Глава 1. Рокош

      При свете дня ни река, ни берег не показались Лелде пугающими. На самом деле, они никогда такими не были – всего лишь вода, с тихим журчанием и плеском текущая вниз по склону, сверкающая росой трава, земля, истоптанная копытами оленей и лапами волков. Уголок спокойствия в этом шумном, безумном мире. Если бы Лелде всерьез решила вообразить рай, то он мало бы чем отличался от места, которое она сейчас рассеянно рассматривала, окруженная трелями птиц и стойким хвойным запахом.       Но тут ее едва не убили, и это сильно сказывалось на восприятии.       — Здесь? — спросил Герберт, указав пальцем на валун и темную струю засохшей крови на нем.       Рука Лелде сама собой потянулась к затылку. Волосы прикрывали рассечение и шишку, но ощущение резкой боли оставалось таким же ярким, как той ночью. Именно боль была последним, что Лелде помнила; после – только пустота и чернота.       — Да.       Герб фыркнул, и его раздраженный взгляд, брошенный на нее из-за плеча, вынудил Лелде густо покраснеть.       Она оплошала, да. Сглупила. Чуть не умерла, в конце концов, хотя едва ли ее смерть сильно встревожила бы охотников – одной ведьмой больше, одной меньше, невелика разница. Орден Авеля боролся с нечистью, а потому не жаловал даже ту ее часть, которая покорно работала на благо общего дела. Герберт так и вовсе невзлюбил ее с первой встречи, и каждый раз, когда Лелде оступалась в его присутствии, она ощущала прилив непереносимого – и необъяснимого – стыда.       Как будто в нападении на себя она была виновата сильнее, чем люди, пославшие ее, неопытную и необученную, в этот непроходимый лес.       Чувствуя, что неловкая, осуждающая тишина сгустилась, Лелде попыталась оправдаться:       — Я просто… не знала…. Предчувствие повело меня, и… Ведь ничего не случилось, кроме меня никто не пострадал… А ведьмы не тонут, и…       Чужое присутствие, дух мертвеца – они притянули Лелде, приказали ей явиться на зов. В патруль ее отправили впервые, в компании с семнадцатилетним мальчишкой по имени Сибор, который до этой вылазки не бывал на настоящих заданиях. Ничего не предвещало проблем, потому что квадрат пятнадцать, забытая Богом чаща – пустышка. Подозрительной активности, тем более характерной для вампиров, здесь не замечали с шестнадцатого века. Так ей сказали.       Сибор с неудовольствием назвал это патрулирование скучной формальностью, а после… После Лелде уже плыла вниз по реке.       Герберт с шумом вытолкнул воздух сквозь зубы и процедил:       — Закрой рот. Теперь особь, которой ты позволила на себя напасть, либо ждёт гостей, либо уже смоталась отсюда. Это, отродья тебя подери, проблема!       Лелде напряженно сглотнула. Ее способности, пробудившиеся позже, чем у прочих ведьм, до сих пор не всегда поддавались контролю. Сила взывала к ней, и сопротивление под ее натиском таяло, как мороженое в летнюю изнуряющую жару. Конечно, она не была умной, умелой и знающей, однако вовсе не собиралась рисковать жизнью и, тем более, испытывать доверие Ордена. Просто сила звала ее, и все. Так… вышло.       Маттео, перехватив удобнее папку со своими записями по поводу инцидента, ободряюще улыбнулся. Из всего отряда он был, как Лелде считала, самым старшим, и за то немногое время, что она с ним провела, не отступился от добродушного дружелюбия. Может, поэтому она бессознательно искала в нем поддержки и успокаивалась в его присутствии, насколько было возможно.       — Если бы не Лелде, мы бы никогда не узнали, что здесь кто-то прячется, — заметил он, но Герберт уже отвернулся. Маттео пожал плечами. — Резюмируем: Сибор остался на тропе, а ты, Лелде, пошла к реке. Когда появился вампир, Сибор не отреагировал…       — Я не видел, что особь появилась, — поправил Сибор. Он неловко почесал русый затылок. — Лелде ушла быстро, и я… Ну, звонил ей. Чтобы найти.       Маттео невыразительно посмотрел на него, затем продолжил:       — Нападение произошло со спины. Удар, потеря сознания. Укус – или, по-моему, раздирание горла. Осознание, — он постучал пальцем по виску, — того, что в венах гадкая ведьмовская кровь. Отказ от прямого убийства, что странно, но мы разберемся позже… И спуск тела – прости, Лелде, – в реку. Бегство. Ничего не упустил?       — Упустил, — холодно бросил Винсент, кивнув вбок. — В какой-то момент особь решила расправиться с телефоном.       