Глава 4. Блаженны алчущие и жаждущие правды

      Был ли между Денизой и Роем уговор, заключенный заранее, Лелде не знала, но видела: они действовали сообща, вместе, скоординированно, с полным пониманием того, что следовало совершить, чтобы выиграть время и посеять среди охотников сумятицу. Рой, укрытый тенью, притаившийся справа от окна, со спины напал на худого вытянутого мужчину. Погрузил когтистую руку в нутро, пробив позвоночник, и тут же прикрылся от серебряных пуль агонизирующим телом. Дениза слева, широко раскрыв рот с выдвинутыми из десен длинными клыками, запрыгнула на ближайшего к себе человека, выбила из его руки пистолет, вгрызлась в шею. Он завалился, а особь, превратившись от собственной скорости в мельтешащий сгусток тьмы, бросилась к следующей жертве.       Зазвучали оглушительные выстрелы, отовсюду разом.       Лелде застыла как вкопанная. Кругом все двигалось, сражалось и билось, а она стояла, ощущая сердце, что грозило выломать ребра своим неровным, бешеным ритмом. Капля крови все еще стекала по скуле, а в ее голове была... пустота.       Абсолютное ничто.       Убитый с изувеченной спиной, убитый с вспоротым горлом. Крик капеллана, звон отлетевшей гильзы. Топот Бакулы, его непонятливое, загнанное шипение из-за угла. Вспышки. Грохот. Опрокинутые стулья, взметнувшиеся ввысь листки, потоки воздуха, ускоренные движениями вампиров.       И Ядвига.       Ядвига, окутанная солнечным светом. Он ласково касался ее бледной чистой кожи, оставлял поцелуи-отблески на смолисто-черных волосах, заглядывал в глаза – темная радужка переливалась песочно-медовым цветом. Не моргая, она смотрела на небо, на мелькавшее среди деревьев светило. Потянула освобожденную от цепей руку навстречу нарождающемуся дню, розовый шрам на груди заалел, и...       — Беги! — заорала Дениза. — Беги же!       Ее крик захлебнулся в болезненном стоне – Герберт точным выстрелом попал вампиру в живот. Он неумолимо приближался, Дениза сумела увернуться от очередной пули и зацепила охотника из мобильной группы когтями – рассеченная подколенная артерия выпустила пульсирующую струю крови, а к ней добавилась и еще одна, бедренная. Брызги окропили Герба с ног до головы, добрались даже до Лелде. Она прижала ладонь ко рту, готовая разрыдаться, или завизжать, или немо глотать горькую слюну – слюну с кровью, кровью, кровью, – но тут появился Маттео. Его рука, сильная и жилистая, толкнула ее назад. Ведьму отбросило. Проехавшись по ковру боком и ударившись виском о стену, она выпала из зоны сражения. Оказалась в безопасности.       — Беги! — Дениза не сдавалась. Петляла по залу, избегая солнца, пока Рой отвлекал на себя внимание Винсента и остальных. На пути у него стоял Сибор, пытался поймать и задержать особь – и получил удар по лицу, такой мощный, что голова откинулась, едва не оторвавшись от шеи. Лелде заметила, что на лице у него расцвели две глубокие, рваные царапины.       Рой не мог пробиться к Денизе – набирающие силу солнечные лучи делили зал на две половины, на одной из которых был он, а на другой – она. Охотники оправились от неожиданности, непредсказуемости случившегося, они больше не представляли собой легкую добычу, напротив, стали обороняться слаженно и эффективно, к тому же использовали численное преимущество; выходило, что нечисть уже проиграла бой, вопрос времени, когда выстрелы стихнут. Рой это понимал. Он уклонился от пальбы Винсента, захватил и крепко сдавил горло охотника, который подбирался к нему все ближе и ближе, а затем прорычал что-то на языке, который Лелде не знала. Что-то твердое. Решенное. Обращенное к окруженной Денизе, которая отчаянно сопротивлялась, но услышала – и ответила:       — Делай!       Рой тут же прокусил себе запястье.       Лелде не понимала, чего он добивался, вряд ли вообще кто-то понимал, однако охотники почуяли неладное: капеллан, вооруженный ритуальным кинжалом, торопливо юркнул к Денизе, пока она отбивалась от Герберта, воткнул лезвие в ее грудь, точно в центр, и прижал всем весом сверху, а Винсент прострелил древней ногу. Специально. Чтобы не ушла, но Ядвига и не хотела – опав на подогнувшееся колено, она поморщилась, но не оторвала взгляд от солнца.       Рой выскочил на свет.       И начал гореть.       Кожа плавилась подобно воску, шипела, оголяла кости, и даже пули его больше не трогали – он никак на них не реагировал. Плотно сжав челюсти, сдерживая стоны боли, он на жилах, из последних сил достиг Ядвигу и дернул ее за намордник. Металл погнулся, защелки раскрошились, пасть уже ничего не прикрывало; Рой прижал сочащуюся бордовым кисть к губам древней. Он просипел пей, но Ядвига не послушалась.       Она оттолкнула новообращенного от себя; солнце зажгло его, точно фитиль. Свистящий звук горения, запах подпаленного мяса, мускусный, приторный аромат, хлопок – и падение. Лелде в ужасе смотрела, как Роя пожирал огонь; охотники, наплевав на него, взяли на прицел оставшуюся в живых особь.       Ей было… все равно.       Лелде, преодолев потрясение и шок, осмотрелась: у Ордена были потери, были раненые, в том числе Сибор, который пытался подняться, но не мог это сделать. Однако отразившие атаку охотники на помощь не спешили – их внимание занимала Ядвига. Не зря: она, в конце концов, выжила днем, на свету, не присоединилась к Рою, не стала пеплом. Ослабленную и голодную, заковать ее в цепи было бы не так уж сложно, но…       Кто она, черт возьми, такая?       Винсент поднял ладонь, призывая не стрелять. Пока что.       Ядвига нехотя оторвалась от солнечных лучей. Обернулась. Лелде показалось, что она плакала, но вскоре стало ясно, что это было только причудливой игрой бликов. И все же выражение лица особи изменилось; рассеянность и неверие оживили мышцы.       Винс, не теряя собранности, спросил:       — Как это возможно?       Шансов, что она ответит, было немного. Ядвига помолчала, изучая охотника перед собой, а потом, придя к какому-то умозаключению, все-таки бесстрастно отозвалась:       — Мне неведомо.       Первый сознательный контакт – Лелде в изумлении выдохнула. Если кто-то еще удивился, то незаметно; слово предоставили главе отряда, вмешиваться в разговор никто не стал. Мысли все оставили при себе.       А Лелде подумала, что Ядвига, злобно ломавшая ноги и руки, игнорирующая происходящее, изолированная от общества – людского и вампирского, – потерявшая связь с реальностью, ставшая полубезумным призраком Бурзы, вовсе не такая… ненормальная, как представлялось еще полчаса назад. Она говорила. Отвечала. Осознанно наблюдала за солдатами Ордена и, похоже, приняла решение сотрудничать с ними. Или, по крайней мере, участвовать в переговорах.       Винсент осторожно продолжил:       — Кто твой создатель?       Это неожиданно разочаровало особь. Раздраженно скривившись, она передразнила:       — Кто мой создатель?       Сначала Лелде не сообразила, к чему вел такой поворот, а потом до нее дошло: Ядвига призналась, что не имеет ни малейшего понятия. Переадресовала вопрос охотникам, рассчитывая на… ответ?       Она пожелала выпрямиться – поврежденная нога уже затянулась. Но Винс не позволил; стрельнув в здоровую голень, вынудил Ядвигу зашипеть, возмущенно вскинуться, показать клыки – аккуратные двойные иглы смерти.       — Сиди на месте, — предупредил он. Ядвига не предприняла новую попытку встать, зато дергано, нервно обхватила икру пальцами и погрузила в отверстие от выстрела когти. Мясо влажно хлюпнуло, а Лелде окатило отвратительным чувством острой, взявшейся из ниоткуда тошноты. Стало легче, когда особь, подцепив пулю, вынула ее из себя и с оскорбленным видом откинула в сторону. — У тебя есть связь с создателем? Ты когда-нибудь чувствовала его?       — Не пойму, о чем толкуешь, рыцарь. — Тон походил на плохо скрываемое издевательство. Откинувшись назад, на руки, она обвела взором платье. Разорванный лиф оголял грудь, ворот был перепачкан, но никакого стыда беспорядок не вызвал. Ядвига толком не придала значения ни своему наряду, ни повреждениям, а переключилась на Роя и Денизу, вернее на то, чем они были. И тему тоже сменила. — Что у вас за пищали? В прошлом самопалы мне не вредили.       