Знакомимся заново

Глядя на то, как под оживлённый гул толпы и вступление музыкантов в центр сцены вошёл он, Гусля одновременно застыл в предвкушении и подозрительно прищурился. Уж больно знакомым казался этот коротышка. Было что-то в этом голосе, манерах и самой внешности, что малыш уже видел. Но задумчивый ступор продержался ровно до того момента, как Эфир начал петь. Ах, как это было незабываемо! Вживую его голос звучал полнозвучнее, внятнее и приятнее слуху, в особенности Гусле, с его «особенным» музыкальным слухом, который за время исполнения не уловил ни одной фальшивой нотки. Что его поражало больше всего – это то, с какой легкостью и приземлённостью Эфир общался с пришедшими слушателями и поклонниками. Взаимодействуя с ними в каждой песне, певец наполнял аудиторию и весь концерт той сплочённой атмосферой. Все больше и больше вглядываясь в него, Гусле уже перестал смущать сценический грим… или скорее, макияж, в котором Эфир явился на концерт. Помимо выбеленного лица, словно у куклы, в тон алому костюму были выкрашены губы по форме сердца обычной краской, что было важно, ведь обыкновенная помада могла запросто растечься в первый же час, так как на улице стояла та ещё жара. Это сказывалось и на самом певце, у которого в голосе с лёгкостью можно было услышать отдышку. Но, яростно игнорируя это, малыш продолжал исполнять, не сбавляя темп, а это было нелегко, ведь большая часть песен были энергичными и в быстром темпе, что соответствовало характеру исполнителя. Но когда, наконец, слышались отголоски более глубоких и спокойных песен, слушатели затаивали дыхание, не желая что-то упустить, так как Эфир всегда начинал такие песни с тихого исполнения, постепенно увеличивая амплитуду. Да и таким образом он проверял, как его слушает аудитория. Весь оставшийся концерт прошёл бесподобно, и Гусля, и мирно стоящий неподалёку Стекляшкин были довольны. По окончанию, когда народ принялся постепенно расходиться, астроном аккуратно взял музыканта под руку и повёл за сцену. – Ты сейчас постой на улице, а я к нему зайду, потом мы вместе выйдем и уже встретим тебя. – Стекляшкин говорил с такой уверенностью, что Гусля мысленно занервничал. О чём и поспешил сообщить знакомому: - А что если тебя не пустят? – на что тот лишь усмехнулся, чуть ускоряя шаг. – Ещё как пустят! Я же говорю – весь город знаю. К тому же, мы с ним накануне договаривались, так что он осведомлён о нашем приходе. – наконец, подойдя к небольшому фургону, около которого стояла парочка коротышек, Стекляшкин направился прямо к ним, Гусля же поплелся следом. Оказавшись в центре компании, до малыша дошло, что это стояли те же музыканты, просто без той сценической одежды. Но, помимо них, взгляд Гусли зацепился за ещё одну парочку, при виде которой у него на секунду сломался мозг; первой в глаза ему бросилась малышка, которая оказалась сама Мушка с улицы Маргариток. Было очень неожиданно встретить её в Солнечном городе, это значит, что она также присутствовала на концерте. И Гусля без труда понял, с кем именно малышка пребыла сюда: стоя по левому плечу от неё и обнимая одной широко ладонью, малыш непринуждённо общался с музыкантами, а после самый первый обратил внимание на подошедшего Стекляшкина. Малыш этот оказался внешне полной копией Эфира, с точностью до самых мелочей, разве что волосы были прямыми, а у певца они грациозно вились на плечах. - Рык! Ну, здравствуй! Сколько лет, сколько зим?! – воскликнул Стекляшкин, пожав так называемому Рыку руку, а тот, в свою очередь, расплылся в удивлённой улыбке и пожал руку в ответ. – Стекляшкин! Вот так встреча! Не ожидал, что ты тоже придёшь на концерт. Я бы сам не явился, так как за все годы уже наслушался их, но я, видишь – с дамой. – Он кивнул в сторону смущённой Мушки, тем самым заставив её тихо захихикать и чуть прикрыть лицо ручкой, хоть на неё это, обычно, не похоже. Одобрительно кивнув в ее сторону, астроном, наконец, задал тот вопрос, ради которого сюда Гуслю и привел: - Слушай, а мы можем к Эфиру зайти? Он же у себя? А то тут у нас сборище талантов. Гусля уж очень захотел встретиться с нашей звездой. – Стекляшкин многозначительно покачал головой и ухмыльнулся при упоминании Эфира, а Рык понимающе развел руками и закивал. – Конечно, у себя. Вы только постучитесь, а то он что-то не в духе. – Стекляшкин махнул рукой, будто отмахнулся от назойливой мухи и спокойно пошел ко входу в фургончик, вновь таща за собой оробевшего Гуслю. Несколько коротких стуков и изнутри гримерки раздался до боли знакомый голос, от которого Гусля что-то заподозрил. Астроном чуть приоткрыл дверь, заслоняя щель, и