Анатомия ненависти.

Ненависть — чувство куда более чистое и искреннее, чем любовь. В ней нет места сомнениям и фальшивым клятвам. Это огонь, который выжигает всё лишнее, оставляя только голый инстинкт и ледяную ясность. Но когда ненависть встречается с влечением, рождается нечто чудовищное и прекрасное одновременно — гремучая смесь, способная превратить двух заклятых врагов в одержимых, готовых уничтожить друг друга в объятиях. Это влечение — как танец на минном поле: каждый шаг приносит острое, почти болезненное удовольствие, но ты точно знашь, что финал будет разрушительным. Когда ты касаешься кожи того, кого еще минуту назад мечтал стереть в порошок, границы между победой и поражением стираются. Поцелуй в ванной комнате не был началом мира — это была вспышка сверхновой, в которой сгорали остатки их здравого смысла. Шмидт не просто целовал её; он атаковал, терзая её губы с жадностью человека, который долго голодал и наконец дорвался до запретной добычи. Он не уступал ей ни на миллиметр, отвечая на её дерзость еще большей агрессией. Мэджик впивался в её рот страстно, почти грубо, прикусывая нижнюю губу Риммы до металлического привкуса крови. В этом жесте не было нежности — только желание подавить, подчинить себе эту женщину, которая посмела заглянуть ему в душу и найти там трещину. Его пальцы всё еще сжимали её шею, но теперь это было не ради удушения, а чтобы удержать, не дать отстраниться, заставить её прочувствовать всю глубину его ярости. Римма отвечала ему тем же. Она вцепилась пальцами в его плечи, сминая ткань рубашки, и стонала прямо в его губы — звук, в котором смешались торжество и капитуляция. Влажный пар ванной обволакивал их, делая каждое движение скользким и тягучим. Александр чувствовал вкус её помады, масла и горькой соли, и этот коктейль дурманил голову сильнее любого элитного коньяка. Не размыкая поцелуя, Шмидт рывком сорвал с себя рубашку — пуговицы с сухим треском разлетелись по кафелю, как мелкая дробь. В приглушенном свете ванной его тело выглядело мощным и рельефным: перекатывающиеся под кожей мышцы плеч и пресса выдавали человека, который привык держать в узде не только свой бизнес, но и самого себя. Но сейчас узды лопнули. Раздался резкий металлический звон — пряжка ремня ударилась о край мраморного борта. Шмидт одним движением стянул с себя брюки вместе с бельем, отбросив их в сторону. Он вошел в ванную, и теплая вода, пахнущая розами, приняла его тело. Мэджик обхватил Римму руками, притягивая к себе так плотно, что между ними не осталось даже молекулы воздуха. Его ладони, всё еще горячие от гнева, жадно сминали её скользкую от масла кожу. ​— Думала, я буду играть в твои игры? — прохрипел он ей в самые губы, прежде чем спуститься ниже. Его губы коснулись её шеи, оставляя за собой дорожку обжигающих поцелуев. Он намеренно целовал её дерзко, жадно, оставляя на нежной коже яркие багровые засосы — клейма своей власти, которые она не сможет скрыть под шелком завтрашнего платья. ​— Ты сама этого хотела, Римма… — выдохнул он, чувствуя, как она выгибается в его руках, запрокидывая голову. — Ты так старалась залезть ко мне в голову. Ну что, теперь ты чувствуешь меня? Римма вцепилась ногтями в его напряженные плечи, оставляя на них глубокие красные борозды. Она тяжело дышала, её грудь высоко вздымалась, касаясь затвердевшими сосками от возбуждения его груди. ​— Меньше слов, Шмидт, — выдохнула она, и в её голосе сквозь страсть всё еще слышалась та самая ядовитая насмешка. — Докажи, что ты Волшебник не только в ведомостях своих шлюх. Покажи мне, на что ты готов, когда у тебя забирают всё, кроме этого момента. Вода в ванне плескалась, переливаясь через край и заливая дорогой пол, но им было плевать. Шмидт действовал как человек, сорвавшийся с цепи: жадно, почти яростно он впивался губами в её ключицы, спускаясь к ложбинке, оставляя за собой пылающий