сюда кормить уток — тогда здесь был пруд. Потом его засыпали, осталась только круглая площадка с лавочками и старыми дубами по краям. Сейчас деревья стояли в полной летней силе, их густые кроны смыкались над головой, пропуская редкие лучи заходящего солнца. Воздух пах листвой, нагретой за день корой и сырой землёй из-под кустов. Она села на лавочку, ту, что ближе к дубу, и уставилась на небо. Оно было красивым. Вероника давно не замечала этого — как небо меняет цвет, когда солнце уходит в июне. Сейчас полоса над горизонтом горела оранжевым, выше переходила в розовый, а там, где уже наступали сумерки, — в густой, почти чёрный синий. Облака висели низко, подсвеченные снизу, и казались тяжёлыми, будто налитыми чем-то тёплым и жидким. Мимо прошла женщина с коляской — молодая, в растянутой футболке, с тёмными кругами под глазами. Она не смотрела по сторонам, только толкала коляску перед собой, и в её лице было то выражение, которое Вероника видела у мамы, когда Тони не спал по ночам — усталость, ставшая привычкой. Чуть дальше парень в наушниках выгуливал собаку — корги, смешного и важного, который обнюхивал каждый куст. Парень смотрел в телефон и шёл на автопилоте, а собака тянула его в разные стороны, и в этом было что-то почти забавное — как будто они оба делали вид, что знают, куда идут. На скамейке напротив сидела пожилая пара. Женщина что-то читала вслух — Вероника разобрала только обрывки: «…а он ей говорит…» — мужчина слушал, положив руку ей на колено. Просто. Тихо. Без лишних слов. Они были рядом так долго, что жесты говорили за них. Вероника отвела взгляд. В груди было тяжело. Не от злости — от усталости. От того, что она не знала, как объяснить отцу, что не предавала его. От того, что мать делала вид, будто всё в порядке. От того, что дом, который всегда был её крепостью, вдруг стал местом, где нужно молчать и делать вид, что ты ничего не чувствуешь. Но я чувствую. И мне больно. Она провела рукой по лицу, встала и медленно пошла обратно. У дома она задержалась на минуту, глядя на светящиеся окна кухни. Родители всё ещё были там. Она вздохнула и толкнула дверь. Её встретил запах. Не тот, которым пахло в прихожей обычно — пылью, цветами из вазы на тумбочке, иногда выпечкой. Другой. Глубокий, тёплый. В нём чувствовались дымные ноты, смола, что-то древесное и бархатистое, с лёгкой горьковатой свежестью. Сильное. Спокойное. Очень знакомое. Сердце пропустило удар. Она скинула сандалии и прошла на кухню. Драко сидел за столом, в простой тёмной футболке, локти на столешнице, и пил чай из старой маминой кружки — белой с трещиной на ручке, которую Полли отказывалась выбрасывать. Он пил чай с её мамой. Как ни в чём не бывало. Полли сидела напротив, подперев щёку рукой, и что-то рассказывала — про рынок, про продавщицу, которая опять обсчитала, про то, что Тони вчера нарисовал на обоях в коридоре. Драко слушал. Кивал. Даже усмехнулся один раз, когда Полли сказала: «Я сначала подумала, что это новый узор». Они выглядели так, будто делали это всегда. Будто Драко приходил сюда каждое воскресенье. — Ну наконец-то, — Полли повернулась к двери. — Мы уж думали, ты сбежала. Вероника не ответила. Смотрела на Драко. Он поднял голову, и в его серых глазах мелькнуло что-то — не улыбка, нет, слишком тепло для улыбки. Что-то другое. Тихая радость. Драко поднялся из-за стола и сам шагнул к ней — спокойно, без суеты, как учили с детства. Обнял, придержал за талию, чуть склонил голову к её виску. Вдохнул запах её волос. — Привет, — сказал тихо. — Привет, — ответила она. Полли обернулась, посмотрела на них — и сразу отвернулась к холодильнику, делая вид, что ничего не заметила. Открыла дверцу, достала лосося, пакет с овощами, сливки. Всё разложила на столе. — Вероника, садись, не стой столбом, — сказала она, не глядя. Вероника села. Драко — рядом. Полли взяла нож, ловко отрезала филе от хребта. Кости — в кастрюлю, кожу — отдельно. Голову оставила для бульона. Полли бросила в кастрюлю лук, сельдерей, лавровый лист, залила водой и щёлкнула пальцами — под дном вспыхнуло пламя. Достала с полки копчёную рыбу, нарезала на крупные куски. — Много вообще возвращённых было? — спросила она у Драко, не оборачиваясь. — Достаточно, — ответил он. — Те, кто ушёл после битвы. Кто экзамены не сдал. Полли кивнула, бросила в бульон перец горошком, помешала. Достала сковороду, бросила кусок масла. — Сложно после паузы? — спросила она. — Сложно. — Драко помолчал. Полли хмыкнула. В этот момент сверху послышались шаги. — Папа, а кто внизу? — голос Тони был сонным, но любопытным. — Увидишь, — ответил Альберт. Они спускались по лестнице. Тони шлёпал босыми ногами по ступенькам, держась за отцовскую руку. Волосы торчали во все стороны, пижама была перекручена. — Ты меня не предупредила, — сказал Альберт, входя на кухню. Полли не обернулась. Альберт