В прошлом? Она сталкивалась с людьми, которые пытались причинить ей вред? Может, верная Гербенскому стража вступилась за господина? Если нет, то что она имела в виду?       Винсент упрямо повторил:       — Где создатель? Он жив?       — Arcana, — неприязненно выплюнула Ядвига. Лелде, ничего не соображающая в латыни, в замешательстве покосилась на Маттео. Он, поглощенный происходящим, удивленно приподнял брови. — Ты полагаешь, я скрываю? Тогда ты глуп. Но вы желаете его найти, так? Мне тоже надо.       — Зачем?       — Надо. — Особь своевольно приподняла подбородок. — Как отыскать упыря?       Повисло молчание. Винсент, не опуская пистолета, переглянулся с капелланом. От вампира не укрылась заминка, сковавшая их обоих.       — Кто он? Ксёндз? А ты – хорунжий? Отзови их всех. Пусть идут к дьяволу. Я буду говорить только с одним. Где Бакула? — Всполошившись, Ядвига поискала кота глазами. Тот сидел у камина, прижав уши к голове. Шум испугал его – шерсть встала дыбом, хвост напряженно ходил из стороны в сторону, но в целом он никак не пострадал. Особь, удовлетворенная тем, что питомец жив и цел, заметно расслабилась. Правда, ненадолго; приметив Герберта, всего в крови, взъерошенного, возбужденного битвой, исходящего злостью, она оскалилась. — Ты! Ты собачий сын. Не смей касаться моего кота.       Герб рукавом размазал по лбу красный след и рявкнул:       — Будешь выделываться, сверну ему шею, падаль!       Ядвига дернулась, как будто собралась всерьез заняться гостем, не уважающим капризы хозяйки, но оклик Винсента ее остановил:       — Хватит!       Герберт исполнил приказ, а особь, одарив его угрюмым взглядом исподлобья, который, по мнению Лелде, означал что-то вроде я запомнила тебя, несчастный смерд, снова уставилась на главу отряда. Клыки она скрыла не в акте послушания, скорее... в качестве жеста доброй воли. И склонила голову, дозволяя обратиться к себе.       Винс воспользовался этим.       — Тебя освободила Дениза?       — Если панну звали так, то да.       — Что она тебе сказала?       — Сказал вести их к... — Ядвига запнулась, возвела глаза к потолку, вспоминая, но так и не раскрыла имя. Солнце опять отвлекло ее, и, увлекшись тем, как оно освещало кожу на предплечьях, особь вовсе затихла. Выпала из разговора. Проявила ту самую одичалость, приобретенную за сотни лет одинокой рутины в лесу.       — К Вендидаду? — подсказал Винсент.       Она не подтвердила, но и не опровергла. Тогда охотник продолжил:       — Зачем Рой пытался дать тебе кровь? Почему ты ее не выпила?       Каннибализм среди вампиров не встречался – Лелде ни о чем подобном не слышала и искренне считала, что поедание себе подобных у нечисти не просто не принято, а, по сути, невозможно: какой толк в осушении мертвого тела, проклятого в той же степени, что и твое? Силу особям давала жизнь, чужое существование, душа... В их сородичах такого не было. И на обучении никто не намекал, что может быть иначе, а особенно теперь, в тяжелые и темные для отродий времена, в скорбные дни упадка и вымирания.       Ядвига скривилась.       — Почем знать, чего ради твой Рой делал то, а не иное? Что до меня, то я напилась вашей крови – и мне дурно. Его и даром не нужна.       Его – да, а что насчет человеческой? В зале лежали трупы, из них вытекала кровь, из живых, кого успели задеть, она тоже сочилась, даже щека Лелде кровоточила. С возрастом вампирам становилось легче себя контролировать, но лишь в периоды изобилия и при условии натренированной выдержки. Откуда все это взялось у Ядвиги, которая не могла не учуять пропитание, а все равно к нему не прикасалась и сохраняла здравый рассудок, не замутненный инстинктами? Она ведь... была брошена создателем. И вряд ли близко знала себе подобных. Как выпавший из гнезда птенец.       Кто учил ее контролю? Пан Гербенский? Как у него получилось?       Или древнюю сдерживал вкус? Охотничий и ведьмовской нектар точно гнилой фрукт, однако ранее ее не останавливали мелкие нюансы.       Ступая по минному полю, Винс напряг руки – пальцы плотнее обхватили оружие, а потом уточнил:       — Так сколько тебе лет?       Если она была в курсе, это порождало проблемы. Но Ядвига фыркнула.       — А который нынче идет год?       Цокнув, глава отряда чуть ослабил контроль.       — Есть что-то, что мы должны...       — Быстрый ты умом, рыцарь, — жестко, бескомпромиссно прервала его особь. Ей надоел допрос, надоел Винсент, надоело присутствие чужаков и, прежде всего, надоело их отношение к ней – Лелде отчетливо видела надменное высокомерие, забродившее в Ядвиге, пробурившее червоточину. В прошлом, которое она лелеяла и которым жила, никто не смел указывать ей. Вы не посмеете и теперь. — Ты же не полагаешь, что властвуешь надо мной? Отвечай, когда спрашиваю. Вы явились сюда за упырем? Его нет и не было никогда. Ваша колдунья бродила тут, — Ядвига указала на голову, а у Лелде сперло дыхание, — чтобы его найти? Такое возможно? Пущу ее еще, а вы приведете создателя, когда отловите. Я убью его и колдунью. Вы уберетесь прочь из моего замка. Решай, хорунжий, да побыстрее. Да либо нет.       — А если нет?       — Бог не даст соврать, — самодовольно, злобно прошипела особь, — я разломаю ваши пищали и libenter всех вас вспорю как свиные туши.       Лелде ощутила, что близка к обмороку. Сознание уплывало, ускользало, рассеивалось. Прикусив изнутри щеку, ведьма удержала его в себе и отползла еще ближе к стене.       Охотники отдадут ее, как разменную монету? Сейчас?       Она запаниковала. Шок от нападения смешался с ужасом от вполне объяснимого намерения вампира ее растерзать, а хуже всего было то, что охотники не выказали никакого неприятия – только капеллан буркнул что-то о наглости себе под нос. Лелде знала, конечно же знала, что ничего не значила ни для кого из них, но ей не дали показать себя, доказать свою полезность, ей отмерили всего год – и вот готовы скормить чудовищу!       Ядвига не взглянула на нее, никто не посмотрел, словно ведьма в замке была меньше чем тень; трусливый, неконтролируемый порыв сбежать вернулся, и Лелде едва не поддалась ему... Но справилась, мысленно прокрутив аксиому: ехать некуда. Кроме Ордена дома больше нет. Нет семьи. Нет ничего, лишь безропотное служение охотникам, и за него надо держаться до последнего, как за соломинку, за спасательный круг.       Иначе ее участь станет совершенно точно невыносимой.       За первым решительным выводом последовал второй: особь, капризная мертвая девушка, не осознавала расклад сил. Нормальной крови она не пила часов двенадцать, если не больше, концентрата на нее потратили столько, что любой новообращенный уже бы ползал, а не ходил, и всюду ее окружали потрепанные, но бывалые воины. К чему им потакать ей? Особенно после того, как проверенные вампиры выступили предателями и погубили боевых товарищей.       Пока что Ядвига не могла составить им конкуренцию, не могла безоговорочно победить, подчистую разбить охотников. Они это понимали. Она – нет.       Винсент холодно усмехнулся.       — Согласен, — кивнул он. После, помедлив, добавил: — Но тут мы тебя не оставим. Пойдешь с нами на базу. Бурза – не место для такой как ты.       Ядвига шаркнула коленом по ковру. Звякнули цепи на щиколотках. Секунд десять у нее ушло, чтобы сообразить, что к чему, и нахмуриться – между черных бровей пролегла глубокая складка недовольства и непокорности.       А затем она вспылила.       — Иди и ты к дьяволу! Замок – мой дом! Мой! Я не уйду! — Ее голос сорвался на пронзительный крик. Разбушевавшись, Ядвига все же вскочила на ноги. Глаза переливались желто-коричневым, охристым, наконец загорелись золотом – Лелде уже выучила, что этот цвет был верным признаком надвигающегося буйного хаоса. Но Винсент, не теряя времени, спокойно отдал приказ:       — Герб, в голову.       