Глава 2. Адамова голова

      Лелде скользила по воспоминаниям, пробираясь вглубь веков, и ощущала Ядвигу всюду – снаружи и внутри себя. Границы чужого сознания, закостеневшие, лишенные эластичности, сухие и твердые, сдавливали и душили, но не пытались преградить путь. Особь не хотела сопротивляться либо не умела бороться, и это было большой удачей. Невероятным стечением тысячи крохотных обстоятельств, каждое из которых служило ступенью сюда, в ту самую точку, где жар выжженного на груди креста полыхал ярче всего.       Лелде увидела лес. Прежде всего прочего, был именно он.       Смурной, окутанный полумраком непогоды, он окружал Ядвигу со всех сторон, кроме западной – там зияла дыра крутого и опасного оврага. Она стояла на самом краю, вдавливала носок в землю и наблюдала за тем, как камни неспешно сползали вниз. Черная коса растрепалась, прохладный ветер подхватывал локоны у лица, поднимал и опускал их, увлеченный видом завитушек. Что-то дрожало в Ядвиге, что-то злорадное, спесивое, вредное, но страх был сильнее всего.       Чего она боялась?       Лелде попыталась понять, напряглась, зажмурилась – и не сумела прочесть. Она видела сон или Ядвига, она была сновидением или нет, был ли то сон во сне – Лелде не знала. Ей не хватало опыта, чтобы разобраться; пришлось смириться и только смотреть.       До слуха донесся хрип, надсадный шепот. Снизу, как из Преисподней, Ядвигу звали, умоляли, заклинали, и она сжалилась лишь раз, с отвращением глянув туда, в пасть разорванный почвы. Смазанная, затуманенная картина, на которой ярко полыхали подрагивающие пальцы, тонкие, маленькие, с грязью под ногтями – ты жива, Барбара, ты пока живая, не допускай таковой мысли, что это надолго, и прощай, прощай, прощай, Господь с тобой. Ядвига отвернулась, коса полоснула ее по спине, будто кнут. Вымученный стон заглушил раскат грома.       Злые грозы погнали ее прочь.       Ели и пихты перед дождем так славно пахли – Ядвига дышала ими, огибая стволы деревьев, вытесняя мысли о Барбаре, которая стала прошлым. Они вдвоем далеко ушли – разве найдется тот, кто отправится сюда, чтобы отыскать ее? Нет, конечно нет, до свадьбы и не подумают, а после будет уже все равно.       Габрис, ты ведь влюблен в меня? Влюблен! И должен быть до скончания времен благодарен. Я отведу от нас любые беды так же, как отвела эту капризную противную девчонку от нашего венчания. Она желала меня обидеть… и я обидела первая. То есть справедливость, и Бог меня поймет.       Лелде затошнило, притом сильнее, чем раньше, сильнее, чем от вида голой кости – а может, тошнило Ядвигу. Она замедлилась, перешла на несмелый шаг. Тропа пропала. Обеспокоенные кроны шумели в ожидании несчастья, грозно скрипела древесина, опавшие листья шуршали, будто бы переговариваясь. Ядвига покрутилась на месте, решая, куда двигаться дальше. Ее сердце – тогда живое и бойкое – стучало столь громко, что его мог бы приметить любой упырь…       Но вместо этого она услышала крики и лошадиное ржание. Где-то далеко. В землях другого пана.       Охота?       Ядвига облизнула губы. Попятившись, она подхватила юбку, сжала ее в кулаке. Глаза тревожно забегали из стороны в сторону.       Меня не должно тут быть.       Но меня и не будет.       Она помчалась в густые заросли кустарников. Быстрая и ловкая лиса – батюшка называл ее так. Тонкая, гибкая тростинка – так говорила матушка. Ядвига бежала, и кривые сучья стегали ее по шее и рукам до крови, но это ничего, подвенечный наряд скроет. Лелде слилась с Ядвигой, дышала с ней вместе, бежала в одну ногу. Глаза застилала боязнь быть раскрытой; не тут, не так, не сейчас. Она хотела спрятаться в бору, ближе к деревне, и переждать. Неслась словно выпущенная из лука стрела, не уставая, разве что кровь... и рассечения... они мешали.       Внезапно время замедлило ход. Ядвига застыла в воздухе в попытке перепрыгнуть поваленное бревно. Лес замер; позади простерлась чернота, такая мрачная, пугающая, таинственная, что Лелде, оглянувшись, едва не задохнулась от ужаса. Она смотрела туда, где ничего не было, где воспоминания не просто обрывались – их вовсе не существовало. И это напомнило ей о нападении на реке, когда из ниоткуда, из места, которое она не додумалась осмотреть, на нее налетел...       Вампир.       Когтистые руки проявились из мрака. Ядвига не знала ни их вида, ни цвета, только ощущение, которое они за собой принесли. Пальцы обхватили ее талию, проворными склизкими червями сомкнулись на животе. Холодные, каменные, жестокие.       Длань смерти.       Ладони дернули тело, и секунды побежали вновь.       Она слабо вскрикнула, заваливаясь назад, но ей сразу же зажали рот. Попытавшись дернуться, вынудила силки, удерживающие ее, сжаться крепче. Чей-то ледяной выдох обжег скулу. Ядвига, подвешенная как кролик, забила ногами по воздуху в отчаянной попытке вырваться, но сил не хватало – ее голову резку повернули к плечу, позвонки захрустели, не сумев преодолеть сопротивление, позвоночник кольнуло болью. Она уперлась взглядом в чужие светлые пряди волос, спускающиеся к груди подобно блестящей парче, но стоило холодным лезвиям – лезвия, разве лезвия, нет, Лелде понимала, что это были клыки, – вонзиться в Ядвигу, как зрение затуманилось и пропало.       