перевёл взгляд на Драко. Тот сидел спокойно, кружка в руке, ничего не объяснял. — Малфой. — Мистер Глоувуд. Тони высунулся из-за отца, увидел Драко, и его лицо мгновенно преобразилось. — Это ты! — заорал он и рванул вперёд. Остановился в полуметре. Посмотрел на гостя снизу вверх. Потом торжественно протянул руку — как показывал папа. — Здравствуйте, — сказал он чётко, по слогам. Драко поставил кружку, встал, пожал маленькую ладонь. Альберт сел во главе стола. Ничего не сказал. Только смотрел — на Драко, на дочь, на то, как близко они сидят. Полли сняла пену с бульона, добавила сливок и бросила в кастрюлю копчёную рыбу. — Через час будет готово, — сказала она. Пока суп готовился, Полли вышла во двор и зажгла огни на веранде. Лампы висели под навесом — мягкий, тёплый свет разлился по деревянному настилу, упал на траву. Сад был не очень большим. Газон, подстриженный неровно — в прошлый раз Альберт доверил газонокосилку Тони, и результат до сих пор напоминал о себе проплешинами. В углу стоял небольшой бассейн, ещё не наполненный — синее дно с сухими листьями. Детские грабли валялись рядом. Полли опустилась в плетёное кресло, раскрыла книгу. Не читала — держала на коленях, смотрела поверх страниц. Тони побежал к качелям. Старые, деревянные, с потрескавшейся краской — Альберт обещал покрасить их уже два года назад. Мальчик забрался на сиденье, оттолкнулся ногами, раскачиваясь сам. — Выше, пап! — крикнул он. — Не выше, — ответил Альберт. Сел рядом с Полли, положил руку на подлокотник её кресла. Смотрел на сына. Драко и Вероника разместились на диване. Тот самый, плетёный, с потёртыми подушками — Полли приносила их с веранды каждую весну и убирала осенью. Сейчас подушки пахли травой и солнцем, которое уже село. Они сидели рядом. Не касаясь. Тони раскачивался. Ветки старого дуба шевелились над его головой, пропуская свет ламп. Тишина. Не та, которая бывает пустой. Та, которая поедает все звуки вокруг — жужжание комара где-то за ухом, скрип качелей, далёкий лай собаки — всё это никуда не исчезало, но становилось чужим, будто за стеклом. Тишина стояла мутными стенами вокруг взгляда. Драко давно не испытывал подобного. Он сидел, смотрел на Тони, но не видел его. Чувствовал, как теплеют доски дивана под ним. Как пахнет вечером — мокрой травой, нагретой за день корой, чем-то ещё, что он не мог назвать. Он давно никого не смущался. Давно не думал о том, что о нём подумают не так. А сейчас — думал. И это бесило. Вероника рассматривала его украдкой. Тёмно-синяя футболка из мягкой, дорогой ткани сидела на нём свободно, с коротким рукавом. Сегодня он не пытался скрыть Тёмную метку. Обычно носил рубашки с длинным рукавом или надевал что-то, что закрывало предплечье. Но сейчас, когда на улице стояла жара, а все в этой семье уже знали, кто он такой, он, видимо, решил не мучиться. Череп со змеёй спокойно лежал на бледной коже. Открытый. Не спрятанный. Чёрные джинсы сидели низко на бёдрах. Она поймала себя на том, что рассматривает его дольше, чем нужно. — Мам, смотри, я лечу! — Вижу, — Полли перевернула страницу. Не поднимая головы. Альберт смотрел на сына. Потом перевёл взгляд на Драко. На то, как тот сидит рядом с его дочерью. Ничего не сказал. Тишина снова встала вокруг них мутными стенами. — Как добрался? — спросил Альберт. — Нормально, — Драко выдержал паузу ровно настолько, чтобы ответ не прозвучал ни слишком быстро, ни небрежно. — Аппарировал в Бирмингем, дальше прошёлся пешком. Хороший район. Тихий. — Мы тут уже десять лет, — Полли подвинула к мужу книгу, которую так и не читала. — Тони здесь родился. — А вы где росли? — спросил Драко. В его голосе не было обычной холодности. Скорее простое, искреннее любопытство, которое он не позволял себе в других обстоятельствах. — Я из Лондона, — Полли улыбнулась. — Альберт из этих мест, из другого района Бирмингема. Потом перебрались сюда. — А ты всегда в Уилтшире жил? — спросила Вероника. Драко кивнул. — Да. Поместье там уже несколько веков. — Не хочешь переехать? — спросил Альберт. В его голосе проскользнуло что-то, чего Вероника не смогла разобрать. Драко — разобрал. Но не подал виду. Он помолчал секунду. Не потому, что думал над ответом. Потому что считал неуважительным отвечать на такой вопрос сразу, без паузы. — Думал об этом, — сказал он наконец. Спокойно, без тени бравады. — Но именно там моё место. Я наследник. Мэнора, дел семьи, фамилии. Это не гордость, мистер Глоувуд. Это ответственность. Он произнёс это так, будто объяснял прописную истину — без вызова, без желания казаться старше или важнее. Просто факт. Альберт посмотрел на него. Долго. — Понимаю, — сказал он. И больше ничего не добавил. Вот, приукрасил, Драко сделал увереннее — без наглости, но с той спокойной воспитанностью, когда человек знает себе цену и не суетится. Убрал лишние паузы и сомнения.