Долго целиться не потребовалось.       Пуля угодила точно в центр лба, а вылетела из затылка. Герберта это не устроило, он выстрелил еще раз, чуть левее, вышло не навылет. Серебро осталось в черепной коробке, и Ядвига, по инерции попятившись к окну, начала падать. Она зацепилась рукой за раму, сползла вниз. Осколки разбитого стекла, вспоровшие ее ладонь, зловеще заблестели кроваво-алым.       Затихая, особь повернулась к солнцу. Зрачки и радужка стремительно помутнели, словно невероятно очарованные и тронутые открывшимся видом.       Ядвига ушла.       Быстрее, чем раньше. Тише.       Потому что совсем ослабла.       Однако она оставалась древним существом, способным выкинуть неприятные сюрпризы. Капеллан вытащил ритуальный кинжал из Денизы, по привычке обтер его о полы плаща, сел у тела высшего вампира. Провел пальцами по середине грудной клетки, сместил подушечки, пробормотал короткую молитву и воткнул клинок в сердце. Наверное, рассчитывал таким образом подстраховать и себя, и соратников: с освященным лезвием Ядвиге будет не так-то просто показывать характер. И даже попытаться отомстить получится не скоро.       Маттео, избавленный от необходимости помогать в схватке и переговорах, сразу отправился к раненым. Прежде всего, к Сибору. А Винсент вернул оружие в кобуру.       Все пришли в движение, будто оттаяли. Поднялся гул, суматоха, лихорадочная работа: охотники заслонили Ядвигу от Лелде спинами, начали проделывать над ней какие-то манипуляции. Скорее всего, вкалывали новую колоссальную дозу концентрата, после меняли сорванный намордник и решали возникшую проблему с цепями, то есть готовили вампира к транспортировке. Ближайшая к Бурзе база находилась примерно в четырех часах езды, но Лелде сомневалась, что особь отправят туда. На самом деле, она теперь и за себя не была уверена.       Поднимаясь на трясущихся ногах, ведьма услышала, как Винсент обратился к капеллану:       — Самек, три трупа. Все твои. Тяжелые?..       Маттео на правах врача отозвался:       — Один тяжелый. Разрыв трахеи, он умрет через пару минут, я уже ничего не сделаю.       Самек заметно помрачнел. Он окинул взглядом тела своих людей, и по тому сосредоточенному, скорбному выражению, какое в нем отразилось, Лелде решила, что именно капеллан управлял мобильным отрядом и меньше всего ожидал такого разгрома. Вина за потери легла на его плечи. Впрочем, снедала она охотника недолго.       Он взмахнул рукой в сторону Роя, который стал искореженным, неестественно выгнутым скелетом и кучкой пепла под клеткой ребер.       — Двадцать лет! Двадцать лет, черт их дери, Рой и Дениза служили Ордену. Служили мне. Ни одного замечания за этот срок, Винсент. Если бы было хоть что-нибудь странное, хотя бы доля сомнения в поведении, в верности – я бы не взял их сюда. Я бы убил их лично. Но за двадцать лет – ты вдумайся! – ничего. А сегодня...       Самек замолчал.       — Они потомки Белладонны? — уточнил Винс, безразлично пропустив мимо ушей чужое негодование.       — Нет. Обращены шестьдесят два года назад, родословную отследили прямиком до Третьей первородной. В клане Белладонны они с пятого года смерти, она их толком не знает.       — Стоит проверить, — расплывчато произнес Винс. Очевидно, он имел в виду серьезное ухудшение положения Девятой и намекал на ее вовлеченность в произошедшее. — Доложи в Магистрат, они разберутся, как на нее воздействовать.       — Может, ты ошибаешься на ее счет. Все началось не с Белладонны. — Самек достал телефон, покрутил его в руках и указал пальцем на Ядвигу. — Да, не с нее. А с вашей странной древней особи.       Вашей?       Лелде, опираясь на мебель, которая, опрокинутая или нет, попадалась на пути, добрела до Маттео. На мертвых она старалась не смотреть, но некоторые из живых были не лучше: тот же Сибор заработал глубокие раны на лице, из них лилась кровь, пропитывая одежду. Никаких больше ямочек, только будущие глубокие шрамы на месте оголенного мяса.       Но присутствие духа он не терял. И боли толком не чувствовал, даже просил Маттео заняться кем-нибудь другим, кому нужнее.       Лелде, заламывая руки, вклинилась в их компанию:       — Я могу помочь вам? Хоть кому-то?       Прозвучало жалко и плаксиво, но Лелде была не в себе и не засмущалась. Ей требовалось отвлечься, причем срочно; иначе страх, шок, надсадное, свистящее дыхание умирающего, которого уже считали погибшим, пусть он до сих пор боролся, свели бы ее с ума. Маттео, к счастью, был не против помощника.       — Неси сюда бинты и перекись из рюкзака.       Вместо них она, переволновавшись, притащила весь рюкзак, и Маттео блекло улыбнулся.       Пока обрабатывали раны Сибора и еще двух охотников с рассечениями, Самек и Винсент организовывали работу всех остальных и участвовали в ней сами. Трупы товарищей было решено оставить для группы зачистки, которую Магистрат обещал отправить в замок до вечера – тянуть по лесу четыре тела имеющимися силами посчитали бессмысленным расточительством, так что их просто накрыли сорванными шторами. А вот Ядвигу следовало доставить до машин как можно скорее: никто не имел ни малейшего понятия, как ее организм, необычный с точки зрения любого ученого Ордена, отреагирует на длительное вливание концентрата и пичканье серебром. Этим занялись подлатанные парни капеллана, все трое, и сам Самек. Как поняла Лелде, руководство сообщило ему, куда вести особь, а еще настоятельно рекомендовало не медлить.       Он позвал Винса с собой, но получил отказ: без своего отряда выдвигаться было неудобно. Тогда, уходя, капеллан кивнул на ведьму, вспотевшую, перепачканную чужой и – совсем немного – своей кровью.       — Забрать ее тоже?       — Нет, — без объяснений ответил Винсент, и на этом они разошлись.       Лелде стало легче без Ядвиги, но в то же время замок будто осиротел. Зал стал бранным полем, напоминанием о резне: тела, кровавые брызги, дух смерти. И одиночества. Хозяйку забрали, а Бурза, брошенный, всеми забытый символ времени, которое ушло, остался стоять на своем посту, как века до этого; как, вероятно, ему предстоит стоять века после сегодняшнего долгого, утомительного дня. Вернее, суток.       Группа капеллана покинула территорию, и, не считая мертвецов-охотников и мертвецов-вампиров, закрывать задачу остался прежний состав. Сибор оклемался. Выглядел он страшно, при взгляде на него у Лелде сжимался желудок, зато моральное состояние не пострадало. Герберт и вовсе забыл о стычке, как только она закончилась. Гораздо сильнее его интересовал пропавший куда-то Бакула. Винс с Маттео в спокойной манере обсуждали дальнейшие шаги.       — Перепиши номера с ошейников особей, — попросил глава отряда, — группа зачистки их заберет, но хочу в архиве узнать, что за отродья эти двое, Рой и Дениза. Самек много рассказывать не станет.       — Конечно, — подтвердил Маттео. Ручка в его пальцах скрипнула, зашуршала по бумаге. — Если он их двадцать лет за собой возил и не заметил склонность к предательству, вопросов у Магистрата к нему возникнет очень много. Себя надо защищать.       — Что думаешь насчет древней? Солнце ей не навредило.       — Впервые такое встречаю. Удивлен не меньше твоего. — Закончив записывать, Маттео задумчиво потер лоб. — За всю историю наблюдений таких экземпляров не было, разве что... Вендидад? Я не знаю. Подниму о нем информацию, но... Вряд ли будет что-то существенное, его ведь толком не изучили.       — Но если Ядвига его потомок, то неуязвимость к солнцу может быть такой же генетической наследственностью, как двойные клыки, так?       — Да. Ничего хорошего для нас. Но открывает массу возможностей: если с дела нас не снимут, а связь подтвердится, будет о чем подумать. Сильные стороны потомка – сильные стороны создателя. Слабых сторон это тоже касается.       Винс безразлично глянул в разбитое окно. Утро вступило в свои права, температура поднялась, зловещая атмосфера пропадала, разъедалась. Сибор затушил огонь в камине. Проснулись птицы. Их трели, подхваченные легким и теплым ветерком, доносились до охотников с опозданием. День распускался, как бутон.       