Лелде вытряхнуло из тела, но не из видения – видимо, всплеск боли и отчаяния заполнил пустоты и выдавил ее. Она осталась рядом, неспособная пошевелиться, повернуться, рассмотреть что-либо, кроме агонии Ядвиги. На шее вздулись вены, сизые, толстые нити, и по коже потекла бордовая кровь, пропитывая лиф платья. Она упиралась и билась совсем недолго, а затем колени подогнулись, Ядвига опала на землю, а ее создатель – Лелде была уверена, что не ошиблась, что это он, – присел рядом, поддерживая ее, выпивая до дна. Он делал все поспешно и жестоко, даже жадно, а когда с мягким, влажным хлюпаньем все же оторвался от шеи, то отбросил свою жертву подальше, точно она ничего для него не значила. Все равно что выпотрошенная, начавшая подгнивать туша зверя.       Он не дал ей своей крови. Ни капли. И исчез так же, как появился – незаметно, плавно, как призрак.       Напрягшись, Лелде вползла в Ядвигу снова. Ее чувства притупились, эмоции погасли, хотя внимание оставалось довольно острым: прислушиваясь к топоту копыт, ощущая дрожь почвы, Ядвига рассеянно ловила разбредающиеся мысли, одну за одной, и выстраивала из них стройную цепь. Упырь? Упырь из легенд, вытягивающий из жил саму жизнь, создание ночи, греха и проклятья – он убегал? Был день, да, пасмурный день без единого солнечного луча, поэтому ему нечего бояться. Он бежал к дьяволу, а встретил на пути ее, грешницу ничуть не лучше себя. И он ее убил.       В груди становилось тише и спокойнее. Яд туманил сознание, путал Ядвигу – она позвала маму так тихо и слабо, будто была младенцем, и, не дождавшись ответа, застонав, перевернулась с бока на спину. Ноги и руки не слушались; глаза, темно-карие, с невидимым, расползшимся зрачком, уставились в небо. И Барбара, и злое, вымученное удовольствие, проворство и хитрость, страх, а главное – боль, все это ушло. Ушло вместе со стуком сердца, которое замерло на излете, и с оборвавшимся сиплым вдохом. Накрапывающий дождь сорвался вниз, первые крупные дождевые капли разбились, встретившись с глазным яблоком человека, который погиб и лежал тут бездыханный, остывающий, с незакрытыми веками. Ядвига истекала той кровью, что в ней еще оставалась, а пожухлые травы вокруг нее тянулись к влаге.       Через Лелде прошла последняя мысль, чужая, но сбивающая с ног: смерть – это как засыпать...       Но после Ядвига проснулась.       В другое время: ни дождя, ни грозы уже не было. Часы – или дни – пронеслись за долю секунды и для нее, и для Лелде, безмолвного свидетеля этой трагедии. Изменилось еще кое-что: стены разума окрепли. Особь очнулась, не человек, и, похоже, она лучше осознавала себя после укуса. Лелде начала видеть как через мутное стекло, потому что ей не желали ничего показывать.       Ребра Ядвиги горели.       Жалобно закричав, она разорвала лиф так, как это недавно сделал Герберт. Ногти, превратившиеся в когти хищника, темные, слегка изогнутые и очень острые, расцарапали кожу. Они зацепила веревку, на которой висел нательный крест, и та порвалась. Вот откуда был шрам: освященный символ веры выжег его одновременно с тем, как яд создателя осквернил тело. Но Ядвига решила, что причина в другом; не заметив пропажи креста, который оказался навечно похороненным в густом подлеске, она инстинктивно спряталась в тени бревна от солнца, которое уже село. Именно там, в укромном уголке, ее накрыла ужасающая паника.       И жажда.       Жажда была как разгорающийся огонь.       Лелде, как ни старалась, не сумела окунуться в размышления Ядвиги – вероятно, их просто не было. Она не отдавала себе отчет в происшедшем, не осознавала недавнее прошлое, была оглушена и погребена под толстым слоем воды, сквозь которую вибрации здравомыслия не имели никакой возможности пробиться. Ее состояние Лелде посчитала похожим на лунатизм, но куда более осмысленный, чем обычно принято считать. К тому же, не нащупывая больше истинных эмоций Ядвиги, Лелде видела – они все-таки яркие, как сноп искр, а не тягучие, словно сироп.       Ядвига заплакала.       Она обхватила руками голени, уткнулась в колени, начала раскачиваться. Лелде стало невыносимо жаль ее: вампир поневоле – исключение из правил, и Ядвиге всего лишь не повезло такой стать. Когда охотники узнают…       Рыдания прервались. Зуд в деснах отвлек от горя и непонимания, которые обрушились на новообращенную особь. Она принялась тереть щеки, но быстро догадалась, что нужно залезть пальцами в рот. Там наткнулась на клыки – двойные, острые, прорвавшиеся сквозь нежную слизистую оболочку.       Истерические всхлипы тут же вернулись.       Ядвига села на широко расставленные колени. Когтями она изрезала себе язык, но крови было не слишком много, в красный окрасились только нёбо и губы. От невыносимого голода – жажды – выделялась липкая, горьковатая слюна, и из-за нее ухватиться за выпирающие справа зубы получилось не сразу.       Внутренности Лелде скрутило от тревожного ожидания.       Ядвига по привычке часто задышала, грудная клетка неравномерно вздымалась и опадала. Она боялась, очень боялась, однако малодушное желание исправить все, глупая вера в то, что можно обратить вспять и жизнь, и смерть, оказалась сильнее.        Всего-то стоило избавиться от них.       