𓆙𓆙𓆙

Семья Глоувуд закончила ужин. Полли собрала магией тарелки и отправила их чиститься в раковину — жёлтые губки мгновенно вспенились, принялись поглаживать посуду. Она вытерла руки о свои домашние синие штаны, скинула маленькое кухонное полотенце с плеча и встала из-за стола. — Тони, вставай. Купаться, чистить зубы и спать. — А можно сегодня подольше? Пока Драко не ушёл? — мальчик посмотрел на гостя. Полли не ответила. Перевела взгляд на Драко: — А ты как будешь добираться домой? — Аппарирую, — Драко отодвинул стул и поднялся. — Как и попал сюда. — Судя по духоте, с минуты на минуту будет противный дождь. Она потянула Тони за руку. — Пошли. Ты ещё увидишься с Драко. — Доброй ночи, — Тони помахал всем по очереди и позволил увести себя наверх. Полли повела его по ступенькам. Шаги быстро стихли на втором этаже. В гостиной остались Вероника, Драко и Альберт. Драко направился к входной двери. Спокойно, без спешки. Успел сделать только несколько шагов — за окнами глухо прокатилось по небу, и в ту же секунду по крыше застучал ливень. Сильно, с размаху, будто кто-то опрокинул ведро. Драко остановился. Посмотрел на дверь, потом на окно. — Оставайся, — сказал Альберт. Голос ровный, без тени сомнения. — Вероника приготовит тебе постель в гостевой. Драко обернулся. — Если вы не против, мистер Глоувуд. Не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством. — Ты это сделал уже давно, Малфой. — Альберт усмехнулся краем рта. — Пойдём. Он двинулся к веранде. Драко кивнул и спокойно пошёл следом — без тени смущения, будто остаться в этом доме было самым естественным решением. Вероника осталась стоять посреди гостиной, глядя им вслед. Потом перевела взгляд на дверь в конце коридора — ту, за которой была гостевая комната. Вздохнула и направилась туда. Вот, добавил атмосферы, запахи и воспоминания — коротко, без перегруза. Она толкнула створку и шагнула внутрь. Пространство оказалось больше, чем мог вместить дом — магия здесь работала без лишнего шума, расширяя стены ровно настолько, чтобы комнате было удобно дышать. Свет горел мягко, тёплая лампа у изголовья кровати разливала золото по стенам, превращая их в приглушённые песочные оттенки. Кровать стояла чуть смещённой от центра, широкая, с тёмным деревянным изголовьем — выглядела так, будто ждала, когда на неё наконец упадут. Постельное бельё нейтральных тонов было уложено без лишней строгости: подушки слегка примяты, плед небрежно брошен у ног. Вероника поправила одеяло, одёрнула край простыни — хотя всё и так выглядело идеально. Потом оглянулась на книжный стеллаж у стены: книги, фотографии в рамках, несколько горшков с живыми растениями, которые свисали вниз мягкими зелёными прядями. Рядом с окном стояло глубокое зелёное кресло, чуть утопающее в собственном уюте, и маленький столик с ещё одним растением. Пол был тёмным, деревянным, но почти весь центр комнаты закрывал светлый ковёр — будто отдельный остров, отрезанный от остального мира. Вероника подошла к окну, отдёрнула край тяжёлой шторы. За стеклом стенало и хлестало — ливень разыгрался не на шутку. Вода заливала подоконник, по стеклу стекали мутные потоки, в саду уже ничего нельзя было разглядеть — только размытые тени деревьев, которые мотало ветром. Она опустила штору обратно и обернулась. В комнате было тихо. Но не пусто. Здесь пахло старым деревом, сухими страницами книг и чем-то ещё — едва уловимым, неуловимым. Тем запахом, который остаётся после гостей, даже если они ушли много лет назад. Вероника помнила этот запах. В детстве комната пахла иначе — лавандой и пыльцой от летних цветов, которые мама ставила на подоконник. Сейчас — по-другому. Будто сама комната помнила всех, кто здесь ночевал. Друзья семьи. Родительские гости. Даже Маркус Фиксли был здесь, лет семь назад. Тогда они ещё общались семьями — отец дружил с Гаретом, мамы пили чай на веранде, а Маркус бегал за ней по саду с водяным пистолетом. Она почти забыла это. Но комната — не забыла. Вероника провела ладонью по корешку книги на стеллаже, сдула невидимую пыль. Вздохнула. Скоро здесь будет спать Драко. В комнате, где когда-то бегал Маркус. Какая-то жестокая ирония. Она поправила подушку ещё раз и вышла, притворив дверь.