след. Когда его губы коснулись её упругой груди, он нежно, но ощутимо прикусывал кожу, заставляя сутенёршу вздрагивать, а затем тут же успокаивал это место влажным, горячим языком. Римма чувствовала, как её ледяной контроль плавится под этим напором. Внутри неё боролись два желания: оттолкнуть этого нахала, сохранив остатки гордости, и потянуть на себя еще сильнее, растворяясь в этой запретной страсти. Её дыхание стало рваным, когда его губы и язык неспешно начали игру с её сосками — он то дразнил их легкими касаниями, то заставлял её выгибаться от острого удовольствия. ​В этот момент его ладони под водой, скользкие от пены и масла, плавно оглаживали её бедра. Александр чувствовал каждое сокращение её мышц. В какой-то момент его пальцы коснулись её промежности. Волшебник, заметив, как резко прервался её вдох, решил помучить любовницу, растягивая это мгновение. Он не спешил переходить к главному, его пальцы лишь дразняще массировали её самую чувствительную зону, то едва касаясь, то чуть усиливая нажим. Он чувствовал, как она становится податливой, как её бедра непроизвольно начинают двигаться навстречу его руке. ​— Что такое, Римма Анатольевна? — прошептал он ей в самое ухо, обжигая горячим дыханием. — Куда же делась ваша хваленая выдержка? Вы ведь так любите всё контролировать… Попробуйте проконтролировать это. Его пальцы продолжали свою методичную, сводящую с ума работу под водой. Римма закусила губу, стараясь не издать ни звука, но её тело предавало её. Она вцепилась в его плечи так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она понимала: он намеренно доводит её до предела, наслаждаясь своей властью в этой интимной пытке. Это была его месть — сладкая, тягучая и абсолютно сокрушительная. Шмидт чувствовал каждое мимолетное содрогание её тела, видел, как её надменный взгляд затуманивается пеленой неконтролируемого желания. Римма откинула голову на мраморный борт, её некогда безупречное каре намокло, жемчужные пряди прилипли к лицу, делая её образ диким и порочным. Она попыталась собрать остатки воли, но голос сорвался на прерывистый шепот. ​— Сволочь… ты, Мэджик… — выдохнула она, впиваясь ногтями в его предплечья. — Перестань… меня… а-ах… мучать… Саша лишь на мгновение замер, глядя на её искусанные, слегка приоткрытые губы, а за ними ряд белоснежных зубов. В его глазах плясали холодные искры торжества. Он чувствовал, что сейчас она принадлежит ему больше, чем если бы подписала дарственную на весь свой бизнес. ​— Ну, если правильно попросите, Римма Анатольевна… я подумаю, — вкрадчиво произнес он, обжигая её ухо своим дыханием. ​— Мудак… — почти простонала она, но в этом оскорблении не было злости, только бессилие перед тем, что он с ней вытворял. ​Шмидт не стал дожидаться вежливых просьб. Его пальцы под водой, скользкие и уверенные, плавно проникли внутрь её горячего, податливого лона. Одновременно с этим большой палец нащупал клитор, начав размеренные, круговые движения. Он действовал методично, с точностью хирурга и жестокостью завоевателя. Пока его рука вела свою игру под водой, губы Александра снова вернулись к её шее. Он целовал её нежно, почти благоговейно, контрастируя с тем беспределом, который творил снизу. Римма не выдержала — её бедра начали непроизвольно подпрыгивать в воде, поднимая волны пены, а пальцы судорожно переплелись в его волосах, то ли отталкивая, то ли притягивая еще ближе. ​— Тише, — прошептал он, чувствуя, как она достигает своего предела. — Мы ведь никуда не торопимся. У нас вся ночь впереди, чтобы выяснить наши отношения. Вода остывала, но их тела горели так, что, казалось, пар вокруг становился плотнее. Шмидт чувствовал, как её сопротивление окончательно сломлено, превратившись в бездонную жажду обладания. Он видел, как она металась в его руках, теряя остатки своего ледяного величия, и в какой-то момент его собственная выдержка дала