Впятером они неотрывно проследили за тем, как Винсент, глава отряда, поднял нечто, скрытое в траве. Раньше оно было аппаратом для приема и передачи звука на расстоянии, но сейчас больше походило на истерзанный, сплющенный, выпотрошенный комок железа. На нем изрядно потоптались, и для существ, обладающих сверхчеловеческой физической силой, было странно ломать не самую крепкую вещь на свете вот так. С остервенелой ненавистью, бездумно и яростно.       Карие глаза Винсента впились в шею Лелде. Укус, оставленный особью, уже подлечили и закрыли повязкой, но он его видел. Не два аккуратных прокола, а разодранная кожа – еще одна несвойственная упырям деталь.       — Это странный вампир, — протянул он, засовывая телефон в карман плаща. — Не расслабляйтесь.       Лелде поежилась.       Охотники осмотрели берег более тщательно. Они советовались между собой, но в их разговоры она не лезла – не позволяло положение. Указаний не поступало, Лелде от скуки крутилась у воды будто в благодарность за чудесное спасение, пока Винсент не приказал следовать к замку Бурза, что столетиями стоял на холме, медленно разрушаясь под натиском гроз и ветров. В Ордене о нем не вспоминали, а от обычных людей из прошлой жизни, той, в которой ведьмовство и не думало просыпаться, Лелде слышала, что Бурза кому-то принадлежал, потому и не был снесен или превращен в музей. Только владелец не интересовался судьбой здания и земли. Вроде бы он жил за границей.       Но во всех окрестностях лишь Бурза подходил вампиру в качестве приюта. Поэтому Винсент приказал выдвигаться туда.       Подъем на холм занял немало времени – проторенных троп не было, а заросли оказались настолько густыми, что Лелде иногда приходилось унизительно просить о помощи Маттео. Он участливо подавал руку на крутых склонах и придерживал ветки, чтобы она прошла. Спокойный, добрый мужчина, на которого можно положиться – большая редкость для ведьмы, работающей на Орден.       По пути Маттео объяснял:       — Ты недавно с нами, так что наверняка не знаешь многого. Наш квадрат – пустышка, потому что в нем ничего не происходило до недавнего времени. Я прошерстил архивы, нашел информацию о вырезанной деревне в тысяча пятьсот тридцать седьмом и... — Он придержал Лелде за предплечье, когда она начала скользить по влажной земле, и словно бы забыл, что хотел продолжить. Или передумал делиться важными обстоятельствами.       Лелде выровнялась.       — Вырезанная деревня? — вырвалось у нее, хотя по опыту Лелде знала, что лучше чрезмерно не интересоваться изучениями охотников. Многие из них относились к повышенному любопытству нечисти агрессивно.       Маттео был не из таких.       — Да, как минимум сорок обескровленных тел. Топорная, варварская работа вампира, скорее всего, новообращенного, если он, конечно, был один. Его пытались найти, но не успели, вероятно. После никаких признаков присутствия особей поблизости не выявляли. Загадочная история, да?       Лелде кивнула и предположила:        — Вдруг что-то упустили при осмотре территории?       Маттео помолчал немного, что не вязалось с его привычным открытым, бесхитростным нравом. Он был значительно выше, Лелде пришлось приподнять подбородок, чтобы ухватиться за мягкие черты лица. Ничего необычного, кроме внезапной задумчивости, она не приметила. Но интуиция нашептывала ей странные вещи в оба уха разом; пришлось насильно ее заглушить.       — Столетия назад охотники работали иначе. Они рассчитывали не на оружие и технологии, а на численность. Сюда послали много людей, которые залезли под каждый куст, но увы. Пан Януш Гербенский, который тогда владел Бурзой, позволил осмотреть дом, и все равно – ничего.       — А потом? — Лелде поковыряла заусенец. — Потом замок осматривали? Спустя время?       — За последние лет пятьдесят, а может больше, туда никто не заглядывал, потому что поблизости ничего не происходило. Никаких убийств, о которых мы бы знали. — Маттео криво ухмыльнулся. От него впервые повеяло вязким холодом. — Ты чувствуешь что-то?       Не все ведьмы представляли собой компас, безошибочно указывающий на нечистых, однако от Лелде в Ордене этого ждали. Как травница она не представляла ценности – у охотников были свои специалисты, – а дар скольжения по потокам времени оставался нестабильным. Однако порадовать отряд сейчас она ничем не могла и честно призналась:       — Ничего, но я думаю…       — Слышишь, рыжая, — встрял Герберт, обернувшись. На скулах у него проявились желваки, — хватит трепаться. Много знаешь о вампирах? Много думаешь? Тогда иди в замок одна, а мы подождём.       