Прервав благодатную тишину, Маттео заметил еще кое-что интересное:       — Ядвига использовала в речи латынь. Неуклюже, но все равно факт. Переняла у Гербенского, так что в его вовлеченности я теперь уверен. Беря во внимание портреты, вещи, записи, я делаю такой вывод: контакт между ними кратковременным не был. Как он начался, мы в курсе, а как закончился, надо бы разобраться.       Лелде поковыряла заусенец – теперь страх разодрать кожу до крови уже не имел под собой оснований. Хотелось сказать, что в видении, подхваченном в разуме особи, скрывались подсказки на возможность того исхода, к какому и привела цепочка всех последних событий, но изо рта выскочило совсем другое:       — А почему она не уклонялась от пуль? И боялась солнца до такой степени, что четыреста лет от него пряталась, хотя оно ей не вредит?       — Хорошие вопросы, — протянул Маттео. — Точно не скажу. Предположения есть. Накопительные свойства концентрата сделали ее намного слабее, плюс еще голод, но главное, думаю, вообще в другом: она просто не понимает, с чем столкнулась. Как ребенок-маугли, которого выпустили в человеческое общество без особых инструкций. Среди оленей и кабанов в лесу Ядвига была, конечно, самая сильная, она, наверное, привыкла считать, что пищевая пирамида неизменна. Консерватизм быстро не победишь. — Он многозначительно хмыкнул. Лелде расценила это как камень в огород кого-то еще, не только древнего вампира. — А вот второе... Светобоязнь – инстинкт, то есть поведение, не обусловленное предшествующим опытом. Ты говорила, что перед рассветом в первые сутки смерти Ядвига не сумела заставить себя остаться на солнце, так что он определенно в ней заложен. Тогда...       Маттео загорелся озарившей его мыслью. Прислонил папку к спинке кресла, склонился сам и размашистым почерком начал выводить символы, понятные лишь ему. Одновременно с тем он продолжал говорить.       — Инстинкты высших животных меняются через обучение. Представим, что Вендидад прародитель Ядвиги. Потом представим, что он остается невредимым на солнце. Ему четыре тысячи лет – нет ни единого шанса, что он не в курсе своей особенности. Получается, не бояться света он просто… привык? — Охотник громко постучал ручкой по листу. — А ее не учили… Мгновенная, внезапная мутация генов – и Десятому не страшен световой день. Случайность – и он передает это потомку. Инстинкт остается, потому что реальность изменилась слишком быстро, но при этом объективные обстоятельства превратили этот инстинкт в рудимент. Он утратил свой смысл. Поэтому Ядвига была в ужасе и будет в ужасе на солнце еще очень долго, если не приучит себя… терпеть.       Маттео оторвался от записей, поднял глаза, горевшие, сверкающие исследовательским азартом. Лелде явственно увидела в нем восторженного мальчишку, который самостоятельно дошел до невероятного научного прорыва – даже если тот был на поверхности, пытливый ум все равно ощущал дрожь от нового открытия. Зависнув на охотнике, ведьма не уловила в полной мере связь его слов, логику объяснений, зато осознала и уверилась: Маттео другой. Для него вампиры не были проклятым злом и ничем кроме этого. Они были еще и… причиной научной радости?       Тебе нужно держаться не за Орден, а за него, колдунья. В тебе ведь тоже не одно ведьмовство.       — И чем нам это полезно? — вяло отреагировал Винсент. — Ладно. В любом случае, заканчиваем тут. Спустимся еще вниз, в подвал. Потом к склепу – и домой. Не хочу терять время, пока группа Самека занимается особью. Нашим уловом.       Маттео понимающе кивнул.       Сибор, как ни рвался, пойти в подвал не мог – нога затягивалась быстро, но не молниеносно, а хромать и прыгать по ступеням, изнуряя себя сверх меры, ему не позволили. Лелде удивилась, понаблюдав за тем, как Маттео его отчитывал за чрезмерное рвение – в ход пошли угрозы доложить какой-то женщине все о безрассудстве сына; неужели они так близко знакомы? Маму Сибор, похоже, опасался. Смирившись, он взял на хранение пойманного Гербом Бакулу, а сам Герб вместе с Винсентом собрались спускаться вниз.       — Пошли, рыжая, — позвал Герберт.       Лелде, споткнувшись, засеменила на первый этаж, не ожидая от него ничего хорошего. Она устала, выдохлась, не переварила случившееся и пребывала в странном оцепенении. Переизбыток эмоций высушил, пережевал и выплюнул. Предчувствие отступило. И силы иссякли – не полностью, но почти. Она шла как собачонка на привязи и уже ни о чем не переживала – это был верный признак истерики, которая накатит на нее, когда поблизости не будет свидетелей. Впрочем, какая теперь разница. Надо плыть по течению… и не тонуть.       Среди всего хлама, скарба и мусора, собранного внизу, отыскать спуск в подвал удалось не сразу. Герб не щадил чужие вещи, распихивал их и бросал. Добравшись до неприметного, выщербленного в стене арочного входа, он достал из кармана зажигалку. Кромешная тьма осветилась дрожащим огоньком, открывая взору крутую лестницу в неизвестность. Лелде читала о том, что подобные подземелья возводились и как пыточные, и как казематы, но Януш Гербенский вряд ли в них нуждался. Скорее всего, он совмещал хранение припасов, вина и ценностей с комнатой для своей необычной постоялицы, и потому вязкая атмосфера неприкаянности и боли не окутала ведьму, когда она спустилась вслед за охотниками на твердую, неровную поверхность каменистого пола. В нос ударил застоявшийся запах влажной пыли. Тени – ее и мужчин – бесформенными чудовищами заплясали на потолке. Стало неприятно и зябко.       Герберт поднял зажигалку повыше. Лелде покрутилась вокруг своей оси: подвал оказался небольшим, никаких бочек или ящиков в нем никто не расставил. Два стола с книгами – Ядвига читала тут? – и ткань, сваленная в углу. Как гнездо для… кота? А в центре расположился массивный, длинный саркофаг со сдвинутой набок крышкой.       — Из туфа и мрамора, — прокомментировал Винсент, едва на него глянув.       — Дорогой. — Герб, подойдя ближе, сел на карточки, чтобы изучить декорированную переднюю стенку.       Лелде поступила так же.       На крышке она увидела ажурный барельеф. Сюжет откровенно библейским вроде бы не был: раскидистый дуб с сотней резных листьев тянулся к солнцу. На одной из ветвей восседал ворон с добычей – человеческим черепом в когтистых лапах. На черепе, на лбу, тонкими линиями высечен еле заметный крест. Рука мастера, наверное, дрогнула – Лелде подумалось, что он будто перевернут.       — Ворон – долголетие, мудрость, предвидение, — тихо проговорил Винс. — Или вестник живых и мертвых.       — И Адамова голова, — подхватил Герберт, но раскрывать символ не стал. — На гербе Януша нет дуба?       — Проверим.       На боковинах протянулись цветочные гирлянды, а под ними распушили хвосты павлины. Передняя стенка была обвита выпуклой чешуйчатой змеей, охраняющей табличку с надписью на латыни, а задняя – Лелде в тени едва рассмотрела – содержала пейзаж: реку, уходящую за горизонт.       — Vita somnium breve, — прочел Герб фразу. — «Жизнь – это краткий сон». Богато. Не жалел пан на девку денег.       Сон... в потоке памяти Лелде одолевали мысли о сне, но чьи они были? Ее или Ядвиги?       Герберт встал, а Винсент заглянул внутрь саркофага. Лелде тоже посмотрела – она была выше Ядвиги, для которой и высекли «пожиратель плоти», так что справилась без труда.       Внутренний гроб без крышки, обитый черным дамаском с истершимися узорами, удивил Лелде размерами. Просторный и широкий, он до сих пор хранил следы присутствия особи – примятая подушка в изголовье и потрепанное одеяло; для чего ей было укрываться? Тепло недоступно вампирам. Рука ведьмы сама собой, без подсказки потянулась к ближнему левому углу. Там пальцы наткнулись на круглое маленькое украшение. Достав его, Лелде убедилась: это локет. Золотой, меньше мизинца величиной, украшенный филигранью и тремя жемчужинами сверху. Подвешенный на тонкую цепочку.       