Границы дозволенного.

Говорят, что роза — самый честный цветок, потому что она не скрывает своей опасности. Её красота ослепляет, её аромат дурманит, но шипы всегда наготове, напоминая: за право прикоснуться к совершенству придется платить кровью. В мире высокой политики и элитного эскорта этот закон работает безотказно. Ты можешь создать безупречный имидж, выстроить империю из манер и этикета, но чем прекраснее фасад, тем острее шипы, скрытые под ним. Чёрный, отполированный, затонированный «Гелендваген» стоял в одном из тех тупиковых переулков в центре Москвы, где жизнь замирает после десяти вечера. Вокруг — только глухие стены старых особняков и редкие хлопья снега, тающие на капоте. В салоне машины горел лишь слабый, приглушенный свет приборной панели, выхватывавший из темноты два сплетенных силуэта. Женщина сидела на мужчине, широко расставив колени и вжимаясь своим телом в его дорогое пальто. Её черная шляпка давно отлетела на заднее сиденье, а безупречная белая блузка была расстегнута до середины, обнажая молочную кожу, на которой уже расцветали алые пятна от губ любовника. Александр входил в неё жестко, без прелюдий, словно пытался через эту физическую боль и страсть выплеснуть всю ярость, накопившуюся за ужин. Он хотел эту женщину, желал до безумия. Его руки, еще недавно сжимавшие руль, теперь жадно сминали её бедра, а губы впивались в её шею, оставляя влажные следы. Римма закидывала голову назад, её пальцы в тонких перчатках скользили по запотевшему боковому стеклу, оставляя на нем длинные, рваные полосы. Воздуха катастрофически не хватало. В какой-то момент блондинке пришлось упереться ладонями в потолок автомобиля, чтобы удержать равновесие под напором его движений. ​— Ты… ненавидишь меня… — сорвалось с её губ вместе с хриплым стоном, когда он в очередной раз толкнул её вверх. ​Шмидт не отвечал. Он перехватил её лицо ладонями, заставляя смотреть на него, и впился в её рот глубоким, почти агрессивным поцелуем, сплетая их языки в один горячий узел. Это была не любовь, это была война, перешедшая в рукопашную. В каждом её стоне, в каждом его резком движении читалось желание сломать, подчинить, стереть ту дистанцию, которую они так старательно выстраивали за столом в ресторане. Ритмичные удары спинки кресла о перегородку, глухие шлепки, тяжелое дыхание и запах дорогого парфюма, смешанный с запахом возбуждения. Римма выгибалась, прижимаясь к нему всем своим существом, чувствуя, как внутри всё плавится от этой первобытной, грубой силы Волшебника. Она, всегда такая холодная и расчетливая, сейчас превратилась в оголенный нерв. Его горячая, твёрдая плоть с каждым новым толчком всё глубже проникала внутрь, терзая нежные мышечные стеночки, заставляя сокращаться быстрее. А ведь час назад никто из них даже подумать не мог, к чему приведёт эта поездка до дома Риммы Анатольевны. ​Огни Садового кольца расплывались в длинные золотые нити, отражаясь на капоте внедорожника. В салоне пахло дорогой кожей и тем самым холодным высокомерием, которое оба считали своим щитом. Александр вцепился в руль так, словно это была шея его злейшего врага, а Римма сидела неподвижно, глядя на проносящиеся мимо витрины бутиков. ​— Ты ведь понимаешь, что сегодня совершила стратегическую ошибку? — первым нарушил тишину Шмидт. — Семья — это не бизнес-актив. Это красная линия. Блондинка медленно повернула к нему голову. Свет уличного фонаря на секунду выхватил её лицо, разрезанное тенями от вуали на черные и белые полосы. ​— Ошибку? — она сухо усмехнулась. — Ошибка — это думать, что ты можешь построить забор между своей грязью и своей святостью, Саша. Я просто показала тебе, что забора нет. Есть только иллюзия, которую ты продаешь сам себе. ​— Ты смотрела ей в глаза и врала. ​— Я делала то же самое, что и ты! — внезапно вспыхнула она, и в её голосе впервые за вечер прорезались живые эмоции. — Мы оба лжецы, Александр. Разница лишь в том, что я не строю из себя праведника. Шмидт резко перестроился в крайний ряд, подрезав