Лелде замолчала, как просили – до нападения она не встречалась ни с одним свободным вампиром и не собиралась делать вид, что не боится их. В нынешней ситуации ей оставалось рассчитывать исключительно на охотников и их милость, так что Лелде смиренно уставилась на носы своих ботинок.       Маттео невзначай задел ее плечом и похлопал ладонью по лопатке.       Замок Бурза высился на холме, как громоотвод, что оправдывало его название. Скрытый среди стройных стволов елей и пихт, при приближении путников он раскрывал себя постепенно: показывал сначала восточную часть, покосившуюся серую башню, выложенную крупными камнями, затем стену, соединяющую башню с центральным арочным входом, а в самом конце, уровнем ниже, западное крыло. Оно походило на форт, было замкнуто в форме вытянутого овала. У Лелде сразу возникла ассоциация с неприступной крепостью, хотя возводить оборонительные сооружения посреди леса, наверное, не имело смысла – кто бы вообще сюда добрался? С конницей и пушками, в тяжелых доспехах? С другой стороны, Лелде в войне понимала еще меньше, чем в охоте на вампиров, да и для рассуждений не хватало сведений об истории Бурзы. Эту информацию отряд не посчитал нужным ей сообщить.       Дойдя до формальной границы территории, Винсент поднял ладонь. Охотники остановились, Лелде тоже замерла. Солнце вошло в зенит, по-весеннему мягко пригревая их макушки, окутывая ненавязчивым теплом, окружая светом. Голоса птиц, совершенно разнообразные, сплетались в чудную мелодию, а кроны деревьев, густые, зеленые и тяжелые, аккомпанировали им размеренным шелестом. Лелде, поглядев на неспешно проплывающие по насыщенно синему небу облака, на одно сладкое мгновение позабыла о том, за чем явилась. Она ощутила себя беспечно влюбленной. Почти счастливой. Как в детстве.       Но морок спал быстро.        — Особь явно юная, — напомнил Винсент, — но одинокая. Действуем как обычно, держимся вместе. Если она тут, до ночи уйти уже не сможет. Берём живой, ясно? Это обязательно.        Возражений и вопросов не поступило. Тогда глава отряда обратился к Сибору:       — Самостоятельно никуда не лезешь.       Он без удовольствия кивнул.       — Идем. — Винсент шагнул первым. — По пути осматривайтесь.       Лелде, вопреки недавнему приятному состоянию гармонии, начала нервничать. Напряжение разрасталось, точно буря в стакане, тем сильнее, чем дальше она продвигалась по земле, которая не принадлежала людям. Ведьмовство, сама ее суть, молчало, не давало ни единой подсказки о присутствии или отсутствии особи здесь, и все же воображение рисовало ужасающие картины. Чудовище, что прячется в тенях. Следит за людьми сверкающими, светящимися глазами, и облизывает клыки, на которых застыла кровь – очень возможно, что ее кровь, пролитая у реки. Ждет. Готовится напасть, как тогда, со спины, стремительно и неотвратимо, тихо, с силой, которая живым неподвластна.       Лелде передернула плечами. Рана на шее заныла, исходя тягучей болью от одного воспоминания. Но разум понимал: в разгар дня ничего не случится. Если вампир выйдет до заката, он сгорит; разумеется, он и сам это знает.       Внутренний двор замка не подтвердил догадок охотников о присутствии посторонних. Следов сознательных существ не было, сплошь запустение и заброшенность. Поросшие травой, раскрошившиеся от времени дорожки, кузнечики, взмывающие ввысь то тут, то там, старые, брошенные гнезда ласточек. Красочный пейзаж утраченного величия. Застывший в янтаре труп прошлого.       Выщербленные в стенах крохотные оконца взирали на незваных гостей черными бездонными глазницами. Лелде застыла, тронутая неясным, но настойчивым ощущением слежки… и вздрогнула, когда Сибор, ушедший вперед, звонко свистнул:        — Я нашел кое-что! Смотрите.       Винсент и Герберт потянулись к задворкам, а Лелде прошептала:        — Разве не опасно шуметь?       Маттео удивленно приподнял брови.       — Как бы тихо мы ни вели себя, вампир уже нас услышал. Держись рядом и не беспокойся ни о чем.       Немного – самую малость – слова охотника ее утешили. Маттео не позволял ей оставаться вне его поле зрения, поэтому мягко подтолкнул к Сибору, а сам прикрыл спину. И он, и солнце защищали надежно, и Лелде решила больше не поддаваться панике. Тот, кто хотел задержаться при Ордене – а она, несомненно, хотела, – должен держать себя в руках при любых обстоятельствах.       