𓆙𓆙𓆙

Веранда была как Астрономическая башня в Хогвартсе — защищена от ветра, но свежий запах воды и травы ощущался полноценно. Тепло и влажно. Петрикор — запах дождя, когда капли ударяются о сухую почву — смешивался с маслами растений и геосмином от бактерий в земле. Иногда сквозь невидимый барьер прорывались маленькие капли и прыгали по коже, вызывая мурашки. Альберт сел в кресло — оно привычно скрипнуло. Драко устроился напротив, на диване. На столе стояла чистая пепельница, пара магловских зажигалок и две пачки сигарет. Альберт протянул одну. Драко взял, прокрутил в пальцах, поднёс к губам. Альберт сделал то же самое. Прикурили почти одновременно. — Я был удивлён, — сказал Альберт, выпуская дым в сторону сада. — Что ты пришёл. — Простите, что без приглашения, — Драко говорил спокойно, без тени той нарочитой вежливости, за которой обычно прятался Малфой. — Я понимаю, что это выглядит невежливо. Но я не мог не приехать. — Вероника попросила? — Нет. Она написала письмо. — Драко сделал паузу, стряхнул пепел. — Я перечитал его несколько раз. И понял, что если не приеду сейчас, то просто не смогу сидеть дома и делать вид, будто ничего не происходит. Она скучает. Я — тем более. Этого оказалось достаточно, чтобы взять и аппарировать в Бирмингем. Альберт слушал не перебивая. Смотрел на Драко — не на метку, не на одежду, в глаза. — Ты ведёшь дела Пожирателей? — спросил он. — Да. — И как? Всё так же, как при… — Альберт запнулся, поморщился, будто слово не лезло на язык. — При нём. Сам знаешь, о ком я. — Нет, — сказал Драко. — Сейчас по-другому. Мы стали аккуратнее. Меньше шума, меньше крови на виду. Но без жертв не обходится. Я не буду врать, что это чистая работа. Это не так. Альберт кивнул. Ни удивления, ни осуждения. Только спокойное принятие факта. — Моя дочь сегодня спросила про нашу кровь, — сказал он. — Ты знаешь, что мы не чистокровные. — Знаю. — Это не проблема для тебя? Драко затянулся, выпустил дым. — Мистер Глоувуд, если бы это было проблемой, я бы не сидел здесь. Не приезжал бы без приглашения в чужой дом. И уж точно не стал бы писать ей письма и ждать ответа по ночам. — Он говорил ровно, без вызова. — Для меня это не имеет значения. Никогда не имело. И если вы спрашиваете потому, что кто-то внушил вам обратное — это неправда. Альберт усмехнулся — беззлобно, скорее устало. — Разумно. Помолчал. Потом сказал, глядя куда-то в сторону сада, где ливень хлестал по листьям: — Я не хочу, чтобы ты втягивал её в свои дела. И вообще не хочу, чтобы это касалось моей семьи. — Я понимаю, сэр. — Не уверен, что понимаешь. — Альберт повернулся к нему. — Видишь ли, Малфой, у каждого есть что-то, за что он держится. Твой отец держится за власть и имя. Я — за дом. За этот сад. За жену, которая не спит, когда кто-то из нас болеет. За сына, который рисует драконов на обоях. За дочь, которая… — он запнулся на секунду. — Которая привела в мой дом Пожирателя смерти и смотрит на меня так, будто я враг, если пытаюсь её защитить. Драко молчал. Не перебивал. — Ты знаешь, что такое слабое место? — спросил Альберт. — Знаю. — Семья — это слабое место. Для любого. Для твоего отца — тоже, хоть он никогда в этом не признается. Для меня — тем более. Я не Люциус Малфой. У меня нет золота, чтобы откупиться, и связей, чтобы задавить. У меня есть только они. — Он кивнул в сторону дома. — И я не позволю никому им навредить. Даже если этот «никто» будет искренне верить, что желает добра. Драко докурил, затушил сигарету. Помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями. — Мистер Глоувуд, я не стану врать, что моя жизнь безопасна. Это не так. Но я стану врать, если