Чутье звало сжать… и открыть.       — Что чувствуешь? — спросил Винс.       Она нажала на кнопку-пружину. Механизм щелкнул.       Подвал погрузился в непроницаемую тьму.              Она как каменная. Вековая глыба льда и лежалый снег. От ужаса и отвращения поначалу он покрывался испариной; не заметить этого Ядвига не могла. Януш, Януш, будь храбрым! Ее чаяния, ее капризы – все будешь исполнять, и исполнять исправно, столько, сколько сдюжишь – и не меньше после того.       Она встречала на лестнице и тянула за запястья. Сильная, но привыкла не давить до синяков. Счастливая: без умолку щебетала о том, что прочла. Как поразителен, необъятен мир, если выучиться читать! Ядвига поторапливала – скорее, ну же, ложись со мной, и Януш ложился. В гроб он залезал всегда первым.       Они лицом к лицу, только так. Укрытый ее волосами, он все же мерз – к осени без одеяла не обойтись. А уже зимой все иначе. Зимой там, наверху, в покоях, для Януша нет места. Он привязался к ее нраву, запаху, к белизне кожи, к кривому изгибу алых уст – вкуса у них нет, а язык гладкий и скользкий. Он дал поцелуй, но когда поцелуев станет мало? Он виноват тем, что совершил, что совершит, и чем глубже, неумолимее нежность, тем ужаснее станет боль. В конце. В ночи, которую озарит полная луна.       О, Януш! Не оступись. Прижмись к ее виску. Убаюкай и успокой, пусть она поверит, что любовь – это навечно.       И тогда…       Тогда…       Локет открылся. Зрачок прорезался сквозь радужку, Лелде увидела прядь русых волос, свернувшихся крохотным колечком. Она накрыла их большим пальцем; ресницы затрепетали.       Шепот ворвался в оба ее уха. Шипящий, удручающий, вырванный из оков тьмы и стенаний, он был как дождевые черви, пролезающие в ушные раковины, прогрызающие барабанную перепонку, облепляющие мозг.       Плач. Вой. Тяжелые, гулкие шаги. Там, где стояла Лелде, остановился пан. А напротив…       Дымка, сотканная из водоворота безумно жужжащих мух, ос, жуков. Изменяющаяся, неустойчивая, зловещая, пахнущая болезнью и смертью форма. Она изливала из себя, как из нарыва, гниль и гной. Заполняла все вокруг.       Повелевала.       «Цена слишком высока».       «Цена приемлемая».       Голоса нет, а слова есть. Лелде подалась к рою, чтобы расслышать; что-то лопнуло пониже висков, голову прострелила боль, но отступать было поздно.       «Сколько времени ты дашь?»       «До той луны десяток. На исходе отдашь приказ – и он будет выполнен».       «Нет, я не сумею, не смогу!»       «Сможешь. Поверь, во благо жены, во благо себя – сможешь».       Ее дернуло, дрожь прошлась по позвоночнику, а зрачок всплыл из зеленого озерца, окаймленного темной полосой. Видение сгинуло, оставив ей кровоточащие уши – Лелде закрыла их ладонями и испуганно, потерянно глянула на Винсента.       — Что там было? — потребовал он отчета.       Как ему объяснить? Лелде вытерла кровь, вызванную то ли перенапряжением, то ли усталостью, то ли самим подвалом, впитавшим мрак. Ее будто оглушили, и, контуженная чужим прошлым, ведьма шепеляво выпалила:       — Гербенский спал с ней в гробу. Просто спал. Ничего больше.       — Мерзость, — ощерился Герберт, отпрянув от саркофага, как от чумной ямы.       — И Януш с кем-то разговаривал, — продолжила Лелде, опуская глаза на локет с волосами, принадлежавшими пану. Она не понимала, чем была та отвратительная дымка, которая скрыла собеседника; не хватало опыта, чтобы точно что-то утверждать. Но внутренне Лелде скорчилась – жалкая, глупая, с легкостью выброшенная вон колдунья. — С кем-то мерзким, проклятым… Они говорили о времени, о том, сколько его осталось. Десять лет? Или я… ошиблась…       Винсент вздохнул. Ничего внятного, полезного для себя он не услышал, и ведьма виновато перевела взгляд на ноги. Глава отряда забрал медальон и молча указал наверх – экспедиция к гробу Ядвиги окончилась безрезультатно.       Вскоре они вернулись в зал.       Винс не стал скрывать ничего из увиденного и мельком коснулся полученной от ведьмы информации, оглашая ее всем, кто не побывал у саркофага. После, подводя итог, он решил:       — Обдумаем это на базе, в городе. Пока соберите полезные вещи, которые можно унести. Скоро выезжаем.       Лелде нащупала в кармане ожерелье с перстнями – его она собиралась отдать позже. Пока большая часть группы отсутствовала, Маттео в одиночку успел тщательнее проверить гробницу снаружи. Как и ожидалось, склеп был надежно запечатан, никаких признаков взлома он не обнаружил, а ко всему прочему убедился – как именно, Лелде не узнала, – что последнее пристанище пана Гербенского освящено. Следовательно, Ядвига не имела физической возможности пробраться внутрь.       — Но она разрисовала восточную стену, создала цветочную композицию, — заметил Маттео. — Не высокое искусство, но признак эмпатии. Несмотря на сущность.       Герберт закатил глаза.       Ведьму оставили приглядывать за Сибором. За сорок минут он, откровенно скучающий без дела, но вынужденный беречь свое здоровье, разговорился: поделился впечатлениями о нападении и с энтузиазмом, которого Лелде не разделила, помечтал о следующей битве.       — Я покажу себя лучше. — Он в этом не сомневался. — Вот увидишь, не получу ни единой царапины. Опыт куется практикой, а не зубрежкой в академии.       Она не питала надежд, что действительно увидит Сибора в схватке снова. Будущее Лелде после увиденного и услышанного было туманным, и осознание этого приводило к унынию. Последние минуты в Бурзе она проводила в скованном, зажатом состоянии, как осужденный, ожидающий смертной казни. Сибор все болтал, не требуя отдачи или участия, а Лелде, выпав из реальности, смотрела на кроны деревьев, шелестящих от дуновений ветра, и гладила подставившего полосатый живот Бакулу.       Голоса охотников опередили их возвращение.       — Сколько же тут хлама... Все, что мы взяли, это музейные экспонаты. Тащим дерьмо какое-то, оно же ничего не даст!       — Специалисты вынесут заключение, Герб. Это не твоя головная боль.       — Вы слышали: особь говорила, что сама хочет найти создателя и его убить. Необычно, разве нет? И раскрывать секреты она не намерена, так что вещи – ключ, открывающий сейф, где лежат...       — Да брось, Маттео! Оставь тупые присказки для молодняка, я этой чушью по горло сыт, накормили до рвоты за двенадцать лет службы.       — А я за двадцать не устал.       Они вошли с рюкзаками на плечах, набитыми всем, что посчитали необходимым забрать. В папки уложили листы с записями Ядвиги, а ожерелье, покорно вынутое Лелде из кармана, засунули на самое дно. Еще раз осмотревшись, Винсент приказал выступать. Ни о трупах людей, ни о телах вампиров он не волновался – они, остывающие и вечно холодные, лежали там, где погибли, в тех позах, в каких застал их последний вздох. Ответственность за нечисть и охотников отныне несла совершенно другая группа, но Лелде все же было не по себе оставлять их позади, как отработанный и выброшенный материал. Жалость и вина за бесчеловечность охватили ее, смешавшись с безысходными догадками о собственной судьбе.       Герберт, уходя, взял кота с собой. На руках тот сидел удивительно смирно, даже мурчал – перемены Бакулу не пугали. Маттео, приобняв Сибора поперек туловища, помогал ему по пути, придерживая во время спуска с холма и сохраняя равновесие при прыжках через поваленные бревна. Винс вел их все дальше и дальше от замка, по тропе, не пересекающейся с Волчьей рекой. Вскоре Бурза, покинутый всеми, кроме окончательно мертвых, стал лишь точкой на возвышенности. Громоотводом при ясной и безоблачной погоде.       Лелде обернулась только когда открыла дверцу машины.       Вот и все, подумала она. Замок – памятник жизни и смерти, немой свидетель всех ужасов этой ночи и тысячи таких же, что были раньше. Вряд ли она когда-либо еще сюда вернется; отчего-то упрямая убежденность больно ее ранила. Причину ведьма так и не поняла.       