От лезвий.       Она дернула зубы с нечеловеческой мощью, вырывая оба разом. Длинный корень клыков разорвал десну, давление выдавило второй премоляр и следующие за ним моляры. Ядвига заорала. Вороны, испуганные громким, неестественным для чащи звуком, спорхнули с веток и бесформенной черной кляксой взмыли ввысь.       Клыки с левой стороны Ядвига попыталась расшатать чуть позже, когда пришла в себя, но свою силу контролировала плохо – тот, который она зажала в первую очередь, раскрошился, а второй зашатался в лунке и упал прямо в глотку. Ядвига завыла, начала кашлять, попробовала вызвать рвоту, однако этот рефлекс умер вместе со всеми прочими человеческими слабостями. Ничего не вышло, кроме слюны и кровавых сгустков, которые текли по ее подбородку и застывали на нем сухой коркой. Разорвались уголки губ, все внутри стало исполосованным, изодранным полотном, голые десна пульсировали, а хуже всего было нарастание зуда. Опять.       Новообращенные вампиры регенерировали очень быстро.       Ядвига пораженно стонала, ощущая, как зубы и клыки вылезали на прежних местах вновь с жаром и болью, которых прежде она не ведала.       Лелде замутило. Видение, затянувшее ее в свой водоворот, потускнело и грозило рассыпаться, но усилием воли ей удалось подавить уязвимость. Нутро подсказывало: еще не конец, не все, ты увидишь больше, только раскрой шире глаза и следуй за потоками памяти. Колдуй, Лелде.       Ядвига выдергивала зубы с упорством, раз за разом, кричала до хрипоты, и ничего не получалось – организм возводил новые. Озлобленная от бесполезности вынесенных страданий, она решила перейти на ногти. Больше они походили на заостренные, крепкие когти, настоящее орудие убийства, однако снять их с корнем не составило никакого труда. Трепещущее, рыхлое мясо на пальцах блестело наготой не дольше пары секунд, а потом покрывалось пластиной, что удлинялась и затвердевала, превращаясь в свое прежнее подобие.       Когда молодой месяц в окружении россыпи желтых звезд выплыл из-за туч, Ядвига прекратила истязания.       Она встала, вытянувшись во весь рост, и застыла, удивленная миром, который открывался ей. Звуки изменились: слышалось падение листьев, взмахи крыльев, поступь волков, плескание дальней Волчьей реки. Радужка горела, отражая свет, и виделись капли росы, странные пятна на луне, муравьи в изгибах древесной коры. Однажды что-то плохое случилось с лодыжкой, она изогнулась и треснула, долго заживала и с беззаботных дней детства ныла на дожди, метели, стужу, неправильно стояла – а теперь стала другой. Царапины на предплечьях затянулись. И пропала тяжесть в груди, которая, бывало, накатывала, как дурное предчувствие, не давая дышать, вызывая сухой непрекращающийся кашель. Да и волосы…       Ее волосы.       Ядвига только теперь заметила кончики у пяток. Она провела по ним, ставшим ее длинной черной фатой, ладонями. Обернулась, заглядывая себе за спину. Не смогла обхватить копну. И осторожно заплела, ничем не подвязывая. По старой-старой памяти.       Пока руки порхали над незамысловатой прической, Ядвига принюхивалась – из мириады запахов она вычленила один, и он чудесным образом подтолкнул ее к той местности, в которой она родилась и выросла, куда имело смысл отправиться. К дому.       Дом пах будто… молочные поросята. Запеченные кролики. Соловьиные язычки. Еда панов и господ.       Дом пах как мама и папа.       Лелде стоило больших усилий не упустить контроль. Маттео предупреждал о вырезанной деревне, она не хотела видеть ни ее, ни Ядвигу в ней, и почти выскользнула прочь, однако затолкала себя обратно. Это был не конец. Пока – не он.       Сначала Ядвига шла медленно – все, что случилось, опустошило ее. Отголоски желаний долетали до Лелде: мама, мама, она ищет меня, моя мама ищет меня, и я хочу обнять ее и рассказать ей, и съесть ее, и поклониться. Папа поцелует меня, он пожалеет меня, убаюкает, вскроет вены, уложит спать. Она повторяла это про себя, не замечая, как выглядывал из шкуры жертвы хищник. И вела ее не тоска по родным, а обыкновенная жажда. Но Ядвига была уже не в своем уме, она практически собой не управляла – все за нее делала порочная природа. В конце концов, инстинкт заставил Ядвигу поспешить, и та побежала, покорно ему повинуясь.       Она преодолевала расстояние, которое утром стоило нескольких часов, за минуты. Лелде, духовно связанная с ней нитями прошлого, не заметила перемены так же, как не заметила ее сама Ядвига, но умом она все понимала. Вампиры быстры и неуловимы – силой и ловкостью их одарил дьявол. Этой особи было все равно; ее заботило пропитание. Потратив время и навредив себе, она достигла апогея звериной жажды. Голод управлял разумом.       Путь мелькал фрагментарно, его Ядвига практически не запомнила. Она добралась до деревни растрепанной, перепачканной землей и кровью, безумной нечистью, холодным трупом, и тут же напала на собаку, которой не посчастливилось бродить ночью между дворов. Худой пес успел заскулить и настороженно тявкнуть, почуяв опасность, а потом Ядвига вгрызлась в его шею, ничего толком не соображая. Ее глаза горели как два желтых фонаря, и на свою первую жертву она даже не смотрела. Просто разрывала по кускам, вытягивая соки отовсюду, откуда могла достать, одновременно выслеживая кого-нибудь еще.       