какое-то такси. ​— Адрес тот же? ​— Тот же. Но ты ведь не хочешь меня отпускать. Признайся, тебя трясет не от злости, а от того, что ты снова почувствовал вкус жизни рядом со мной. ​— Тебя слишком много, Римма. Ты как яд: в малых дозах лечишь, в больших — убиваешь. ​— Тогда почему ты до сих пор не нажал на тормоз и не высадил меня? — она вызывающе приподняла бровь, коснувшись пальцами его предплечья. — Останови машину, Волшебник. Давай закончим этот спектакль. Мужчина не ответил. Вместо этого он резко свернул с освещенного проспекта в темную пасть переулка, где не было ни камер, ни случайных прохожих. «Гелендваген» взревел двигателем и замер в тени старого кирпичного здания. ​— Ты права, — прорычал он, глуша мотор. — Спектакль окончен. Он рванул её к себе, сминая шелк блузки и ломая все её барьеры одним единственным жестом. Римма не сопротивлялась — она ответила с такой яростью, будто ждала этого момента с их встречи в ресторане. Когда финал накрыл их обоих, Римма из последних сил вцепилась в плечи Александра, заглушая крик в его воротнике. В салоне повисла звенящая тишина, прерываемая лишь стуком остывающего двигателя. Они замерли. В этой позиции, на грани фола, в темном переулке. Шмидт уткнулся лбом в её плечо, чувствуя, как её сердце бьется о его грудную клетку — быстро и неровно. Маски были не просто сняты — они были раздавлены в пыль на полу этого внедорожника. Пар от их дыхания плотным слоем осел на лобовом стекле, отрезая их от всего внешнего мира. Римма всё еще сидела на его бедрах, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, а руки Шмидта всё так же собственнически лежали на её талии, подмяв под себя тонкий шелк блузки. ​— Снова скажешь, что это просто секс, но уже в машине? — голос сутенёра прозвучал хрипло, с едва уловимой усмешкой. Женщина медленно отстранилась, глядя на него сверху вниз. Её жемчужные волосы были спутаны, помада стерта, но взгляд оставался таким же колючим, как и час назад. ​— Я подумаю, — ответила она, пытаясь вернуть лицу привычную маску безразличия. ​— Давай уже признаем, что нам обоим это нравится, — Шмидт чуть подался вперед, сокращая те немногие сантиметры, что их разделяли. ​— Не дождёшься, — отчеканила она, хотя её пальцы всё еще непроизвольно перебирали короткие волосы на его затылке. ​— Упрямая стерва, — почти ласково пробормотал он. ​— Спасибо, я в курсе, — Римма едва заметно улыбнулась уголками губ, и в этой полуулыбке было больше правды, чем во всех её словах за вечер. Шмидт не выдержал. Он притянул сутенёршу за затылок и поцеловал — на этот раз медленно, глубоко и с какой-то отчаянной нежностью, которая была куда опаснее его недавней грубости. В этом поцелуе не было борьбы за власть, была лишь капитуляция перед тем фактом, что они — два разбитых куска одного целого. Римма ответила ему, впервые не пытаясь доминировать, позволяя себе на мгновение просто быть женщиной в руках мужчины, которого она должна была уничтожить. Поцелуй длился долго, до последнего глотка кислорода в легких, превращаясь в тягучую, липкую патоку. Когда воздуха не осталось совсем, Александр не отстранился — он лишь спустился ниже, жадно впиваясь в её ключицы и заставляя Римму выгибаться в дугу. Его губы обжигали кожу, а руки, окончательно переставшие быть джентльменскими, бесцеремонно сминали её грудь, едва прикрытую шелком. Римма, тяжело дыша, почувствовала, как между ног ей вновь упёрлось что-то твёрдое и настойчивое. Несмотря на недавнюю разрядку, желание Александра, казалось, только утроилось, подпитываемое близостью опасности и адреналином. ​— Александр Иванович… да вас сегодня не остановить, — выдохнула она, запрокинув голову и упираясь ладонями в обшивку потолка, чтобы не потерять сознание от нахлынувшей волны жара. ​— Твоя вина, дорогая, — прорычал он ей в ложбинку между грудей. — Не стоило в ресторане трогать меня под столом на глазах у дочери. Ты разбудила зверя, Римма, а теперь жалуешься, что он не хочет в клетку? ​Он подхватил её под