трещину. Ему самому до боли захотелось почувствовать её целиком, заполнить собой эту женщину, которая так долго и искусно выстраивала между ними стены. Он резко, без предупреждения, вынул пальцы из её обжигающего лона. В тишине ванной, нарушаемой только плеском воды, раздался надрывный, разочарованный женский вздох — почти всхлип. Римма на мгновение распахнула изумрудные глаза, в которых застыл немой вопрос и мольба, но Шмидт не дал ей времени опомниться. Мэджик перехватил её за талию, приподняв и прижимая спиной к холодному борту ванны, и в следующую секунду вошел в неё во всю длину одним мощным, уверенным толчком. Римма судорожно втянула воздух, её пальцы до боли вонзились в его предплечья. Стенки её лона натянулись до предела, явно не ожидая такой напористой толщины и длины; её тело, казалось, на мгновение замерло, адаптируясь к этому вторжению, которое ощущалось как захват территории. Это был не просто секс — это был акт экспансии. Александр заполнил её до самого дна, выбивая из её легких остатки кислорода. ​— О боже… — выдохнула она, и её голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. Шмидт замер на несколько секунд, давая ей привыкнуть, наслаждаясь тем, как плотно её мышцы обхватили его, словно пытаясь удержать внутри навсегда. Он смотрел ей прямо в глаза — сейчас в них не было ни капли издевки, только честное, первобытное оцепенение от его масштаба и силы. Затем он начал движение. Каждый его толчок был глубоким и тяжелым, заставляя воду в ванне ритмично выплескиваться на пол. Он чувствовал её изнутри, каждую складку, каждый спазм её тела, которое теперь полностью подчинялось его ритму. Римма больше не пыталась язвить. Она лишь запрокидывала голову, подставляя шею под его укусы, и её стоны становились всё громче, эхом отражаясь от кафельных стен. ​В этом пентхаусе на высоте птичьего полета «Волшебник» окончательно доказал, кто здесь настоящий хозяин положения. Он брал её так, будто забирал долг за все свои нервы, за каждую секунду её шантажа, превращая свою ненависть в чистую, пульсирующую энергию обладания. Прошло не так много времени, которое показалось вечностью, спрессованной в единый порыв страсти. Толчки становились всё грубее, ритмичнее, приобретая ту первобытную свирепость, когда двое перестают быть людьми и превращаются в единый пульсирующий механизм. Мэджик проникал так глубоко, что Римме казалось, будто он касается самого её сердца; каждый его выпад заставлял её тело выгибаться дугой, а пальцы ног судорожно сжиматься. Его широкие ладони с силой сжимали её груди, оставляя на них белые следы, которые тут же наливались жаром. Поцелуи приобрели новый, почти болезненный оттенок: в них больше не было борьбы за лидерство, остался лишь чистый, неразбавленный голод. Александр вжимал её в мраморный борт так, что брызги воды летели во все стороны, превращая ванную в подобие тонущего корабля. Шмидт чувствовал, как внутри него нарастает неодолимая лавина. Напряжение в мышцах достигло предела, его спина покрылась испариной, а в серых глазах помутилось от близости финала. Он видел, как зрачки Риммы расширились, заполняя всю радужку, как её лицо исказилось в сладкой гримасе, предвещающей взрыв. ​В какой-то момент всё вокруг исчезло — и башня «Око», и интриги, и компромат. Остался только этот ритм и нарастающий гул в ушах. Они достигли пика одновременно. Римма вскрикнула, намертво вцепившись в его плечи и содрогаясь всем телом от мощных спазмов лона, которые буквально сдавили Шмидта изнутри. Александр, издав глухой, утробный рык, до предела вошел в неё в последнем, самом глубоком толчке. Горячая, пульсирующая жидкость заполнила женщину до краев. В этот миг время остановилось. Шмидт замер, тяжело навалившись на неё, чувствуя, как их сердца бьются в один бешеный такт. Римма обмякла в его руках, её дыхание прерывисто щекотало его шею. Под водой их тела всё еще были