Подозрение закралось в Лелде, но пока не оформилось в вопрос.        Ядвига же отправилась дальше.        Насытившись самой малостью, она очнулась, отделила себя от хищника, направила тело к знакомому дому, хотя соблазн заглянуть в каждый пульсировал где-то на подкорке. Образ мамы помогал держать в узде низменные желания, будто бы был способен исцелить – и хотя Лелде, глупая маленькая Лелде, ведьма из будущего, которое уже случилось, успела увидеть итог, сейчас ей захотелось, чтобы история изменилась. Материнские слезы и молитвы свершили бы чудо, и Ядвига стала живой, румяной, теплой, грезящей о свадьбе и женихе...       Но, ворвавшись к родителям, столкнувшись с их лицами, полными ужаса, бледными как полотно, как луна в небе, она осталась такой, какой ей суждено было вступить в вечность.       Мертвой.       Черты расплывались – Ядвига забывала, и забывала, и забывала свою жизнь веками, ничего удивительного в том, что люди, которых она любила, так или иначе потускнели и растворились. Обстановка дома дрожала и плыла, а голос отца прозвучал громко, но обезличено – просто звук, пронесшийся мимо, гудение и взрыв. Слова не оставили в Ядвиге никаких следов. Она определила лишь, что папа был напуган, а не рад ее возвращению, и что он выгонял ее вон…       А еще у него сладко билось сердце.       Бартош – имя? – был уже немолод, а Ядвига родилась третьим ребенком из семи. Он тяжело, много трудился, болел и старел, поэтому справиться с ним сумела бы и обычная женщина. Но его дочь уже не была обычной; напрыгнув на Бартоша, Ядвига повалила его навзничь. Она впилась в кадык, разодрала все горло за мгновение до того, как Ксения – да, имена, это их имена, догадалась Лелде, – пронзительно завизжала.       Ядвига плакала, убивая папу, и не меньше слез пролила, срывая лоскуты кожи с матери. Лелде впервые столкнулась с животной сущностью, греховностью, яростью, а вместе с ними – с сожалением и виной. Особь непреодолимо желала забирать, убивать, пить, особь получала, что хотела, не было никакого шанса, что не получит, но человек, заложник в оскверненном сосуде, изнывал и страдал. Давился истерикой и бордовыми сгустками нектара. Человек мечтал умереть насовсем.       Убийство родителей – яркая вспышка. Бартош булькал, дергался и вздрагивал, Ксения пропитала собой дощатый пол. Ядвига располагала их рядом друг с другом, пока пожар паники разносился по деревне. Младшие сестры сбежали, ошалело вскочив с кроватей, но брат замешкался – и поплатился.       Ядвига пила его кровь, глотая куски трахеи и пищевода, которые откусывала.       Подозрение Лелде стало явным.       Что за вампир будет столь чудовищно и бессмысленно жесток в своих расправах? Что за вампир будет безразлично поедать мясо и дробить кости? Для чего ему не только жидкость, но и плоть?       В видении Лелде было затруднительно рационально мыслить. Ответы не появлялись, однако вопросы она сохранила. Их следовало позже задать охотникам. Пока вся сосредоточенность, какая есть, обязана помочь избежать вытеснения, а его давление заметно увеличилось. Оно сплющивало, как гидравлический пресс. Почему?       Держись, ведьма. Все еще впереди.       Жажда была неутолима – Ядвига высасывала кровь из всех, кого ловила, но не насыщалась. Будто ее желудок заменила бездна, глубокая черная дыра, которую невозможно было заполнить до краев. Рассудок, опьяненный криками добычи и духом гибели, прекратил сопротивляться безумию момента и просто отключился. Остались голые охотничьи рефлексы; никакого человеческого начала.       Из бесконечной череды жертв Ядвигу увлекали только некоторые, Лелде решила, что она близко их знала... раньше. Молодой мужчина, черноволосый, с завитыми усами – его детям, грудным младенцам, Ядвига размозжила головы без сожаления, вылакала мозг, не морщась, а по его лицу провела дрожащими пальцами и прикрыла веки. Еще одного парня, посветлее, пойманного на улице, она отнесла обратно в дом и уложила на кровать. Двух девочек – обеим на вид Лелде не дала бы больше десяти лет, – взяла с собой и оттащила за ноги к задворкам, а там, будто опомнившись, бросила. В действиях не прослеживалась логика, либо Лелде ее не замечала, потому что окончательно отделилась от хозяйки воспоминаний: отныне состояние Ядвиги просачивалось как потеки от ливня сквозь трещины на потолке. Поток сузился и оскудел. Наверное, дело было в физическом различии: людское сознание, знакомое ведьме по самой себе, не требовало столько усилий для поддержания видения, сколько нужно было вампирскому, кажущемуся неизученным таинственным гротом. Но в этом находились свои плюсы: шум исчез. Слыша особь реже, Лелде все-таки слышала главное, а не все подряд.       Она посчитала это полезным.       Получаса хватило, чтобы из жителей деревни никого не осталось. Попытки убежать не приносили ничего хорошего – Ядвига была быстрее, сильнее, слишком отчетливо слышала шаги и пульс, чтобы кого-то упустить. Похоже, она расправилась даже с Габрисом, своим женихом. Лелде так и не выяснила, кто именно им был, но ощутимый толчок боли и горя пробрался сквозь кокон, окружавший вампира, и значил одно: в бреду и в агонии Ядвига не порвала нить, что их связывала. Она до сих пор ее ощущала.       