Но, усаживаясь в салон, она получила ценный дар от Маттео – надежду.       — Не вешай нос, — подбодрил он, наклонившись и заглянув внутрь, посмотрев прямо на нее с очень близкого расстояния, внимательно и заинтересованно. Голос понизился, тон стал тягучим и бархатистым. — Ты была во всем права. Предчувствие не вымысел, прости, что не воспринял его всерьез. Я расскажу кое-кому о твоем потенциале, так что мы еще поработаем вместе, Лелде. Даю слово.       Она поверила – Маттео трудно было уличить во лжи, – и отправилась назад, в штаб, с осторожным, слабым оптимизмом.       К ночи они доехали.       Остановкой Лелде стала небольшая база, где она жила последние полгода. С виду неприметное серое здание с пропускным режимом на входе; для каких целей оно служило на самом деле, каким его представляли в юридическом контексте, кто им управлял, она не знала. Винсент буквально передал ее, сдал, как вещь, куратору, пожилой женщине по имени Рея, перекинувшись с ней лишь парой слов – каждое из них касалось новых запретов для Лелде в виду того, что ей вынужденно открыли нежелательную информацию. Рея отреагировала на новости нейтрально, но, как только машина с охотниками уехала, провела ведьму внутрь и поменяла ей пропуск – с новым Лелде никуда не могла выйти по собственной воле.       Впрочем, она честно признавала: покидать безопасную зону и не хотелось.       Рея оставила ее в комнате, которую Лелде за шесть месяцев успела обустроить по своему вкусу: на подоконниках, полках, шкафу стояли горшки с цветами, ее главное увлечение. Абутилон и нежные бальзамины она опрыскала водой, гибискус полила, сенполию задумала пересадить, но столкнулась с отсутствием почвы. Забота о растениях и постоянное волнение за них вытеснили тревогу, преследовавшую ведьму с инцидента у Волчьей реки. Избеганием, конечно, нельзя было решить все навалившиеся проблемы, но что оставалось? Она не в том положении, чтобы управлять своей жизнью. Как жаль, что древняя особь сломала телефон – там было столько фотографий орхидей! Листая их, ведьма всегда успокаивалась.       Ожидание – худшее из возможных наказаний, вакуум страдания, и его надо было чем-то заполнять. Вот Лелде и заполнила.       До утра ей даже удалось поспать, хотя воспаленное сознание извращало сны и пугало хуже реальности. А к десяти часам Лелде, окончательно проснувшаяся и собравшаяся, сидела на кровати со сцепленными в замок дрожащими руками.       Вот-вот должна была зайти Рея и озвучить страшное, не подлежащее оспариванию решение Магистрата о казни или... или пытках. О чем-нибудь ужасном и непоправимом. О том, что разрушит жизнь Лелде.       Но Рея не зашла ни в одиннадцать, ни в двенадцать, ни в шесть вечера. Ни на следующий день, ни через два.       Не зашел никто.       Лелде доставляли завтраки, обеды, ужины, компенсируя таким образом запрещенные походы в столовую, а большего было и не надо: запертая в комнате, она ни в чем при этом не нуждалась. Но обстановка все равно напоминала тюремную, как в одиночной камере, главным образом из-за полного отсутствия общения. Ее отрезали от всех, от каждого, включая уборщиков, с кем можно было бы случайно пересечься, и Лелде, став отверженной, погрязла в абсолютном уединении.       Нервничая, она плакала, а когда уставала рыдать, мыслила более рационально: ну когда Орден что-то сразу объяснял? Наверняка все не так плохо. Будь ее смерть необходимой, ждать исполнения приговора долго не пришлось бы. Значит, они там, в Магистрате, решают что-то еще. Обсуждают. Взвешивают разные возможности. И все шансы на лучший исход у нее еще есть.       В отличие от Ядвиги.       И почему ты вспоминаешь ее, милая?       Лелде не знала. Но ее мысли возвращались к хозяйке Бурзы довольно часто: что та делала? Куда ее определили? Пытали или нет? И рассказала ли Ядвига что-то большее, чем при первом своем контакте с Винсентом?       А чем были заняты охотники? Маттео? Он ведь обещал вступиться...       Никаких ответов у Лелде не было, пока, ровно через неделю, Рея бесцеремонно не открыла дверь.       — Иди за мной, — гаркнула она, — и побыстрее.       Лелде, перетерпев болезненный, холодящий спазм ужаса, ринулась за куратором в чем была. Чтобы не отставать, ей пришлось практически бежать.       Рея провела Лелде по коридору к лифту, вдвоем они спустились вниз, на второй этаж. Он был территорией администрации, обычно закрытой для посещения посторонними – жильцов тут, конечно, немного, но и те, которых приютили, между собой почти не общались, а сюда без приглашения не лезли. Именно потому, что ведьме позволили ступить в управленческое крыло, она напряглась сильнее всего: вдруг явился член Магистрата? И он будет судить ее? Или просто сожжет?       Хватит, это глупо! Нервно оттянув волосы до боли у корней, Лелде зажмурилась. Вменяемой частью сознания она понимала: устранения проводили быстро, без сантиментов, ими занимались точно не высокие чины Ордена, а еще – ради них не устраивали фарс вроде предсмертных экскурсионных прогулок по базам. И хотя тревога снедала ведьму, взять себя в руки она смогла. Когда Рея, остановившись у неприметной раскрытой двери без опознавательных надписей, обернулась к ней, ничто не выдало панику и неготовность к адекватному восприятию грядущей реальности.       Куратор, довольная увиденным, кивнула.       — Заходи, — бросила она, ничего больше не разъясняя. Лелде неуверенно зашагала, ногти впились в ладони; дверь захлопнулась.       Кабинет с серыми стенами, белым потолком, полом, устланным черным линолеумом и с единственным затемненным окном напоминал палату в психиатрической лечебнице. Но посередине стоял офисный стол, и это многое меняло в произведенном первом впечатлении.       Однако больше всего выбивалась из обстановки женщина, восседающая на одном из двух стульев, расставленных по обеим сторонам этого стола.       — Присаживайся, — мягко попросила она, указывая ладонью на свободное место. Убранные в высокую, аккуратную, старомодную прическу светлые волосы качнулись в такт длинным серьгам. — Пожалуйста, Лелде.       Ведьма! Сильная, хитрая, старая ведьма! Будь осторожна.       Лелде села и зажала между колен руки. Внутренний голос противоречил тому, что видели глаза: по-настоящему старой дама не выглядела. Ухоженная, одетая в элегантный брючный костюм, она вообще не занимала нишу определенного возраста. Взрослая – и все. Большего не скажешь.       Ее лицо, худое, с острыми чертами, не выражало ничего конкретного. Под пристальным взглядом не растеряться было невозможно, но вскоре женщина обратилась к ней мягким, дружелюбным тоном, скрашивающим отсутствие видимых эмоций:       — Меня зовут Инесе. Я считаю необходимым дать представление о себе, прежде чем мы перейдем к сути. Ты не состояла в ковенах и не жила в общинах, насколько мне известно, а значит, плохо разбираешься в принятой иерархии ведьмовского сообщества. Проще всего идентифицировать меня исходя из категории, которую присвоил Орден. Согласно нему я – высшая ведьма.       Инесе скромно улыбнулась – тонкие красные губы растянулись, а Лелде уловила в них, в их роковом изгибе, нечто притворное. Заранее продуманное и очень… опасное.       Сглотнув, она кивнула.       — Незачем волноваться, — доброжелательно предупредила высшая. — Я не палач, а всего лишь твоя сестра по нечестивой крови. Задам несколько вопросов, а потом попрошу кое-что сделать для меня. Ты можешь чувствовать себя свободно и раскованно. Считай, что мы давно знакомы и не имеем друг от друга секретов.       Лелде опять кивнула, хотя стала переживать еще больше. Правая нога ритмично задергалась.       — Какова твоя специальность?       Зачем она спрашивала, если знала? Досье – имя, фамилия, возраст, полная биография – было изучено вдоль и поперек. Склонности выявлены и описаны. Инесе перед встречей точно предоставили все до последней крупицы информации. Тогда чего она добивалась? Хотела убедиться? Проверяла?       — Основная специальность – травница. И иногда погружаюсь в потоки памяти, но не без труда.       — Травница, — Инесе протянула слово, пробуя его на вкус. Смакуя. В ней отразилось нечто близкое к сарказму, но быстро пропало. — Когда пробудилось ведьмовство?       Лелде замялась. Поздно, оно пробудилось очень поздно, настолько, что было неловко признаваться. Стеснение преследовало ее с тех пор неотступно, как и жестокие ругательства бабушки. Никчемное, глупое, бесполезное отродье. Пустоцвет. Зачем ты родилась?       — В шестнадцать.— Лелде опустила глаза. В очередной раз выступать свидетельницей обидного удивления и насмешки ей не хотелось.       Но Инесе вовсе не смеялась.       — Твоя семья пыталась вызвать силу?       — Да.       Лелде прикусила изнутри щеку; болезненные, неприятные, мерзкие воспоминания нахлынули, будто шквальный штормовой ветер. Чтобы пробудить ведьму вопреки природе, надо заставить ее страдать. Подойдут любые способы, от страха до физических и моральных мучений, главное, чтобы разум пылал и разрывался. Так подстегивали и извращали проклятую суть. Выворачивали ее наизнанку. Вырывали. Поднимали со дна то, что должно было расти и крепнуть во мраке, лишь бы добиться противоестественного результата.       Насилие, порожденное амбициями. Лелде знала об этом все, потому что не оправдывала ожиданий – ни с жестокостью, ни без нее.       — Что ты чувствовала в замке Бурза? — неожиданно сменила тему высшая ведьма. — Эмоции прежних владельцев? Импульсы? Опиши самое главное, то, что не давало покоя. Коротко.       — Предчувствие, — не раздумывая, выпалила Лелде. Испугавшись, что Инесе примет ее напор за проявление неуважения, она исправилась и высказалась уже тише: — Нагнетающее ощущение беды. Я думала, что что-то произойдет, и кое-что случилось... Не знаю, можно вам говорить или нет.       — Можно. — Инесе приспустила воротник, и Лелде увидела клеймо на ее шее – знак принадлежности к Ордену. Таким метили нечисть, достойную абсолютного доверия. Тех, кто обладал достаточной мощью, чтобы дать священную клятву. Клеймо вырвало у Лелде несдержанный вздох; его наличие означало, что Инесе выполняла важнейшие миссии, возложенные на нее Магистратом, но... какие именно? — Продолжай.       Еле оторвав взгляд от шеи высшей, Лелде затараторила:       — В замке было нападение вампиров, которые служили Ордену. До того, как оно случилось, я чувствовала что-то нехорошее. Как предупреждение: будет беда. А в начале, на обходе пятнадцатого квадрата, меня потянуло к Волчьей реке, хотя не было причин, по которым туда стоило идти. Но так охотники нашли древнюю особь. В замке все сочилось памятью, к чему ни прикоснусь – попадаю в видения, но смотрю на них как бы изнутри. Вот это главное. Я никогда до Бурзы не ощущала себя так странно. Столько всего сразу... слишком много для меня одной.       Она тревожно замолчала, заламывая пальцы до хруста в суставах – звук щелчков пронесся по комнате, как майский гром; Инесе положила локти на стол и элегантно сложила ладони друг на друга. Золотые кольца – преимущественно с розовым турмалином – блеснули под холодным светом офисной лампы.       Наконец, ведьма высказала свое мнение:       — Ты не травница. И близко нет, а считаешь так от скуки и страха. Увлекаться цветами не то же самое, что ими управлять, это вообще универсальное, прикладное знание. По специализации ты пророчица, довольно редкий дар – и сложный. Он выливается из тебя, как из переполненной чаши. Мне жаль слышать, что родные, лишенные знаний и опыта, неволили тебя: я вижу, что они нанесли серьезный вред. Не стоило торопиться… Пророчества всегда спят дольше прочих талантов. Потоки памяти тесно связаны с предвидением, дорогая, они нередко идут рука об руку. Если ты способна рассмотреть сквозь пелену лет и веков прошлое, то и грядущее узришь ясно. Бурза раскрыл тебя, это славно. Дальше будет легче.       Лелде сгорбилась, однако собраться с мыслями Инесе ей не позволила. Без пауз, без утешений и без дополнительных откровений она произнесла:       — В любом случае, я пришла не за этим. Классификацией займутся кураторы, они исправят неточности. Давай перейдем к главной задаче. К просьбе, о которой я упомянула. — Высшая ведьма придвинулась ближе. От нее пахло душистым табаком, мускусом и… влажностью подземелья. — Проберись в мою голову. Сопротивления не будет. Достань любое воспоминание, какое получится – или какое захочешь – зацепить. Исследуй его. И расскажи о результатах.       Берегись!       Лелде широко раскрыла глаза. Она уперлась в спинку стула, и тот со скрипом отодвинулся назад.       — Достать… что?! — Воспоминание клейменной? Сильнейшей? Для чего? Чушь! — Это невозможно! В сознание вампира я пробралась чудом, а в ваше… У меня не выйдет! Чтобы ведьма проникла в разум ведьмы… Да вы… Как? Лучшие из нас проворачивают подобное редко, а я… Я ведь неумелая. Бракованная. Ничему не обучалась и ничего не умею, я не могу, нет!       — Попробуй, — спокойно настояла Инесе.       — С какой целью? Это преступление, мне запрещено воздействовать на членов Ордена!       — Я не буду врать: мне поручено проверить тебя и твои способности. Дело особи из пятнадцатого квадрата… — Инесе сделала паузу, подбирая фразу, — в некотором роде осложнено непростыми обстоятельствами. Неблагоприятными, если удобно. Винсент, исходя из обстановки, открыл много секретной информации, и мне необходимо определить, с какими последствиями в связи с этим тебе предстоит столкнуться.       Озаренная, Лелде воскликнула:       — Меня убьют?! Если поймут, что никаких сил толком нет, а услышала я больше, чем должна была?       — Я не решаю вопросы жизни и смерти подопечных организации и не могу ничего утверждать. По личному опыту скажу, что, в качестве меньшего из зол, закроют в отдаленном месте, но жизнь взаперти все равно жизнь. — Она пожала плечами. Серые глаза, сухие и колючие, не дрогнули. — С другой стороны, если сила имеет потенциал и отвечает запросам Магистрата, тебя допустят до дела древнего вампира. Оно затрагивает ключевые интересы охотников и по ряду причин требует и пророчеств, и вхождений в потоки памяти.       Лелде принялась раскачиваться и кусать вместо щек губы. Жар охватил ее, словно кто-то окунул в чан с кипятком. Это все касалось Десятого, его поисков, не могло быть иначе. А он первородный! Господи!       Волнуясь, ведьма всплеснула руками.       — Почему не вы? Вы гораздо опытнее во всем!       — Я занята другой задачей и не могу оставить ее.       Она не врет, колдунья. И она теряет терпение. Решайся!       — Послушайте, я не подхожу, я не соединюсь с вашим потоком памяти, это сложнее, чем что-либо еще, я…       Инесе встала.       Не шумно, не резко, напротив – плавно, тягуче, как танцовщица, в движения которой вплетена легкость многолетнего скольжения по паркету. Оказалось, что она – высокая женщина, худосочная и угловатая, но при этом будто бы монументальная, точно высеченная из гранита. Своим величественным, непоколебимым видом Инесе вынудила Лелде поскорее закрыть рот – даже зубы клацнули друг об друга.       Опустив напускное радушие, Инесе с нажимом произнесла:       — Я не располагаю большим количеством времени, которое могу на тебя потратить. Ставки высоки, и их значение для себя ты понимаешь. Уговаривать я не стану. — Высшая приподняла подбородок в высокомерном, отчужденном жесте, насквозь пропитанном властностью. — Разговор не будет долгим. Либо ты пробуешь, либо мы прощаемся сейчас же.       — Но я боюсь! — Лелде, близкая к истерике от давления, не постаралась смягчить или приукрасить правду. Ее отчаяние вылилось наружу, прорвав хлипкую дамбу самообладания. — Вдруг я ошибусь, все испорчу, настрою против себя еще и вас…       Она утерла слезы, навернувшиеся на глаза от страха. К контролю Лелде привыкла, его перенести было легко, а побуждение действовать – нет. Лучше бы ее оставили гнить в комнате, полной домашних цветов, лучше бы наказали за инертность, чем угрозами толкали к краю пропасти, за которым ждало нечто неизведанное, а потому ужасающее.       