Сибор указывал на место, которое в обычном доме Лелде назвала бы задним двориком. Стоило подойти чуть ближе, пересечь небольшую площадь, вымощенную плоской галькой, миновать высохший колодец и пройти под покосившейся крышей пристройки, как в глаза моментально бросалась ухоженность. Вполне осязаемая, пусть и припрятанная – кто бы ни разбил здесь огород и сад, он намеренно сделал это подальше от чужих глаз, за крепостными стенами, в дальнем уголке. На мгновение Лелде потеряла дар речи. Аккуратные, очень аккуратные ряды цветов, в том числе дурман великолепный и мирабилис, а в стороне – ровные грядки, но без плодов, с одними кустами. Дело рук человека… или того, кто им был.       — И еще, — позвал Сибор, — вот тут. Наверное, это могилы.       Винсент сел на корточки возле земляных насыпей – их тоже было немало. Лелде, стараясь не затоптать цветы, как завороженная направилась прямиком к могилке слева, самой любимой – почему на ум пришло это слово? Над захоронением высился самодельный крест из обычных сучьев, скрепленных веревкой. У его подножия стояла каменная табличка, осколок внешней стены, с высеченным, выцарапанным именем без даты и фамилии – Ежи. И вокруг лежали свежие букеты, любовно составленные, подвязанные ветхими лентами, слегла припорошенные пылью.       — Ребенок? — дрогнув, предположила Лелде. — Дети?..       Ответа на вопрос ни у кого не нашлось.       — Особь обосновалась здесь не вчера. — Винсент поднялся на ноги.       — Либо она была не одна, либо до сих пор их несколько, либо хозяйничала совсем другая, а не та, которая напала на ведьму, — бросил Герберт. — Может быть что угодно. Как умудрились ее упустить? И что она жрала, если сидит в замке месяц? Два? О жертвах мы не в курсе. Сухой паёк?       — Выясним позже, — протянул Маттео, оглядываясь. — Подкрепление не успеет до ночи. Уйдем – точно потеряем вампира. Не уйдем – подвергнем себя риску. Что делаем, Винс?        Винсент вновь посмотрел на Лелде, и она понимала, что он хотел бы услышать. Точные сведения. Наводку. Хотя бы подсказку о том, что пряталось в замке, но Лелде не чувствовала ничего, кроме тепла могилы Ежи. Скромное захоронение посещали, на него проливались слезы, с ним разговаривали – отголоски скорби витали в воздухе. Лелде не стала сообщать о подобной глупости, хотя внутри задрожало предчувствие. Хорошее или плохое – сложно разобрать, но к ситуации оно относилось только одним очевидным фактом:       — Вампир есть, вы его найдете, — неуверенно пробормотала она.       Герберт недовольно цокнул.       — Попробуем поймать, — решил Винсент, доставая из кобуры пистолет с серебряными пулями. На размышления у него ушло не больше минуты; похоже, остальных охотников это устраивало. — Живьем, понятно? Древнему здесь делать нечего, первородному тем более, а с новообращенными справится даже Сибор. Возражения?       Их не было.       Сперва охотники побродили по галереям – там не оказалось ничего полезного. Затем обошли башню. Она покосилась, а лестница, ведущая в узкий проход, истлела. Сибор, как самый худой и гибкий из мужчин, сумел забраться и протиснуться внутрь, но кроме высокой шахты с застрявшей посередине лебедкой ничего не нашел. На семейный склеп Гербенских они натолкнулись позже, он был запечатан и освящен, а значит, недоступен нечисти. Одиночество этого места довлело над Лелде; вздохнув, она пробормотала:       — А если особь прячется? Каждый угол не проверить…       — Тогда мы используем кровь, — кинул как само собой разумеющееся Маттео. По спине Лелде побежали мурашки.        Чью кровь?       Маттео не уточнил.       Самым вероятным убежищем для вампира выступала монументальная, коренастая, строгая и безмолвная главная резиденция.       Большой и мрачный приют для чудовища.       Заходить туда Лелде не хотелось. Внутреннее сопротивление вынуждало ее медлить перед единственным входом, не заколоченным досками. Массивные дубовые двери были прикрыты, но не заперты; Герберту, Маттео и Сибору пришлось потрудиться, чтобы, сдвинув, раскрыть их. Как только треск, скрип и громыхание, вызванные усилиями охотников, затихли, Бурза дыхнул на незваных гостей затхлым, спертым запахом. В нем смешались плесень, старость и – это Лелде определила безошибочно – пожухлые травы.       Те самые выщербленные окна-глазницы пропускали в зал пару узких солнечных лучей. В столпах света плавно кружились частички пыли.       Маттео кивком головы указал Лелде за свое плечо. Она послушно встала туда, куда он попросил, и, привыкнув к полумраку, осмотрелась.       Раньше обстановка представлялась… по-другому.       