На братской могиле, среди изувеченных, вывернутых наизнанку трупов особь впала в кататонию. Голод утих, но не до конца. Лишь в той степени, которая была необходима для не очень активного физического существования, вот и все. Ядвига улеглась на пороге родного дома, так и не решившись войти в него опять, и принялась без конца растирать по подбородку чужую кровь и сукровицу, как кукла с заводным механизмом. Долгий период Лелде вообще ничего не различала, как бы ни старалась, но спустя два или три, или четыре часа мысль грянула, как крик в полной тишине, от которого после расходится эхо.        Солнце всходит.       Ядвига села. Волосы потянулись вслед ее движениям, словно гладкие лоснящиеся змеи.       Солнце близко. За горизонтом.       Ее взгляд проследовал к кромке земной тверди на востоке, безошибочно отмечая территорию, над которой должен появиться желтоватый величественный нимб нарождающегося дня. Пока небо там светлело и розовело, но совсем скоро…       Оно ведь испепелит ее?       Бог возьмет меня?       Самоубийство? Да, намерение его совершить. Ядвига поднялась, бездумно зашагала к разбитой проселочной дороге и там остановилась, готовая встретить рассвет безоружной и смиренной. Шрам на груди защипал и потеплел, совсем как ожоги, что отзывались на близость изменчивого пламени.       Полоса света, от которой Ядвига никак не могла – или не хотела – оторваться, все теплела, и переливалась приветливыми, нежными цветами, и ночной мрак неба рассеивался, и вот показался самый первый, слабый, полупрозрачный луч…       Именно тогда нутро Ядвиги стиснули оковы непреодолимой властной силы.       Скройся. Скройся, скройся, скройся. Беги.       Так звучал инстинкт, древнее бессознательное побуждение выжить несмотря ни на что, влечение к защите себя. Люди такого не имели, и Ядвига, помня о себе прошлой слишком много, скривилась в ужасе – она больше не управляла телом даже в том, что касалось его смерти.       Лелде с нарастающей жалостью отметила: Ядвига упрямо боролась – должно быть, подобное упорство заложено в ее характере. Она напрягла ноги, вдавила их в землю, а когда убедилась, что теряет контроль, опала на колени и пальцами зарылась в пыль. Выгнулась дугой, как дикая кошка. Дала себе слово, что не уйдет.       Но эту битву невозможно было выиграть.       прячьсяпрячьсяпрячься       Ее тянуло в лес, в тень, куда угодно, лишь бы открытое пространство осталось позади. Лелде понятия не имела, на что похоже чутье, подсказывающее хамелеону поменять окраску, кальмару выпустить чернильную жидкость, а вампиру – скрыться от света, но одно уяснила точно: оно несравнимо выше доводов рассудка и сознания как такового. Ему нельзя перечить, его не обыграть. В какой-то степени оно похоже на Бога. И ты просто подчиняешься, не имея выбора. Раз за разом.       Ядвига утробно зарычала, чуть позже – закричала. В предрассветной тишине возгласы звучали инородно. Она сражалась сколько могла, сражалась очень, очень храбро, но с появлением второго луча сопротивление утратило всякий смысл.       Ничего не видя от обжигающих слез, Ядвига вскочила и дала вампирскому нутру спастись. Она за пару секунд перенеслась в чащу, а там уже разрыдалась – истерики ужаснее Лелде видеть не доводилось.       Но все, что было после, смазалось. Возможно, перепуталось или стерлось. Ведьма попала в калейдоскоп из разрозненных, малозначительных сцен: Ядвига пряталась за одиноко стоящим валуном, неподвижная чуть ли не более камня, а следы от слез на щеках долго не высыхали. Голод вернулся, и она охотилась – вполне успешно, и ничего удивительного, ведь хищники бредут по зову предков. Мышь. Тетерев. Яйца, вынутые из гнезда, не казались съедобными, но Ядвига рискнула – и выплюнула сразу же. А птичью кровь выпила не без извращенного удовольствия. Олениха была такой настороженной, внимательной и пугливой, глаза-бусины с черными ресницами глядели на Ядвигу, но не замечали ее, и первый укус вышел легче легкого. Волк пятился, поскуливая. Вся волчья стая поджимала хвосты, расступаясь; волчьей стаи больше нет. Луна, солнце, луна, солнце. Неужели последний рассвет совсем ей не запомнился? Деревня была далеко, ее наверняка обнаружили, нашли гору иссушенных людей. Их похоронили как подобает? Ядвига надеялась, что так, однако дышала смрадом разлагающихся, гниющих мертвецов, а запах мамы держался дольше прочих – полынь, хлеб, зерно, молоко и черви. Молитва давалась непросто. Наверное, Господь больше не слышал. Когда Ядвига ложилась на левый бок, подкладывая под голову локоть, она отсчитывала биение сердца, а теперь оно молчало. Она двигалась по чужим владениям, это точно. Бесцельно. Надо было что-то делать, иначе время текло слишком медленно. В Волчьей реке глубокое дно – Ядвига не умела плавать. Она зашла, не раздеваясь, и погрузилась под воду, потому что стала тяжелой. Рыбы проплывали мимо, пытались ущипнуть кожу, а Ядвига давила их от скуки в кулаках. Воздух не кончался. Весь воздух мира отныне принадлежал ей. Вечер у воды. Волосы долго сохли, волос ужасно много – вырванные клоки отрастали как зубы и ногти. Видели бы сестры. Что за огонек? Башня? Башня на холме? Это же замок Бурза. Замок пана Януша Гербенского.       