скажу, что готов подвергнуть Веронику опасности. — Он посмотрел прямо на Альберта. — Я убивал. Я делал то, что вам не понравится. И я не прошу вас это принимать. Но я прошу понять одно: ради неё я готов на то же самое. Защищать — не только красивые слова. Это действия. И я готов отвечать за них. Альберт смотрел на него долго. Потом медленно кивнул. — Умно сказано, — тихо произнёс он. — Почти как у твоего отца. Но я надеюсь, что ты не станешь им. — Я тоже, — ответил Драко. В этот момент на веранду вышла Вероника. — Мы тут курим, — сказал Альберт, выдыхая дым в другую сторону. — Я вижу, — она села рядом с Драко. Близко, почти касаясь плечом. Понял. Убираю подростковую речь Вероники, делаю более взрослой и ровной. Драко двинулся, оставив сигарету в губах, и зажмурил один глаз, когда дымок стал щипать едкостью. Вероника села ему прямо под бок. Он положил руку на спинку дивана — не обнимая, не давя весом, просто так. Перехватил сигарету правой рукой, докурил пару затяжек, выпустил дым в сторону сада. Потом затушил. Он знал, что Альберт смотрит. Знал, что смотрит на то, как он двигается, как ведёт себя рядом с ней. И всё равно не убрал руку. — Мистер Глоувуд, — Драко повернулся к Альберту. Голос стал серьёзным. — Я хотел бы попросить у вас разрешения отпустить Веронику ко мне. В Малфой-мэнор. Познакомить с моей семьёй. С домом. Я позабочусь о её безопасности и здоровье во время аппарации. Это не пустые слова. — Нет, — сказал Альберт. — Я всё равно поеду, — сказала Вероника. — Не поедешь. — Поеду, отец. — Её голос звучал ровно, без истерики. — Я понимаю, что ты хочешь как лучше. Но принимать решения за меня больше не получится. Раньше у меня действительно не было выбора. Сейчас — есть. И я делаю его сама. Альберт смотрел на неё долго. Тяжело. — Вероника… — Я не прошу твоего одобрения, — перебила она спокойно. — Я прошу тебя просто принять это. Он медленно выдохнул. — Хорошо, — сказал тихо. — Я уже всё понял. Ты сама решаешь. Он докурил, затушил сигарету. — Когда поедете? — Послезавтра, — ответил Драко. — Завтра предупрежу родителей. Альберт кивнул. Помолчал. — Я хочу поговорить с твоим отцом, — сказал он. — Не по работе. Вне Министерства. Драко посмотрел на него. Секунду выдерживал взгляд. Потом кивнул. — Я передам. — Хорошо. Альберт поднялся с кресла — оно привычно скрипнуло. Посмотрел на дочь, на Драко, на то, как близко они сидят. Ничего не сказал. — Идите в дом, — произнёс он. — Холодает. Вот обработанный отрывок. Убрал повторы, подправил ритм, сохранил твои формулировки. Речь Вероники сделал более взрослой, без подростковых нот. Они двинулись к двери. Альберт пропустил их вперёд, и когда Вероника проходила мимо, коротко коснулся её плеча — жест, который мог означать всё и ничего. В гостиной было тепло. Пахло ужином и чем-то ещё — домашним, спокойным, тем, что бывает только в натопленных комнатах, когда за окном идёт дождь. — Вероника, проводи Драко в гостевую, — сказал Альберт. — Полотенца в шкафу. Он не ждал ответа. Развернулся и пошёл наверх. Тяжёлые шаги застучали по ступенькам, потом стихли где-то на втором этаже. Вероника и Драко остались одни. Она взяла его за руку, повела по коридору. Открыла дверь гостевой комнаты, шагнула внутрь. — Здесь. Драко вошёл следом, огляделся. Комната была тёплой, мягкой, с приглушённым светом от лампы у кровати. Всё устроено просто, но с тем особым уютом, который он уже успел заметить в этом доме. — Странно здесь находиться, — сказал он тихо. — Почему? Драко прошёлся по комнате, провёл рукой по спинке кресла у окна. Посмотрел на книги на стеллаже, на растения в горшках, на свет, разлитый по стенам. — Словно