90.

Ему девяносто. Он с койки подняться не может. Мешком под слепыми глазами– обвисшая кожа. И незаживающих ран на лице и на теле Полно. Хоть бы сдохнуть сегодня на этой постели. Он видит бельмом на глазах: Всё в огне, полыхают бараки. Солдаты с гангренами раненой хуже собаки, Воют, горят, пламя жрёт: кому грудь, кому ногу. И болезненно стонут, а с коек подняться не могут. Он и рад бы их вытащить, больно в желании остром Помочь исхудавшим, спасающим их медсёстрам. Только недаром остался и он здесь тоже, Ведь с кровати подняться не может. Зубы сжимает до хруста, В голове пронзительно пусто. Он забывает про страх, Через адскую боль в ногах, Медленно поднимается, Зубы сжатые от боли почти ломаются, Встаёт нетвёрдо, почти падает, С ногами по первости сладу нет Больно до слёз, до ора, и он орёт И как может, чуть не ползком, Воздух глотая рывком, Идёт. Дым чёрный, смердит изо всех щелей, В глазах от боли темней и темней. Температура хуже чем в бане– под девяносто. Он уже просто... Просто не в силах. Внутри– на почти догоревшем пожарище Хватает под спину еле-живого товарища И тащит. Тащит как может, А больно так, будто с ног уже сняли кожу. Он выползает, Пожар всё не затихает, Товарищ– молчит, так же еле волочит ноги. Пусть их попытки убоги, Они далеко, их пожар не объемлел, Оба падают грудью в землю, И выдыхают. Булькая хрипом, прощаясь глазами заранее. Проваливаясь в бессознание. *** Вдруг, в темноте, послышался грубый голос. На голове дыбом встал каждый волос. Немцы. Уроды. Речь их – отрывистой дикой породы. Ближе всё подбираются, Даже тише идти не стараются. Значит, наших здесь больше нет. Так темно и не видно свет, То ли ночь, то ли он ослеп. Ослеп. Да и обездвижен. Фрицы- уроды всё ближе. Он не встанет. Совсем уже плох. Хоть бы решили, что сдох. Подошли. Носок сапога, с комками холодной земли Его подбородка коснулся. Кажется, немец нагнулся. "–Атмэт."– ближе к лицу. Быть бы сейчас концу. Но нет. И опять из глубин слышно: "– Атмэт. Фессельн зи ин." *** От фрицев– племя проклятого Он ушёл под конец сорок пятого. Сидя на нарах, он снова припомнил пожарище. Погибшего всё же товарища. Адскую боль в ногах. Тоска. Одиночество. Страх. Сражался как мог. До кровавой блевотины. И кто теперь он? Предатель Родины? Просто за то, что присмерти Не смог он фашистского натиска вынести. Позор ему. И жене, и детям. Лучше бы сдох тогда, в сорок третьем. Таков закон, для него, идиотины. Кто не сдох, тот предатель Родины. *** Случилось чудо. Пятьдесят третий год. Из Бутырки выпорхнул целый взвод Таких же как он – озлобленных, бедных Невинных военнопленных. Ещё помнящих вкус садовой смородины– Все они были предатели родины. На них теперь не смотрят без укоризны. Какое там– поиск нормальной жизни. Работа чёрная, сон на полу отдраенном. Жизнь– вздорная. Дурацкая. По окраинам. Домик маленький. Электричество есть, и на том спасибо. Вряд ли удастся когда-нибудь съехать с отшиба. Ночами почти всё время снятся кошмары. Снится концлагерь. Бараки. Медсёстры. Пожары. Пепел. И трупы горелые на пожарище. И мёртвенно белое снова лицо товарища. Иногда, в жизни дует и тёплый ветер: Его всё ещё навещают жена и дети. Он им улыбается, часто, снова и снова. А маленький сын теперь папой зовёт другого. Он напивается. Кто они? Покалеченные войной уродины. Страшные, Мерзкие. Неблагодарные. Предатели Родины. *** Слёзы текут. Но убрать их он просто не может. Руки, не слушаясь, сдирают облезшую кожу. Здесь, он закончит. Вот так, добровольно и просто. Больно и глупо. И неблагодарно. Ему девяносто.