Лелде встрепенулась: Бурза! Ведьмовство звало ее туда с самого начала. За сводами, еще не успевшими состариться и обветшать, скрывалось то, что ей было необходимо увидеть – на зря шрам от креста указал путь в эту часть воспоминаний Ядвиги. История особи начиналась не в лесу, а здесь; что-то важное ожидало Лелде, и она не смела упустить шанс это увидеть.       Только удержись, ведьма. Будь внимательна. Не дай себя одурачить. Докажи Богу, что ты достойна.       Лелде обратилась в комок нетерпения, а Ядвига направилась к холму.       В отличие от дней – или недель? – одинокого скитания по округе, когда она безрассудно испытывала приобретенные силы и прощупывала границы самой удивительной из них, скорости, сейчас Ядвига решила пройтись обыкновенным человеческим способом – пешком. В ней зрела идея, которую Лелде не разгадала даже по очертаниям, настолько мутными и расплывчатыми они были. Размышляя, особь медлила, пока взбиралась на холм; чем больше она мешкала, тем сильнее нервничала Лелде. Видение стало совсем нестабильным, колдовство таяло, а желаемое было так близко... Казалось, если Лелде пропустит то, ради чего пришла, то умрет. Но вне зависимости от ее опасений границы сознания истончились. В них становилось душно, жарко и тесно, а еще они сдвигались, как ловушка из смыкающихся стен.       Почему? Неужели она ослабла до такой степени? Или никогда не была по-настоящему сильной?       Наконец, Ядвига преодолела подъем. В прошлом к замку вела проторенная, изъезженная тропа, подходящая для всадников и повозок, однако вампиру было ни к чему появляться на ней. Обогнув дорогу, Ядвига пробралась по зарослям, а вышла к северной стене. Стража пана стояла возле ворот и на башне, поэтому обнаружить ее, незаметно слившуюся с тенью чернее самой ночи, они бы не смогли. Но что она планировала делать дальше?       Напасть?       Тогда Лелде озарило – или намерение особи окончательно сформировалось.       Крестьяне не рискнули дать ей отпор, но вооруженные, обученные люди молодого Гербенского справились бы даже с тем чудовищем, какое она теперь из себя представляла. У них имелись мечи, стрелы, ручные пищали, один Бог ведал, что еще, но главное – их было множество. И хотя Ядвига не сомневалась, что, учуяв первую кровь, принесет людям пана горе, что не оставит их без потерь, в ней вдруг окрепла уверенность: ее тут сумеют погубить.       Проклятое вампирское тело спаслось, скрывшись от солнца; от копий оно никуда не уйдет.       Все закончится сегодня.       Ядвига криво улыбнулась, окутанная самодовольством от выдуманной затеи, трепетным ожиданием и чистым сумасшествием наравне с бесовством. Потрясения обращения и выживания нанесли ей непоправимый вред; Лелде убедилась, что особь тронулась умом. Слова Герберта обрели смысл: вампир поневоле – катастрофа для человеческого мира… и, разумеется, для мира нечистых тоже.       Ядвига сделала смелый шаг вперед, к воротам, но второго за ним не последовало. До ее слуха донесся отдаленный топот копыт, мягкий стук по подлеску. Лязг стали – в ножнах трясся меч. И сердце. Оно ходило мерно и спокойно.       Ехал сам пан Януш? Она решила, что не ошиблась, но не задумалась о том, почему.       Пролить такую кровь значит подписать себе смертный приговор.       А ей это и надо.       Особь сменила направление. Развернувшись, она побрела навстречу путнику, не особенно торопясь – уши вряд ли обманывали, пан был еще далеко. Свет луны то появлялся из-за туч, то пропадал, а к той минуте, когда Ядвига остановилась у стройного ветвистого клена, уже накрапывал мелкий моросящий дождь. Он ей не нравился, однако, в сущности, незачем было прикрываться. Холод и болезни – ничто. А вот мужчина с мечом…       Клыки выдвинулись из десен, вызвав странное, щекочущее ощущение.       Лелде затрясло.       Видение либо ее присутствие в нем подходили к концу. Вытеснение было болезненным, словно сознание распадалось на частицы, а удерживать их приходилось одними напряженными, рвущимися жилами. Лелде тянуло, засасывало ураганом обратно, в ту реальность, где она сидела на полу, держала ладонь над шрамом вампира, а зеленая радужка без зрачков дрожала, слепо уставившись в пространство. Но было рано! Слишком рано, она еще не рассмотрела…       Что?       Ядвига встретила всадника на жеребце. Она выплыла перед ними бесплотным бледным духом, мокрым от дождя; вода капала с нее, как с русалки, выбравшейся из озера.       Конь испуганно заржал. Он резко остановился, копыта вспахали влажную землю. Все лошади трусливы, так уж повелось, а этой не повезло вдвойне – животным чутьем учуяв хищника, конь встал на дыбы и грузно завалился на бок. Ничего не соображая, жеребец бил копытами и выгибал шею, но не мог подняться – было очень скользко. Собой он придавил ногу хозяина, и до Ядвиги донесся болезненный стон напополам с горьковатым душком страха.       Она подошла и посмотрела на пана поближе.       Его лицо все равно что подсвечивалось изнутри, так хорошо его запомнила Ядвига. Большой высокий лоб, темно-русые брови, синие глаза, прямой длинный нос и губы, прикрытые нависшими, растрепавшимися усами. Подбородок и челюсть темнели щетиной, а на выбритом горле выступал крупный кадык.       