ягодицы, притягивая еще плотнее, так, что между ними не осталось даже молекулы воздуха. Римма почувствовала, как её собственное тело предательски отзывается на этот напор. ​— Тогда заканчивай то, что начал, — прошептала она, впиваясь ногтями в его плечи сквозь ткань пальто. — Или ты только обещаешь чудеса, Волшебник? Шмидт ответил ей делом. В тишине переулка «Гелендваген» снова начал мерно покачиваться на своих жестких рессорах. Внутри салона, среди запаха дорогого парфюма и разогретой кожи, два злейших врага окончательно потеряли счет времени, превращая ненависть в чистую, неразбавленную страсть. Это было их перемирие — короткое, яростное и абсолютно аморальное. Когда стрелки на Спасской башне, величаво возвышающейся над спящим центром, приближались к двум часам ночи, Москва уже окончательно погрузилась в холодную, мерцающую мглу. Город вымер, оставив улицы во власти редких патрульных машин и случайных теней. Черный внедорожник Шмидта, словно хищник, вернувшийся из ночной вылазки, плавно затормозил у сверкающего подножия башни «Око». Небоскреб уходил в облака, пронзая их своими стальными гранями, холодный и неприступный. ​В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов и тяжелым дыханием двоих, кто еще минуту назад был единым целым. Римма, сохранив поразительное самообладание, первым делом потянулась к сумочке. Она достала маленькое золотое зеркальце и, щелкнув крышкой, принялась внимательно изучать свое отражение. Её пальцы, всё еще слегка дрожащие, уверенно поправляли выбившиеся пряди волос и подкрашивали губы, возвращая лицу ту самую маску ледяной безупречности, которую Шмидт так яростно сорвал с неё в темном переулке. Александр молча наблюдал за ней. Его руки всё еще лежали на руле, но взгляд был прикован к женщине, которая только что была его — и которая снова становилась чужой, едва коснувшись пуховкой лица. ​Когда её пальцы коснулись дверной ручки, Шмидт резко перехватил её ладонь, прижимая к кожаному подлокотнику. ​— Подожди, — его голос был низким, лишенным привычного сарказма. — Римма, послушай меня. ​Она замерла, не оборачиваясь, лишь кончики её ресниц дрогнули под вуалью. ​— Я не хочу с тобой воевать, — тихо произнес мужчина, и эти слова дались ему труднее, чем любая сделка. — Москва — огромный, жадный город. В нем достаточно грязи, денег и одиночества, чтобы места хватило для двух элитных агентств. Мы можем поделить этот рынок. Можем разойтись краями, не вцепляясь друг другу в глотки. Блондинка медленно повернула голову. На её лице промелькнула тень сомнения, смешанная с горькой иронией. ​— Ты предлагаешь мне мир, Волшебник? После того, что было? После того, как ты ворвался в мой дом? — она посмотрела на их сплетенные руки. — Или ты просто боишься за свою идеальную дочь и хочешь купить мою тишину этим «перемирием»? ​— Я предлагаю здравый смысл, — Шмидт чуть сжал пальцы любовницы. — Война со мной сожрет все твои ресурсы. Война со мной превратит твою жизнь в пепел, и я сгорю вместе с тобой. Зачем? Мы оба знаем цену этого бизнеса. Давай просто… оставим всё как есть. Сутенёрша долго смотрела в его глаза цвета холодной стали, словно пытаясь разглядеть там ловушку. Затем она мягко высвободила руку и поправила шляпку, возвращая себе образ неприступной леди. ​— Красивая сказка, Саша. Но ты забыл одну деталь: в Москве может и много места, но трон всегда только один. И ты на нем засиделся. Она открыла дверь, и холодный ночной воздух ворвался в прогретый салон, мгновенно выдувая остатки их близости. ​— Но я подумаю над твоим предложением, — бросила женщина уже снаружи, не оборачиваясь. — Если ты, конечно, не передумаешь первым, когда узнаешь, какие карты у меня на руках. Стук её лабутенов по плитке у входа в «Око» прозвучал как выстрел в тишине спящего Сити. Шмидт смотрел, как она идет к вращающимся дверям — прямая спина, идеальная осанка, ни одного лишнего жеста. Она уходила в свой мир, оставляя его в кабине внедорожника, пропитанной её духами и запахом их общей греховной тайны.