всё здесь пытается меня смягчить, — он обернулся к ней. — Обточить. Как вода стекло в море. — Полотенца в шкафу, — Вероника указала на высокий комод. — Всё остальное уже там. Драко кивнул, не отрывая от неё взгляда. Она подошла ближе. Он не отстранился. Вероника подняла руку, коснулась его щеки, провела пальцами по скуле. Драко перехватил её запястье, прижался губами к ладони. Дыхание тёплое, прерывистое. Она потянулась к нему. Он встретил её губы своими. Сначала осторожно, будто пробуя. Потом глубже, жаднее. Его рука скользнула ей на затылок, пальцы запутались в волосах. Вероника выдохнула ему в рот — он прижал её к себе сильнее, почти больно. Она чувствовала, как дрожит его рука у неё на спине. Как сжимает ткань её кофты. Как его губы давят, кусают, гладят — всё сразу. Она отвечает тем же, забывая, где они, забывая, что дверь открыта, что отец наверху. Драко отстранился первым. Уткнулся лбом в её лоб, тяжело дыша. — Иди, — сказал хрипло. — А то не отпущу. Вероника кивнула, не открывая глаз. Сделала шаг назад, потом другой. Развернулась и вышла в коридор, не оглядываясь. Поднялась наверх, в свою комнату, прошла в ванную. Закрыла дверь, прислонилась спиной к прохладной плитке. Сердце колотилось где-то в горле. Она всё ещё чувствовала его руки, его губы, его дыхание. А внизу Драко стоял посреди гостевой комнаты. Он смотрел на кровать, на свет лампы, на зелёное кресло у окна. Всё это — мягкое, тёплое, чужое — казалось ему неправильным. Слишком уютным. Слишком домашним. Местом, в котором ему не место. Он провёл рукой по лицу, вышел в коридор. В ванной на первом этаже горел свет — маленькая комната с кафелем цвета слоновой кости и большим зеркалом над раковиной. Он положил на полочку новую зубную щётку в упаковке, пасту, мыло — всё, что нашёл в комоде. Полотенце оставил на стиральной машине. Разделся. Аккуратно сложил одежду рядом с полотенцем. Взмахнул палочкой — заклинание очищения прошло по ткани мягкой серебристой волной. Вода была горячей, с напором. Струи падали тяжело и плавно, разбиваясь о плечи. Драко стоял под водой дольше, чем обычно. Чувствовал, как уходит напряжение, как разжимаются мышцы, которые он сам не замечал, пока они не начали отпускать. Шампунь пах иначе. Не той хвойной свежестью, к которой он привык в Мэноре. Чем-то сладковатым, цветочным, с ноткой ванили. Чужим. Как всё здесь. Он вышел из душа, взял полотенце — большое, мягкое, пушистое — и вытерся. Провёл ладонью по влажным волосам, откинул их назад. В зеркале отражался он сам. Но здесь, в этой маленькой ванной, в этом доме — выглядел иначе. Мягче, что ли. Словно даже свет ложился не так, как в Мэноре. Не резал, не подчёркивал тени под глазами, не делал кожу мертвенно-бледной. Просто… освещал. Он обернул полотенце на бёдрах, ещё раз посмотрел на себя — мельком, без интереса. Выключил свет. Вышел в коридор, прошёл в гостевую комнату. Открыл окно на проветривание, прикрыл штору. Скинул полотенце, остался в одних трусах. Расстелил кровать и лёг. Горела только лампа на прикроватной тумбочке. Он лежал на спине, смотрел в потолок. Чувствовал, как простыня холодит кожу. Как пахнет здесь — пыльцой от летних цветов и старым деревом. Как за окном шумят машины. У него дома — абсолютная тишина. Только крик сов да сквозняк в коридорах. Здесь было иначе. Чуждо. Но почему-то не раздражало. Он давно не спал крепко. Всегда слушал, что происходит вокруг. Привычка, которая въелась глубже, чем метка на руке. Драко закрыл глаза. Не спал. Просто лежал, чувствуя, как тяжелеют веки, как мысли становятся менее громкими. Дремал. В этом пограничье, где уже не понимаешь, спишь ты или просто ждёшь.