Лелде выросла в мире, в котором подобные дворцы выступали сосредоточением роскоши и богатства. Как многие маленькие девочки, в нежном юном возрасте она, начитавшись сказок, грезила о принце и о балах, о красивых платьях, власти и коронах, инкрустированных драгоценными камнями. Иллюзии с образов принцев сошли довольно скоро: они могли быть и старыми, и пугающими, и больными, глупыми, жестокими – какими угодно. А вот интерьер замков, реальное положение вещей в них, открылось ей только теперь.       Огромные бочки, тесно расставленные, жались друг к другу округлыми боками. В них наверняка плескалось вино и пиво, если и то и другое не превратилось еще в желе, либо ссохшаяся солонина. Меньше и ниже бочек были кадки, скорее всего, с чем-то сыпучим вроде круп. Три старинных невзрачных сундука, деформированных от влаги, стояли у противоположной стены, замков на них не было. Герберт, первым пройдя дальше, наткнулся на сломанное веретено, а Сибор пнул носком ботинка сваленную в одну впечатляющую кучу кухонную утварь: кастрюли, половники и кованые шумовки лениво сползли вниз, вызывая неприятное лязганье.       Лелде увиденное напомнило свалку. Устрашающее кладбище бытовых рудиментов.       — А где зал… и ковры с гобеленами? — проблеяла она, несмело щупая пальцами запыленные бочки.       — На втором этаже, — пояснил Маттео.        — Откуда ты знаешь?       Он тихо усмехнулся.        — Это же средневековая постройка.       Лелде насупилась, ощутив себя совершенно пустоголовой невеждой.       Охотники разбрелись по складу, изучая убранство. Оно им о чем-то, должно быть, говорило, однако Лелде такого языка не знала – она бестолково слонялась туда-сюда, стараясь держаться поближе к выходу. Тщедушная, проклятая душа под кожей и костями трепетала, опасаясь малейших шорохов. Спасаться бегством в случае опасности недальновидно, но Лелде чувствовала себя гораздо лучше, подпирая двери спиной. По крайней мере, со стороны улицы никто бы ее не схватил.       Вдруг послышался мягкий стук и звон посуды.       От грохота Лелде вскинулась, едва не закричав; ее сердце забилось с быстротой, о которой не подозреваешь, пока по-настоящему не испугаешься. Ноги напряглись, готовые бежать без участия сознания, хотя сила – та сила, которая сумела бы ее спасти – была парализована настоящим ужасом. Здесь, из тьмы, сейчас выплывет вампир, и он разделается с ними со всеми, разорвет охотников когтями, выпьет Лелде до дна, окропит каменный пол кровью...       Герберт, рядом с которым это произошло, согнулся и вытянул руку. Спокойный, как и всегда.       — Кот, — сказал он. Лелде впервые услышала мелькнувшую в его голосе улыбку – или ее мимолетный проблеск. — Жирный какой.       Он сдвинулся в сторону, показывая им темно-серого, пушистого, действительно огромного кота, спрыгнувшего со своего уединенного, укромного местечка на горах кухонной утвари прямиком под ноги гостю. Облако шерсти сонно уткнулось в ладонь Герба массивным лбом, вытянуло длинный полосатый хвост и призывно замурчало, громко, довольно и нагло. Судя по габаритам, крысоловом он был отменным, мог обеспечить себе в любой момент сытный обед и ужин, а людей не боялся, потому что...       Лелде нахмурилась.       Он видел их часто? Людей?       А крыс? Что здесь едят крысы? Что им тут делать?       — Дай угадаю: заберешь его? — усмехнулся Маттео. — Чтобы ты – и прошел мимо...       Сибор хохотнул. Немного нервно, но все-таки искренне, как в продолжение старой шутки. Герберт не обиделся. Глаз от кота он не отрывал и, похоже, собирался огладить его упитанные бока. Лелде посчитала заминку удачным моментом, чтобы задать свои вопросы вслух, когда последняя мысль – путаная, не до конца оформившаяся – пронеслась по извилинам мозга.       Грохот. Гул. Неосторожность. На реке особь была       бесшумной.       незаметной.       молниеносной.       Она собиралась вскрикнуть, но не успела.       Не могла успеть.       Из густой тени, из угла, в который никогда не попадал солнечный свет, именно так, как Лелде представляла, появилась фигура. Бесформенная чернота, укрытая, словно плащом, мраком замка, в котором обитала. Две светящиеся охрой точки зажглись, сверкнули как молнии, и обрушились на Герберта. Спустя долю секунды за ними – это глаза, глаза, Лелде, всемогущий Господь, это глаза смерти, – последовало тело. Особь ринулась на охотника, преодолела разделяющие их метры, от собственной скорости оказавшись размытым пятном. Когтистая рука – вопреки всему бледная – ухватилась за предплечье Герба еще до того, как Винсент навел на вампира дуло пистолета, и вгрызлась в него.       Сибор и Маттео щелкнули предохранителями, а кот шмыгнул к Лелде.       — Отойди! — крикнул Винсент. — Не отпустишь – я выстрелю.       Особь склонила голову набок, вниз заструилось непроницаемое полотно волос. Лелде, забывая дышать, смотрела на нее, на ее глаза, ничего не выражающие, только ярко и неустанно сверкающие, слепящие своим блеском. Она должна была испугаться серебряных пуль… но вместо этого сдавила запястье Герберта, и по залу разнесся отвратительный влажный хруст.       Герб взвыл, а затем выстрелил особи в висок левой рукой, из которой не выпускал оружия с тех пор, как вошел в лес. Кровь и серые ошметки облепили стену и сундуки.       Сибор открыл огонь по плечу, Винсент попал в лоб – из затылка наружу выплеснулась густая кровавая каша, перемешанная с осколками черепа. Никогда еще тошнота не подступала к Лелде столь стремительно; запах кислого железа и пороха ударил по ней, как молот по наковальне.       Маттео позади налег на дверь, приоткрывая ее шире. Света стало больше, и вампир – женщина – панически отступила на три шага назад, уперлась в сундук, осела на пол и поднесла пальцы к сквозной дыре в плече – подушечки окрасились красным, а трепещущее, обожженное мясо продавилось под сильным нажатием. Особь подняла кисть к лицу, будто бы не желая верить в случившееся. Попыталась встать, но завалилась обратно, сползла ниже и, подрагивая, уставилась на Винсента. Не моргая, не произнося никаких слов, не дыша, прижавшись щекой к утоптанным камням склада, она смотрела на него со злобой и яростью, каких Лелде прежде ни в ком не замечала. А затем ее зрачки, сузившись, резко обратились к ведьме, и в глубинах гаснущей, тускнеющей радужки проявились узнавание… и ненависть.       Особь, захрипев, застыла. Веки опустились.       Лелде выбежала на улицу. Там, у стены, ее вырвало завтраком, после – желчью, смешанной со слюной. Серый кот следил за выворачиванием человеческого желудка с ленивым прищуром, постукивая по земле хвостом. Жестокая расправа, похоже, ничуть его не впечатлила; уходить он не спешил. Неудивительно – кошки привязывались к колдуньям вопреки – либо благодаря – своей природе.       Вытерев рот и отдышавшись, Лелде на трясущихся ногах пробралась обратно, на границу между солнцем и тьмой.       Маттео мимолетом взглянул на нее. Он сидел на коленях возле Герберта, который расположился на сундуке. Неподвижную, бессознательно регенерирующую особь уже оттащили и фиксировали ей конечности – этим занимались Винсент и Сибор.        — Все нормально? — спросил Маттео, накладывая жгут Гербу, но обращаясь к Лелде.       — Наверное… Наверное, да, — выдохнула она, хотя не ощущала себя нормально.       Шок сковывал и путал мысли, но признаваться в слабости, искать помощи и поддержки Лелде не пожелала. Не у охотников. У кого угодно, но не у них.       Герберт отпил из горла склянки какой-то отвар – болеутоляющее, наверное, – и хмыкнул.        — Страшно, рыжая? Все там обблевала?       Лелде смолчала. Кость Герберта, ее грубый обрубок, торчала над разошедшейся кожей. Грязно-белая, похожая на утопающий в кровавом море айсберг, она вызвала очередной приступ тошноты, который удалось подавить чудом. Если бы такое случилось с ней, она бы не пережила. Она бы кричала, визжала и плакала, и Маттео пришлось бы крепко ударить ее, чтобы вырубить. А с Гербом, злым Гербом, он преспокойно принялся прибинтовывать руку к туловищу, ни о чем не беспокоясь, потому что понимал: Герберт – охотник, который не дрогнет.       Лелде и не мечтала стать на него похожей.       Сибор позвал ее:       — Ведьма! Иди сюда.       Лелде машинально пошла – и не без трусливой радости. Помогать накладывать шину или еще что-то она хотела меньше всего, тем более вид кости Герба и стоящий в ушах хруст, ознаменовавший перелом, крутились в ее голове, как шестеренки бесконечного механизма. Вполне хватит на парочку кошмаров – и новые подробности в них будут лишними.       Лелде остановилась у босых стоп особи. Ноги связали у щиколоток серебряной цепью, которая прожигала кожный покров, с узкими ладонями сделали то же самое. Фиксируя оковы, Винсент и Сибор перекатывали тело, обливаясь потом; заметив отдышку второго, Лелде неуверенно протянула:       — Она вроде маленькая.        — Они всегда тяжелее, чем кажутся, — отозвался Винсент. — Мертвая плоть тяготеет к земле.       Дожидаясь, пока поступят новые указания, Лелде разглядывала вампира. Девушка была миниатюрной, тонкокостной, облаченной в серое, несуразное платье. На ее пальцах – большом и указательном – сверкали перстни, предназначенные для кого-то более массивного, наверняка их владельцем когда-то был мужчина. Лица не видно за волосами, а волосы…       Какие это были волосы!       