заглянул внутрь, вглядываясь в находящегося внутри коротышку. – Эфир, родненький, привет! Ты как тут? – Судя по звукам, он пожал певцу руку. В ответ раздался усталый и запыхавшийся от жары голос: - Идеально как всегда, ты же знаешь. Да ты заходи, чего в дверях стоишь! Еще увидит кто, я же выгляжу как тряпка! – Стекля закатил глаза, едва слышно цокнув языком. – Да кому ты нужен! Выходи, давай, к тебе тут посетители. Предупреждал же. – На такое Эфир сию секунду, судя по звукам, забегал по гримерке, приводя себя в порядок. А Стекляшкин вновь в усмешке покачал головой и без спроса зашел, но Гуслю не впустил. Видимо, такое зрелище было явно не для его глаз. За дверью слышались невнятные разговоры и звуки шуршания одежды. Судя по всему, певец стремительно одевался, иногда сталкиваясь с астрономом в силу больших габаритов своего тела и небольших размеров гримёрки. Наконец, дверь тихо отворилась, тем самым приглашая войти музыканта. Оказавшись внутри, его взору поначалу предстал Стекляшкин и уже потом желаемый Эфир. В такой обстановке, на певце не было привычного грима и костюма, коротышка стоял в обычной свободной одежде, которая совсем не сковывала движений, как на сцене. Волосы его чуть потеряли свой объем и приняли обычный прямой вид, прямо как у того самого Рыка. – Все-таки, они точно братья. Только близнецы… Стоп. – Мысленно уверил себя Гусля, как вдруг кое-что осознал: оба рыжие; близнецы; из Солнечного города; один певец, а другой, судя по крепкому телосложению и говору, работает милиционером… Это же… Не те ли таинственные коротышки, которых, так сказать, в подарок на Новый год, привезли Знайка, Стекляшкин и Пилюлькин из Солнечного города?! Понимая это, Гусля корил себя за такую невнимательность. Но от осознания того, что того самого Эфира он видел еще несколько месяцев назад, да еще и в неформальной обстановке, создавалось чувство приземленности и некого родства. Все же, наш Гусля вечно забывал одну простую вещь – такие малыши и малышки как Эфир и прочие – обычные коротышки, просто с более интересной жизнью. Помимо Стекляшкина, на музыканта устремилась пара светло-голубых, почти серых глаз, которые с хищным любопытством изучали его, впитывая все увиденное и, будто, пропуская через себя. Эфир, также прищурившись, подошел к музыканту ближе, отпихнув Стекляшкина одной рукой. – Погоди. – Начал певец, подойдя к Гусле совсем близко, тем самым смутив его. – А я помню. Ты тот музыкант из того палисадника, что там забавно играл в новогоднюю ночь! – За спиной настойчиво закашлял Стекляшкин, без слов поправляя невежливого товарища. – Ой! Простите, перепутал! Ты же… ты… - Эфир защелкал пальцами, в попытках вспомнить название того городишки, в которое его тогда закинуло. Гусля же, больше растерянно, чем обиженно, поспешил закончить эту «угадайку». – Цветочный. – А Эфир притворно хлопнул ладошкой себе по лбу и издал протяжное: - А-а-а! Точно! Цветочный! – Хихикнув (вроде, не наигранно), а после, вновь сменившись выискивающим прищуром, Эфир сжал плечо музыканта в своей хватке, будто пытался в чем-то уличить. Когда давящая тишина прервалась резким восторженным вскриком певца, Гусля вздрогнул всем телом: - Это же ты! – Названный в непонятках оглянулся на Стекляшкина, который отошел к стене и, подавляя смешки, наблюдал. Эфир закатил глаза от того, что нужно повторять дважды, да и, тем более, объяснять, но заставил себя смягчиться. – Твои записи композиций и мелодий лежали на всех прилавках Солнечного в прошлом месяце. Необычно и поэтому мне понравилось, - добавил он тише – что удивительно. – Малыш поспешил вернуть улыбку на лицо. – Не ожидал встретить тебя, но здесь - на моем концерте – вполне! Можешь ничего не говорить, мне тоже мое исполнение безумно нравится! Могу я поинтересоваться, какова цель твоего визита? Но, если, ты здесь ради того, что бы посмотреть на меня поближе, то так даже лучше! – Придвинув малыша ближе к себе, Эфир улыбнулся и до музыканта донесся аромат яблочных духов, слегка приторных, едких, щекотавших нос. Гусля смутился, но ответил уверенно: - Да, мне очень нравится ваш вокал, да и вы… - он продолжил чуть тише – сами… не поймите неправильно. – На что в ответ Эфир громко и сдержанно захихикал. Гусля его явно умилял. – Конечно, я все правильно понял. – На секунду оторвавшись от не дышавшего Гусли, Эфир обратил внимание на свои наручные часы, взглянул на циферблат и неожиданно воскликнул: - О, боже! Уже вечер! Мне пора домой! – Он на ходу принялся сгребать вещи, в коем-то веке отпустив музыканта. Бегал из угла в угол, изредка сбивая малышей плечами. Собравшись, певец наспех покинул