едины, медленно остывая в пене, которая к этому моменту почти исчезла. Изнеможденные до предела, они замерли в остывающей воде. Тишина, воцарившаяся в ванной, казалась оглушительной после того шторма, что только что здесь бушевал. Пару минут им обоим потребовалось просто на то, чтобы вспомнить, как дышать. Шмидт чувствовал, как бешено колотится сердце Риммы прямо под его ладонью, и это было единственное, что связывало их с реальностью. Александр медленно отстранился, заглядывая в её глаза — в них больше не было льда, только бездонная, усталая пустота и странный, едва уловимый отблеск признания. Он мягко коснулся её губ, вовлекая в новый поцелуй. На этот раз в нем не было агрессии или попытки захвата. Это был странно нежный, почти прощальный поцелуй, в котором смешались вкус соли и запоздалое осознание того, что они натворили. У Риммы не было сил сопротивляться, да и, по правде сказать, не хотелось. Она ответила ему, слабо приобняв за шею. ​— Ты всё-таки чертов Волшебник, — едва слышно прошептала она, когда их губы разошлись. В её голосе проскользнула тень прежней иронии, но теперь она звучала почти беззащитно. ​— Это было не волшебство, Римма, — ответил он, тяжело дыша. — Это была расплата. Шмидт первым выбрался из ванны. Вода стекала с его рельефного тела, блестя на коже в свете ночных огней Сити. Он не стал искать полотенце. Подхватив свою соперницу-любовницу на руки, он почувствовал, какая она на самом деле легкая и хрупкая без своих каблуков и железной брони. Римма инстинктивно прижалась лицом к его мокрому плечу, обхватывая его за шею. ​Он прошел в спальню, где воздух был пропитан ароматом дорогих духов и ночной прохлады. Бережно опустив её на прохладные шелковые простыни огромной кровати, Александр на мгновение задержался, глядя на неё сверху вниз. ​— Сегодня мы оба проиграли, — негромко произнес он, присаживаясь на край кровати. Его голос звучал глухо, лишенный привычного металла. Римма медленно приоткрыла глаза. В их глубине больше не было яда — только бездонная усталость и что-то похожее на обреченность. Она смотрела на его мощный силуэт, заслонявший собой огни города. ​— Останешься? — её вопрос прозвучал почти невесомо, как шелест шелка. ​— Только на эту ночь, — ответил Шмидт, не оборачиваясь. — А завтра… ​— А завтра всё будет как прежде, — закончила она за него, и в её голосе снова промелькнула тень той самой «шоколадной королевы». ​— Конечно. Александр откинул покрывало и лег рядом. Он притянул её обмякшее, пахнущее маслами и солью тело к себе, обнимая со спины. Его кожа была еще горячей, и Римма невольно вздрогнула от этого тепла. Несмотря на то, что её веки свинцово тяжелели, а в кольце его рук было до жути удобно и спокойно, женская гордость взяла свое. Она попыталась отстраниться, дернув плечом, чтобы вернуть себе хоть иллюзию независимости. Шмидт не позволил. Его хватка стала жестче, он прижал её к себе так плотно, что она почувствовала каждый удар его сердца. ​— Расслабься, — прорычал он ей прямо в затылок, и в его голосе снова проснулся зверь. — Иначе я свяжу твои руки и оттрахаю так, что утром ходить не сможешь. И поверь, мне это только в удовольствие. ​Римма на секунду замерла, пораженная его бесцеремонностью. — Как грубо… и пошло, — прошептала она, но сопротивляться перестала. ​В конечном итоге она сдалась. Напряжение, державшее её все эти дни, окончательно лопнуло. Римма сама чуть плотнее прижалась к Александру, ища защиты у того, кто еще час назад был её главным палачом. Под мерный рокот ночного города, доносившийся из-за стекол небоскрёба, она погрузилась в глубокий, тяжелый сон без сновидений. Шмидт еще долго смотрел в темноту. Он понимал, что эта ночь — лишь короткая передышка перед решающим боем. Но сейчас, в этой тишине, он позволил себе просто чувствовать тепло женщины, которая стала его личным проклятием и единственным достойным врагом.