𓆙𓆙𓆙

Примерно через полтора часа он услышал тихий скрип лестницы. Потом шаги, приближающиеся к его комнате. Драко поднялся на локтях, включил лампу. Кто-то стоял за дверью. Тихо дышал, переминался с ноги на ногу. Тихий стук, едва уловимый. — Входи, — сказал он. Он знал, что это она. Вероника приоткрыла дверь, скользнула внутрь и так же бесшумно закрыла за собой. Прислонилась спиной к двери, смотрела на него. Волосы растрёпаны, на ней короткие шорты и майка на тонких лямках. Он откинул одеяло с соседней стороны. Она прошла на цыпочках — сама не своя от напряжения — и скользнула под одеяло, прижалась к его груди. Он был почти голый — только трусы. Кожа к коже. Её прохладные ступни коснулись его ног. Он перевернул её на спину, навис сверху, опираясь на предплечья. Между ними — нитка света от лампы, которая падала на её лицо, на ключицы, на край майки, сбившейся вверх. — Как крепко спят твои родители? — спросил он, касаясь губами её шеи. — Наверное, вообще не спят, — выдохнула она. В голосе — нервная усмешка. — Я тоже так думаю. Он поцеловал её в губы — коротко, жёстко, прикусывая нижнюю губу. Она ответила. Его рука скользнула ей на затылок, пальцы запутались в волосах. Он оттянул прядь, обнажая шею, и спустился губами ниже — к яремной ямке, к ключице. — Но я буду очень… — он расстегнул одну лямку майки зубами, — очень тихо. Она хмыкнула, но хмыканье перешло во вдох, когда его рука скользнула по её животу, пальцы зацепились за резинку шорт. Он стянул с неё шорты и трусы одним движением — ткань скользнула по бёдрам, по коленям, упала на пол. Майку снял через голову. Она осталась совершенно голой под ним. Он стянул с нее остальное одеяло , устроился между её бёдер, опустился ниже. — Тихо, — прошептал он, прежде чем его рот коснулся её. Она выгнулась, когда его язык скользнул между складок — медленно, снизу вверх, собирая влагу. Он чувствовал, как она напряглась, как её пальцы вцепились в простыни по бокам. Он провёл языком ещё раз — шире, нажимая, ощущая, как она становится мокрой под ним. Она была горячей. И влажной. Он чувствовал это на губах, на подбородке, на языке — солоновато, терпко, густо. Он припал губами к её клитору, обхватил, втянул. Она выгнулась, прикусив губу — тонкий сдавленный стон вырвался сквозь зубы. Драко удерживал её бёдра руками, не давая сжаться. Его язык двигался медленно — круговыми движениями, то надавливая, то едва касаясь. Каждое движение отдавалось влажным, чавкающим звуком в тишине комнаты. Он слышал, как она дышит — часто, прерывисто. Как её сердце колотится — он чувствовал это бёдрами. Он оторвался на секунду, поднял голову. Она лежала с закрытыми глазами, губы приоткрыты, грудь тяжело поднимается и опускается. Одна прядь прилипла к виску. Он убрал её пальцами, провёл тыльной стороной ладони по её щеке. Потом опустился снова. Он провёл языком по всей длине — медленно, нажимая, чувствуя, как она вздрагивает. Обхватил клитор губами, начал сосать — ритмично, не спеша, и она застонала громче, сквозь зубы, почти всхлипнула. Его язык двигался быстрее, круговыми движениями. Он чувствовал, как её тело начинает дрожать — мелко, как перед разрядом. Её бёдра пытались сжаться, но он не давал, удерживая их ладонями. Она вцепилась в его волосы, потянула, не специально — просто не выдержала. Он опустил язык ниже, вошёл в неё — медленно, глубоко, чувствуя, как она сжимается вокруг языка, горячая, пульсирующая. Он двигал им внутри неё — вверх-вниз, дразня, не давая того, чего она хотела. Потом поднялся обратно к клитору, снова втянул, посасывая, надавливая языком. Она кончила резко, беззвучно — выгнувшись, закусив губу до белизны, задержав дыхание. Он чувствовал, как её мышцы пульсируют под его языком, как она сжимается и разжимается, как её бедра мелко дрожат. Он продолжал двигать языком — медленно, нежно, пока последние судороги не стихли, пока её тело не обмякло. Он поднял голову, вытер губы тыльной стороной ладони. Вероника лежала с закрытыми глазами, тяжело дыша. Драко поднялся, сдвинул одеяло в сторону, притянул её на себя. Она села сверху, обхватив его бёдрами. Он смотрел, как она опускается на него — как его член медленно исчезает внутри неё. Губы у неё приоткрыты, глаза закрыты. Он держал её за талию, чувствуя, как она сжимается вокруг него. Каждое её движение было медленным, плавным. Он видел, как его член выходит почти полностью — блестящий от её влаги — и снова погружается внутрь. Она двигалась, и он наблюдал за этим, не отрывая глаз, чувствуя, как внутри всё натягивается. — Медленнее, — выдохнул он. Она послушно замедлилась, почти останавливаясь, когда он был внутри неё до конца. На секунду время будто замерло. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него — плотно, горячо, каждое микродвижение её мышц отдавалось в нём пульсирующей волной. Она опустилась на него так глубоко, что он уткнулся в самый предел, и она выгнулась, опираясь руками ему на плечи, запрокинув голову. Её дыхание стало поверхностным, рваным — она словно боялась пошевелиться, чтобы не потерять это ощущение наполненности. Он не спешил. Провёл ладонями по её спине — от лопаток до поясницы, медленно, нажимая кончиками пальцев на мышцы, чувствуя, как она расслабляется под его руками. Её кожа была горячей, влажной от пота, и пальцы скользили легко, оставляя за собой дорожку мурашек. Она выдохнула — длинно, с присвистом — и пошевелилась, устраиваясь удобнее. Он поймал её губы — мягко, без напора. Просто прижался своими к её, задержался на секунду, потом отстранился. Снова поцеловал — уголок губ, щеку, висок. Она повернула голову, ловя его рот, и он позволил — углубил поцелуй, медленно, лениво, как будто у них была вся ночь. Его пальцы запутались в её волосах, оттянули прядь, открывая шею. Он спустился губами ниже — к мочке уха, к челюсти, к тому месту, где бьётся пульс. Она выгнулась, подставляясь, и он провёл языком по тонкой коже — солёной, пахнущей потом и ею. — Ты как? — спросил он шёпотом, почти не размыкая губ. — Хорошо, — выдохнула она. — Очень. Он улыбнулся — не увидел, но почувствовал, потому что её губы дрогнули в ответ. Он провёл пальцем по её позвоночнику — от шеи до копчика, медленно, надавливая на каждый позвонок. Она выгнулась, как кошка, и тихо засмеялась — нервно, счастливо, прижимаясь к нему всем телом. — Щекотно, — прошептала она. — Знаю. Он обхватил её лицо ладонями, поцеловал в лоб, в переносицу, в кончик носа. Она закрыла глаза, и он видел, как дрожат её ресницы. Потом он медленно вышел из неё. Она вздохнула — тихо, с лёгким сожалением, когда он покинул её. И почти сразу почувствовала, как тепло растеклось по внутренней стороне бедра. Его сперма, смешанная с её влагой, потекла медленно, густо — скользнула по промежности, собралась в капельку и поползла вниз, к простыне. Она инстинктивно сжала бёдра, но было поздно — влага уже оставила мокрый след на ткани под ней. Она прикусила губу, смущённая. Он перехватил её взгляд, положил ладонь на её бедро, провёл большим пальцем по влажной дорожке, собирая капли. Просто провёл — и убрал руку. — Не сжимай, — сказал тихо. — Пусть течёт. Она выдохнула, расслабляя бёдра, и почувствовала, как ещё одна капля медленно сползает по коже. Они лежали так, переплетённые, не разъединяясь полностью — он всё ещё был близко, его член касался её бедра, влажный, не до конца опавший. Просто тепло. Просто близко. — Ещё? — спросил он. Она кивнула, не открывая глаз. Она легла на бок, ближе к краю кровати. Драко подложил подушку ей под спину, чтобы она лежала чуть выше, открытая для него. Одну ногу она выпрямила, вторую он поднял и закинул себе на плечо. Он опустился на колени на кровати, чуть ниже её, устраиваясь удобнее. Его рука скользнула по её бедру, вниз по животу, пальцы нашли её клитор — мягко, круговыми движениями, чувствуя, как она вздрагивает. Он вошёл в неё двумя пальцами — медленно, чувствуя, как она сжимается вокруг них, влажная, горячая. Большой палец продолжал массировать клитор. Она выдохнула, прикрыв глаза. Он двигал пальцами внутри неё — чувствуя, как она становится всё более мокрой, как её дыхание сбивается. Когда он почувствовал, что она достаточно расслабилась, он убрал руку, пристроился бёдрами ближе, направил член и вошёл резко, одним движением, до конца. Она выдохнула, вцепившись пальцами в простыни. Он вышел почти полностью — оставляя только кончик — и снова вошёл резко, глубоко. Она прикусила губу, чтобы не закричать. Он двигался быстро, жёстко. Она начала постанывать — тихо, сквозь зубы, но с каждым его толчком стоны становились громче. Драко чувствовал, как её голос отдаётся в нём, как каждое её дыхание заводит его ещё больше. Он прижал ладонь к её рту, закрывая его. Она выдохнула ему в пальцы — влажно, горячо, и её стоны стали глухими, но от этого только более жадными. Он чувствовал, как её язык касается его ладони, как она дышит через его пальцы. Это разозлило его. Или завело. Он не знал. Но его движения стали быстрее, жёстче, он входил в неё резко, глубоко, чувствуя, как её тело вздрагивает при каждом толчке. Она сжимала его изнутри, её пальцы впивались в простыни, её стоны вибрировали в его ладонь. Она кончила резко, выгнувшись, прижавшись к нему, и он почувствовал, как её мышцы сжали его, пульсируя, сжимая, обхватывая — волна за волной. Он не остановился, продолжая двигаться, наслаждался тем как она кончает вокруг него, как её тело дрожит. Он вошёл в неё последний раз, глубоко, замер, чувствуя, как напряжение разрывается изнутри, как он кончает в неё, ощущая, как она продолжает пульсировать вокруг него, выжимая всё до конца. Он убрал ладонь с её рта, выдохнул, уткнувшись лицом в её плечо. Они лежали так, тяжело дыша, и он чувствовал, как её тело постепенно расслабляется, как её дыхание выравнивается. Они лежали молча, тяжело дыша. Вероника прижалась к нему, он обнял её, укрыл одеялом. Драко лежал, смотрел в потолок и понимал, что завтра утром всё это будет неловко. Но сейчас — сейчас ему было тепло. Вероника уже засыпала, прижавшись к его груди. Он закрыл глаза, слушая её дыхание, и чувствовал, как сон наконец накрывает его.