Только сейчас Лелде поразилась: черные волнистые локоны окутывали особь до пят. Распущенные непроницаемым покрывалом, они разметались вокруг, густые и блестящие, такие, каких у обычных людей не может быть.       Как Рапунцель из сказки… ужасно мрачной сказки.       Сибор устало выдохнул и отступил назад. Винсент же кивнул Лелде:       — Осмотри ее. Если что-то почувствуешь – скажи.       — А она не очнется? — засомневалась Лелде.       Две серебряные пули в голову, одна в плечо – серьезный урон для нечисти, но все-таки не смертельный. Рано или поздно она придет в себя, и обида за поражение выплеснется в неукротимую агрессию. Лелде предпочла бы не вставать на пути ярости бессмертного существа.       — Не раньше чем через полчаса.       Что ж, оставалось слепо довериться Винсенту и приступить к работе.       Все еще избегая приближаться ко рту, который мог внезапно раскрыться и проглотить любого несчастного без остатка, ведьма опустилась на колени возле бездыханного тела. Дар безмолвствовал, и она попыталась отрешиться от окружения, обстановки, от страхов и волнений, буйствовавших в ней. Колдовство любило наблюдательность, стойкость, покой и четкое направление, оно было сложной наукой, требующей знаний, воли и отдачи. Опытные и старые никогда не прекращали учиться, а Лелде до них было ужасно далеко – недоучка, бросившая мать и бабку, все равно что неразумное дитя, так и не выучившее все буквы. Однако она старалась, Бог свидетель, как усердно она старалась. Возможно, сегодня ей воздастся по приложенным усилиям и терпению. По делам. И по вере.       Лелде вытянула ладони над особью. Они почти не дрожали, и она плавно заскользила ими, поднятыми над мертвой плотью на несколько сантиметров, вдоль бедер, живота и груди. Холод сковывал подушечки пальцев – могильный дух, несчастный дух, дух ускользающего времени витал здесь. Еловые ветви, смола, каштаны. Горько пролитые слезы – или лишь печальное воспоминание о них? Шелковистая шерсть, рыжая, как волосы Лелде, и бездонные вытянутые зрачки, вглядывающиеся в бездну. Скрежет крохотных крысиных лапок, шелест их розовых хвостов. Земля всюду – оскверненная, влажная, рассыпчатая. День и ночь, день и ночь, вновь день и ночь – нет в мире ничего неумолимее движения солнца, оно встает, а я прячусь – древний инстинкт. Картины в голове, голоса в ушах. Сон лучше бодрствования, смерть – это когда спишь или когда просыпаешься? Любовь и белое, белое, белое одеяние. Вдовьи несчастья, горе жены, вечная злая невеста. Вглубь, обратно в лес, к обрыву и…       Лелде остановилась над центром грудной клетки.       Это было здесь.       Пока она, оторванная от реальности, пыталась нащупать нужную нить, Маттео закончил с Гербертом и уже записывал что-то на лист, под который подложил папку. Он присел у головы вампира и осторожно развел по сторонам космы. Открылось лицо – обескровленная фарфоровая маска. Гладкий лоб с едва заметным, затягивающимся следом от пули, прямые черные брови, загнутые ресницы, вздернутый нос и губы, бледные и сухие. Она выглядела как трупы, про которых говорили, будто бы они дремали, а не покинули этот свет. Безмятежная и недвижимая, девушка, бывшая убийцей и воплощением кары Божьей, показалась Лелде совершенно неопасной. Разве что очень несчастной. И совсем молодой.       Маттео оттянул верхнюю губу особи.       — Двойные клыки, острые первые премоляры, — проговорил он, тут же пометив что-то в своих записях. — Ты встречал такие, Винс?        — Нет.       Сибор присвистнул:       — Двойные ведь были только у…       — Именно, — согласился Маттео, прикасаясь к зубам, будто к только что наточенному лезвию ножа. — Она выбрала варварский способ испить кровь, почем зря искромсала Лелде, и зачем? Неужели не учуяла ведьмовство? Судя по скорости восстановления, умудрилась выпить немного. Зачем-то глотнула и от Герба, совсем ослабла. Не попыталась увернуться от пуль. Вела себя безрассудно, потому что ничего не умеет и мало знает.       — Значит, пятнадцатый квадрат, женская новообращенная. Напиши так, — кинул Винсент. — Древней и первородной тут и не пахнет. Но где тогда ее создатель? Или одиночка?       — Брошенная? Не такая редкость в наши дни.       Маттео повернул голову вампира вбок, ощупал шею. У ее основания алел неаккуратный рваный шрам, две заросшие вспоротые дыры. Не заживал у бессмертных только «поцелуй» создателя – посмертная отметка обращения, а потому все было довольно очевидно. Кроме чудовищного вида укуса.       