гримерку, на прощание кинув: - Встретимся завтра, договорим! Пока всем! – И дверь с громким хлопком закрылась, а от малыша остался лишь шлейф яблочных духов, да сущий беспорядок вселенского масштаба. Стекляшкин лишь с привычной усмешкой вздохнул и подошел к Гусле сзади, положив руку на плечо. – Я ожидал такой исход. Ты привыкнешь. Лучше все же прийти, так как он очень обидчив, а в этом плане – особенно. По себе знаю. Можешь здесь, у меня переночевать, я тебя довезу и домой позвоню, предупрежу. Да и впредь запомни дорогу, что бы в случае чего мне звонить и оставаться, пора уже в городе ориентироваться самому. – Что-то вспомнив, Стекляшкин еле слышно фыркнул. – Помнишь, когда мы те же записи ездили утверждать? – А на Гуслю нагнали воспоминания: ранняя весна, он, Стекляшкин во главе и необъятный Солнечный город. Как и ожидалось, полнейшая дезориентация напала на Гуслю, от чего астроному приходилось возиться с ним как курица-наседка, тем самым вводя музыканта в краску. Делать нечего, они по минимуму убрались, вышли, выключив свет, и направились к проезжей дороге, где могли поймать транспорт, и откуда уже поспешили бы в сторону жилого комплекса, где проживал Стекляшкин. Решили они, в этот раз, ехать на кнопочном такси. Автобусы оставили не самые лучшие впечатления. Погрузившись, вернее сказать – плюхнувшись – Гусля откинулся на спинку сидения, прикрыл глаза и, от перенасыщения дня, плюсом к усталости, задремал. Проснулся от того, что Стекляшкин слегка трепал его по плечу, а в лицо дул холодный вечерний ветерок. Перед ним предстал абсолютно обычный дом, ведь жилье астроном приобрел задолго до открытий знаменитых вращающихся домов, с их множествами видами. Поэтому, домик выглядел блекло и выделялся на фоне новостроек. Таких старичков по всему Солнечному осталось слишком мало, да и не заменяют их лишь из-за протестов живших там коротышек и молодых историков, которые изучают по похожим сохранившимся объектам историю; как жили малыши и малышки того времени. Стекляшкина это наоборот радовало – жители хотят сохранить прошлое на долгие времена и даже зафиксировать. Полюбовавшись вечерним небом, он, наконец, вышел из мыслей и запустил мнущегося Гуслю в подъезд, следом провел до своей обители. Там уже обогрел, накормил, в Цветочный позвонил и предупредил нужных личностей о внезапной ночевке. После чего, уложил спать, хоть квартирка была небольшой. Астроном, удостоверившись, что малыш уснул, вновь прильнул к телефону, что находился в прихожей, и набрал знакомый номер. Время было позднее, но он знал, что коротышка на обратном конце провода ответит. После третьего гудка в динамике послышался знакомый, слегка заспанный голос, отдававший недовольством. – На проводе, кто это? – Разбуженный Эфир широко зевнул, приложив телефонную трубку к уху, недовольно сопя. – Рыжик, - раздалось из телефона, и певец напрягся от собственного реального имени, вместо привычного псевдонима, и мгновенно узнал звонившего, который посмел прервать его дремоту после изнурительного концерта. – Ты же помнишь, что задолжал Гусле еще одну встречу? – Тон астронома принял ехидные нотки, так как он прекрасно понимал, что Эфир тогда сказал это неосознанно и сейчас, сто процентов, пожалеет. Тому подтверждение стал протяжный, разочарованный стон, от которого улыбка Стекляшкина растянулась от уха до уха. – Первое слово дороже второго! На какое время ставить? - Эфир, судя по затяжному молчанию, принялся глубоко думать. Хоть они оба прекрасно знали, что у певца завтра нет абсолютно никаких дел, но он, делая вид, что очень активно размышляет над своим «забитым» графиком, протянул: - Ну-у-у, у меня дела были, но днем, в два часика, я, так уж и быть, свободен. – Закатив глаза, Стекляшкин мысленно сделал себе пометку. Хоть Гуслю не придется будить с утра пораньше. – Хорошо, хорошо. – Пробормотал астроном, после чего зевнул. Пора заканчивать разговор и самому готовиться ко сну. – Я ему передам и уточню место. Не гулять же вам все время. – В ответ молчание, но Стекляшкин счел это за своеобразный ответ. Слушая, как Эфир в очередной раз зевает, астроном сам не сдержал второго зевка и вялым языком пробормотал: - Ладно, время позднее уже. Я тебе еще завтра утром позвоню, все равно спать не будешь уже. Так что, я отключаюсь. Спокойной ночи и постарайся быть с Гуслей ласковым. - Но в ответ также ничего не последовало, а Стекляшкин предположил, что Эфир рубанулся на месте и молча сбросил звонок. Под тихие звуки гудков, малыш засыпающим взглядом уперся в дверной проем комнаты, в которой безмятежно спал Гусля и даже не догадывался, с чем ему придется иметь дело.