Он глядел на Ядвигу, ничего не говоря; очи сверкали точно звезды.       Она опустилась у лошадиной шеи, как зачарованная. И, не дав коню боднуть себя, прокусила его кожу, с легкостью добравшись до выступающей жирной артерии – кровь из нее брызнула таким потоком, что Ядвига не успевала глотать, и все выливалось изо рта и текло вниз, к ключицам, к груди, к животу…       Милостивый пан, ты наткнулся на чудище. Убедись же… и убей его своею рукою.       Ядвига вытерлась рукавом, поднялась, зацепилась за копыта и стянула умирающего коня с Януша резким немилосердным рывком. Ногу господин повредил – не сломал, но ушиб, – а Ядвигу это ничуть не взволновало. Она постояла над ним, пышущая ненадолго утоленной жаждой, и взмахнула кистью.        Встань.       Гербенский, стиснув челюсти, послушался.       А когда возвысился над ней, высокий, молодой, продрогший и испуганный, она сказала:       — Сам или же подмогу позови, если желаешь… но проткни меня мечом. Прикончи.       Они смотрели друг на друга в ночи безмолвно, и Ядвига думала ну же, ну же, быстрее, молю тебя. Лелде замерла тут, в воспоминании, а там, где было ее тело, затряслась и изогнулась, едва не выворачивая себе хрящи.       Вот оно! Здесь и сейчас!       Пан Януш протянул Ядвиге свою ладонь в приглашающем жесте.       — Идем со мной, — произнес он низким, мелодичным голосом, мягким как бархат, текучим как шелк, и на запястье, между кожаной перчаткой и рукавом, там, где локтевая и лучевая артерии натянулись подобно канатам, Лелде заметила черное, переливающееся, выжженное…       Внезапно мир застыл.       Прекратил существовать.       Пан рассыпался, будто песок, а Лелде ощутила на себе яростный, горящий, полный отвращения взгляд.       Она развернулась – мысленно, потому что ее тела не существовало в потоке памяти, ведьма была проекцией и плыла по эфиру, который колебался и изменялся, как ему было угодно. И тогда наткнулась на глаза Ядвиги. Сияющие желтые точки в темноте, лишенные прожилок и всполохов. Диски желтой далекой луны.       Они смотрели прямо на Лелде. Прямо на нее, хотя ее тут не было.       И горели ненавистью.       Я тебя нашла. Поди прочь, колдунья!       Лелде разорвало от ужасающей боли. Видение выбросило чужака вон. Ее едва не вывернуло наизнанку, мышцами и мясом наружу. Сухожилия скрутились, кости затрещали; голова откинулась назад, как от пощечины. Тело рухнуло на пол, неестественно изогнулось, однако кто-то из охотников тут же его поддержал, уложив себе на колени.       Она горела заживо, иначе невозможно было объяснить агонию, которая пробирала от лба до кончиков пальцев ног – такая невыносимая, оглушающая, что не получалось даже закричать. Лелде захрипела, уверенная в том, что умрет, но не умерла. В конечном итоге сила лизнула ее еще раз, вызвав судорогу, а потом отпустила.        Мучительно долгие десять секунд мир Лелде состоял из непроницаемой тьмы. Никогда раньше она не теряла зрение на такой большой промежуток времени, и это пугало – Лелде слышала истории об ослепших ведьмах, не сумевших справиться с мощью собственной силы. Начав паниковать, она дернулась, и охотник – Маттео, точно Маттео – удержал ее за плечи.        А потом зрачки, разрезая радужку, как нож разрезал масло, вернулись на свои прежние места. Глаза защипало до слез. Слепота ушла.       Тяжесть осознания лавиной накрыла Лелде. В потоке памяти она практически не размышляла о том, что видела, гораздо важнее было сосредоточиться на том, чтобы это не прекратилось, однако теперь мозг воспылал.       Не успев отдышаться, Лелде уперлась пятками в пол, начала перебирать ими, пытаясь сдвинуться от особи подальше. Схватив Маттео за предплечье, она сдавленно прошептала:       — В каком году напали на деревню? Ты говорил. В каком?       — Успокойся, — одернул Винсент, наблюдавший за ней со стороны, но Лелде не послушала.       — В каком?!       Маттео без запинки ответил:       — Тысяча пятьсот тридцать седьмом.       Она застонала; Боже, святой Боже, этому вампиру, что восстанавливался сейчас от пуль, разнесших его череп в щепки, было больше четырех сотен лет! По классификации охотников она старая, а значит сильная, настолько сильная, что способна уничтожить и отряд, вломившийся в Бурзу, и Лелде, разбередившую сокровенные воспоминания, за один миг.       Может, в самом начале Ядвига и игралась ими, но теперь это точно ей наскучит.       Им всем конец.       — Это была она! — воскликнула Лелде. Маттео безболезненно, но крепко скрутил ее, не позволяя вырваться и убежать. — Она! Она древняя! Я смотрела на нее… Она помнит обращение и деревню! Там жила ее семья!       Сибор удивленно выдохнул. Герберт коротко переглянулся с Винсентом, и они кивнули друг другу, безмолвно выражая что-то вполне понятное им обоим.       — Сибор, обвяжи особь цепями туже, — приказал Винсент.       Герберт подошел к Маттео – никакой насмешки в нем не проскользнуло, а если бы случилось иначе, Лелде было бы плевать – ее до сих пор колотило, знобило и трясло, а в разуме кипела, исходя пузырями, смердящая каша из путаницы. Герб был наименьшей ее проблемой; впрочем, он сам не обратил на ее состояние ни толики внимания. Потянулся к плащу Маттео, отвел борт и вытащил из специальных внутренних карманов, перевязанных тесьмой, нечто схожее с ампулой с бледной красной жидкостью и толстой иглой на конце.       — Это концентрат, в нем кровь охотника… помимо прочего, — объяснил Маттео ровным учительским тоном. — Послушай меня, Лелде, ладно? Герберт вколет его особи, и это ее серьезно ослабит. Очень серьезно. Она итак наглоталась всякого, а вместе с концентратом будет совсем слаба. Ее удержат цепи. И мы проследим, чтобы она не вырвалась. Я понимаю, тебе может быть страшно, но, Лелде, с тобой трое опытных убийц вампиров и один хорошо обученный. Я лично защищу тебя, если что-то пойдет не так, но, чтобы ты знала, я такой случай исключаю.       Боковым зрением Лелде увидела его взгляд, выжидающий и настороженный. Маттео был готов пресечь неадекватные поступки, но действовал все равно деликатно. Сейчас Лелде не оценила этого в полной мере и ничего не сказала. Она следила за тем, как Герб, встряхнув шприцом, переступил Ядвигу, наклонился к ней и всадил иглу под челюсть, а затем повыше ключицы.       Винсент щелкнул пальцами. Лелде содрогнулась.       — Успокойся, — повторил он твердо, с таким видом, что она побоялась, как бы ее не ударили или не придушили за неповиновение. — Можешь вернуться в воспоминания?       Стуча зубами, Лелде покачала головой.       — Нет. Нет, Ядвига вышвырнула меня! Поняла, что я роюсь внутри… Не сразу, но поняла. Она больше меня не пустит.       Едва ли охотники поняли, в отчаянии подумала Лелде, чего ей стоило бродить по этому непрекращающемуся кошмару, по крови, трупам, мясу, одиночеству, безумию и…       И чему еще?       Лелде невнятно затараторила:       — Я должна была что-то разглядеть. Да, чутье вело меня, как на реке, и это касалось пана Гербенского, пана Бурзы. Он помог вампиру, Господи, он ей помог, не так, как ей хотелось, наоборот, протянул руку, и я… я почувствовала… — Она запнулась. Что она почувствовала? Что вот оно, то, ради чего ее разум превратился в искру, залетевшую в комнату со старинным барахлом. Искра неслась, прожигая повисшую на углах паутину, а когда добралась до открытого сундука и готова была осветить то, что покоилось в нем сотни лет, стены разрушились. Огонь потух, не успев разгореться как следовало. — Я…       Лелде замолчала.       Она попросту забыла, и холодящая нутро истина поразила ее.       Ты совершила большую ошибку. За нее придется поплатиться, ведьма.       Маттео подцепил пальцами подбородок Лелде, повернул ее голову к себе.        — Мы обсудим все чуть позже. У тебя есть время. Вставай. — Странным образом его непоколебимая уверенность и спокойствие подстегнули Лелде прекратить истерику. Он встал сам и помог ей, а потом добавил: — Не совершай глупостей и держись поблизости. Большего от тебя никто не требует.       Пока не требует, решила она… Но не стала искушать судьбу, высказывая подобное вслух.       Герб надавил на проколы на коже Ядвиги подушечками пальцев, сосредоточенно изучил вены и незаживающие ожоги от цепей. Удовлетворившись увиденным, он присвистнул:       — Четырехсотлетняя! Да такие, как она, настоящая заноза в заднице. Стопроцентные потери с нашей стороны. Повезло, что она странная или тупая. — Он сморщился. — Передашь привет в архив, Винс. Скажи им, что пятнадцатый квадрат – пустышка та еще. Спасибо им за работу.       Винсент потер скулу.       — Особь не в полной мере осознает, кто она такая и какой силой обладает. Пусть так и остается. Когда очнется, не обсуждайте влияние возраста на ее способности.        — А не то возьмет всех нас за жопу, — проворчал Герберт. Кот, маячивший неподалеку от Лелде, засеменил к нему и потерся мордой об штанину. Охотник погладил его по изгибу носа в ответ.       Сибор закончил с цепями. Раскрасневшийся от усилий, он уточнил:       — А сейчас-то она точно не слышит?       — Цепи ей не понравятся, и мы заметим, когда она начнет их по-настоящему ощущать, — кинул Маттео. — Тогда разговоры и прекратим. Но очнется она скоро, имейте в виду.       Лелде охватил трепет. Не сдержавшись, она выпалила:       — А разве вы не убьете ее?..        Новообращенных прикончить было нетрудно, для древних существовал какой-то ритуал, о сути которого она имела крайне смутное представление. И все же Лелде полагала, что лучшего момента уже не представится. Да, серебряных пуль достаточно, как и концентрата, но слабее, чем в это мгновение, Ядвига уже не станет. Вампиры быстро учатся на своих ошибках.        Винсент невесело усмехнулся.       — После твоих слов – точно нет.       — Я не понимаю…       — Сибор, Маттео, отнесите особь наверх. Герберт, иди первый и осмотри там все. Я вызову подкрепление и попрошу Магистрат связаться с кланом Белладонны, пусть отправляет сюда своих упырей. Ни охотники, ни нечистые не доберутся к нам раньше следующего дня, а значит, придется заночевать в зале – там теплее. — Винсент сверился с наручными часами, а потом поднял непроницаемые, ничего не выражающие, пустые глаза на Лелде. Она сжалась и затаила дыхание. — Пошли. Расскажешь по порядку, что увидела. А я кое-что расскажу тебе.       Ей ничего не оставалось, кроме как покорно последовать к лестнице, подавив глубоко внутри себя подступающий нервный припадок.