Лелде шепнула:       — А она точно брошенная? Вдруг здесь прячется еще кто-то.       — Они нападают на охотников стаями, если уж решаются напасть. Так что да, она одна. Это печально для них, бросать свой молодняк, но в нынешние времена благородством вампиры не отличаются, они выживают как могут и умеют, — терпеливо объяснил Маттео. Он, нахмурившись, осторожно потер рубцы. — Дело не в том. Посмертный шрам мне не нравится. Видишь линии? Борозды, которые тянутся к ключице? Винс, она сопротивлялась обращению.       Винсент цокнул. Раздражение прошлось по нему, как волна, и тут же схлынуло, но тон остался надменно-отстраненным:       — Бессмысленно. Никто не стал бы обращать человека, который изначально не желал быть бессмертным.       — Почему? — встряла Лелде. Чутьё, непредсказуемое в своих проявлениях, подтолкнуло уточнить, ибо нечто было скрыто, но лежало на поверхности – дотронься, и найдешь, что искал.       — Потому что их существование, ведьма, подчинено правилам, и если особь не выполняет правила, потому что не хочет это делать, она обрекает всех, с кем связана, на большие проблемы. — Герберт, остановившись, ткнул вампира носом ботинка в спину. Поврежденная рука была крепко прижата к телу, однако кость он прикрыл рукавом. Взгляд Герба лучился отвращением. — Зачем она такая нужна? Ее бы убили свои же. Что-то не сходится, Маттео.       Сибор достал из сумки намордник. Он был сделан из серебряных прутьев, крепился на затылке, позволял говорить, но не кусать. Все вампиры, содержащиеся в тюрьмах Ордена, такие носили – обычная мера предосторожности.       Он предположил:        — А вдруг им помешали? При обращении, а? И пришлось спешить?       — Возможно, — согласился Маттео, хотя было заметно, что он не сильно верит в истинность умозаключения Сибора. — Пока неясно. Но разберемся после, пока надевай намордник. Лелде, ты чувствуешь что-то?       Переживая, Лелде выдохнула. Ощущение потока памяти теплилось, покалывало ладони, однако оно было скорее призрачным видением, эфемерной иллюзией. Любая случайность могла спугнуть силу.       — Да, я думаю, надо попробовать слиться с ее памятью. Мне кажется, все получится. Ядро здесь, у груди. Я расстегну пуговицы?       Зачем-то она спросила это, и прозвучало глупо. Да кому какая разница, раздевать мертвеца или нет – тем более, труп никому и не принадлежал. Только действовать без разрешения Лелде опасалась, а еще – к своему стыду – рассчитывала, что мужчины отвернутся. У многих из них были дочери, в конце концов, и понимающее сердце.       Но Герберт не имел ни того, ни другого.       — Расстегнуть? — фыркнул он, пнув особь снова, притом ощутимее, с нескрываемым чувством злого удовлетворения. Сибор поджал губы, не сумев из-за Герба защелкнуть намордник с первого раза. — Одеялом ее прикрыть не хочешь? Да пошла эта сука к черту.       Он нагнулся, схватился целой рукой за ворот и рванул на себя с такой силой, что тело приподнялось над полом и опало, как только нитки разорвались, а ткань разошлась. Блеклые коричневые пуговицы рассыпались, немного покружились, а затем застыли то тут, то там. Под платьем не оказалось белья, и в прорези двух разошедшихся частей ткани стала видна округлость грудей. Между ними протянулся четырехконечный крест.       Он был сформирован из кожи, которая текла и плавилась, как после кислоты или огненных языков. Лоскуты заживали, ложась внахлест, словно воплощение скорняжного шва у покойника после вскрытия, разве что они не тянулись по туловищу, а сосредоточились на грудине. Расцветали как алая роза на заснеженной, девственно чистой поляне.       Лелде услышала удивленное восклицание Маттео на бесконечно далеком от себя расстоянии. Все ее существо притягивало к кресту – точно так металлическая стружка стремилась к магниту. Воздух нагрелся, завибрировал, полыхнул и загустел; Лелде в полусне и полуяви ощутила, как в зеленой хвойной радужке растворился ее зрачок.        Она положила руку на шрам, полностью скрывая его под пальцами. Тепло... он источал тепло.       Голос – ее так же, как и не ее, ровный и низкий – произнес:       — Расскажи мне. Покажи. Дай узнать… И увидеть, Ядвига.       Сознание скрутилось в узел, неразрывно связанный с ней, лежащей тут, с днем, когда все началось, и с оврагом, таким глубоким и крутым, что тот, кто попадал в него, уже не имел надежды выбраться.        Все прежнее для Лелде пропало.       И она вновь очутилась в лесу.