Инесе, смерив ее взглядом, внезапно смягчилась. Она обошла стол, неслышно стуча толстыми устойчивыми каблуками по линолеуму, облокотилась о столешницу, гораздо тише, вкрадчивее поделилась:       — За тебя заступился не последний человек в Ордене. — Лелде подумала, что это был Маттео, и, униженно всхлипнув, удивилась: как понять «не последний»? — Магистрат прислушался к нему и готов дать шанс, но заставить тебя им воспользоваться никто не в состоянии. Это твой выбор, дорогая. Я свою задачу все равно выполню: составлю отчет. Каким он получится, зависит от тебя. Попробуй – разве есть, что терять?       Лелде покачала головой. Терять было нечего… и это давно не менялось.       Она отдышалась – вдох, выдох, вдох, выдох. Уняла дрожь на столько, на сколько имела над собой и своим тщедушным телом власть. Прокрутила в мыслях доводы высшей.       Это же… проверка? Глупо было считать, что Орден не устроит нечто такое. Могли и сразу убить, но милостиво протянули длань; не схватиться за нее – самоубийство. А Лелде хотела жить. Бог знал, как сильно хотела.       Он помогал ей сейчас? Указывал путь заблудшей черной душе? Своему уродливому чаду?       Вера растрогала ее. Решение было принято. Не делая ничего, она загонит себя в гроб. Стоило хотя бы попытаться.       — Не уходите. Я все сделаю.       — Одно воспоминание. Я не буду сопротивляться, — веско уточнила Инесе вновь. — Точнейший способ оценить силу ведьмы – испробовать ее на себе. Работай как привыкла. По наитию или используя ритуал. И выбери что-нибудь одно. Только одно. Начинай.       Прикоснись – и насытишься.       Лелде потянулась к запястью Инесе.       Любое воспоминание. Их тысячи тысяч – на чем остановиться? Хотелось знать, как и чему высшая училась, кто был ее наставником. Из какой она семьи. Как попала к охотникам и чем заслужила клеймо. Что она делала теперь, какую миссию на нее, признанную лояльной без нареканий, возложили. Возможно, стоило юркнуть вглубь: рассмотреть лица, восседающие в Магистрате, подслушать их планы, незримо побывать среди них, однако…       Если это проверка, не того ли ожидали от Лелде? Глупости и предательства. Вмешательства, продиктованного непреодолимым соблазном. Неискоренимого греха и доказательства неисправимости.       Потом, казнив ведьму за нарушения и чрезмерную осведомленность, они сказали бы Маттео, который поручился за нее: «Ты ошибся. Так бывает».       Нельзя позволить этому случиться.       Лелде обвила кисть высшей, точно была виноградной лозой. Когда зрачок затонул в радужке, она сознательно нырнула следом – но не за секретами, а за спрятанными, полузабытыми, личными переживаниями. Они пульсировали и тускло светились. Переворачивались. Пихались как…       Ребенок.       Лелде опустила глаза. Она была… беременна? Нет, не она, а Инесе. Живот большой, округлый, изнутри плод пинался, вызывая давящее, смутно дискомфортное чувство. Инесе оно знакомо. Одно и то же, но по-разному из раза в раз. Сложно объяснить словами тому, кто не имел детей, а у Лелде их не было; она понимала с трудом и двигалась дальше, вперед, шла словно по колено в воде, тяжело, преодолевая пласты избегания, сдерживания, обуздания. Усмиренная боль? Угнетенное, удушенное прошлое, которое затолкали на задворки сознания, чтобы оно случайно не увидело свет?       Новая жизнь – страдание. Для нее и для того, кого она породила. Младенец, столкнувшись с миром, надрывно кричал, и Инесе приложила его к груди знакомым, естественным движением. Полилось молоко. Почему-то оно – и его запах – запомнились сильнее всего.       А потом…       Ты нарушила правила. Отдай!       Она отдала.       Прощай, несчастная девочка. И спи долго, долго, долго и беспробудно, как живые дети не спят.       Я не буду тебя помнить.       Свинцовое, посеревшее, склизкое лицо новорожденного, мертвое лицо, плавящееся под огненными языками кремационной печи, сползающее с хрупких костей, точно воск, и горящая, осыпающаяся пеплом пеленка…       Лелде отпустила руку Инесе и зажала рот, борясь с тошнотой.       Повисла тишина, и ведьма, исподлобья глянув на высшую, чуть более бледную, чем до этого, но такую же невозмутимую, как и раньше, прошептала:       — У вас была дочь. Она… умерла.       — Я убила ее. — Инесе потерла запястье, которое держала Лелде, и склонилась ниже, чтобы не отпускать ее взгляд, не дать контакту прерваться. Она поняла, что за воспоминание приоткрылось перед чужим напором. Лелде громко сглотнула слюну. — Не собственноручно. Ты невнимательна к деталям, но видишь в целом точно и верно. Отыскала то, что я прятала даже от самой себя… Талантливая, способная ведьма. Ты нравишься мне.       Лелде, шокированная признанием, беспомощно открывала и закрывала рот, пока из него не вырвалось:       — Я не понимаю…       Инесе печально улыбнулась.       — Охотники не отличаются терпением. Ты выполняешь их приказы или сталкиваешься с последствиями. Я служу Ордену уже шестьдесят лет и знаю, о чем говорю, дорогая. Но и я совершала ошибки. Главное: честно признаться в несовершенстве. И как можно быстрее его исправить.       Лелде растерянно заморгала. Шестьдесят лет? Тогда высшей должно было быть около... Восьмидесяти, ста? Ста десяти? Ведьмовство сохранило ей внешность? Или повлияло на течение времени?       А что насчет ребенка? Для чего убивать своего младенца? Разве что…       Ее озарило.       — Девочка, — выдохнула она, — девочка…       — Конечно, — кивнула Инесе. — Ты догадалась, хорошо. Кураторы тебе объясняли, верно? Девка родит девку, вторая принесет третью, а от третьей появится ворожея. Так и рождаются ведьмы. По женской линии. Клеймо позволяет мне жить вполне свободно и иметь семью, детей… мальчиков. Только их. Когда я забеременела в третий раз, сыновья уже ходили в школу. Тогда пол врачи не определяли, аборт я не сделала. Для чего мне было рисковать своим положением, собой и плодом? — Она пожала плечами. — Порочная природа и эгоизм, полагаю.       Охотники контролировали рождаемость. Вводили запреты, позволяющие планомерно уменьшать количество ведьм, потому что в светлом будущем побежденного вампиризма не было никакой иной нечисти. Только люди, созданные по образу и подобию Бога. Если запреты нарушались, а конечная цель подвергалась опасности, Орден принимал меры.       — Вы выдали им свою дочь, — подытожила Лелде с упавшим сердцем.       — Я и не прятала ее, — поправила Инесе. — Отдала в тот день, когда родила. Ее убили гуманно. Сжигали уже мертвую, чтобы испепелить злой дух. Не будь у меня клейма, за нарушение запрета я горела бы в той же печи, но хорошая служба награждается доверием. Доверие закрывает глаза на некоторые проступки. Обдумай это, когда я оставлю тебя.       Она назвала рождение ребенка проступком, а справедливым наказанием за него считает смерть, тупо повторила про себя Лелде. А затем, споря с аргументами наивности и юности, возразила: «Но ведь Инесе все сделала правильно. И осталась жива».       Высшая выпрямилась. Отошла от стола, в задумчивости прокрутила кольца на пальцах. Затем доверительно заключила:       — Мне понятна твоя природа. Я проинформирую о результатах нашей консультации Магистрат, а он уже вынесет решение. Придется немного подождать. Сильная пророчица нужна им. — Инесе понизила голос. — Но, Лелде, запомни пару вещей: вампиры и свободные ведьмы – сторона проигравших, не уступай соблазну к ним уйти, особенно сейчас, когда мы близки к победе. Не нарушай правила охотников. Они никогда не полюбят тебя, но смогут уважать, если докажешь, что достойна этого. Единственная возможность жить нормально – это жить в Ордене. Цени его. И служи верно, как я. Ты многого добьешься.       Лелде во все глаза наблюдала за тем, как высшая неспешно пересекла кабинет и открыла дверь. У входа завершения встречи ждала Рея. Инесе пропустила ее внутрь, а напоследок сказала:       — До встречи, дорогая. Мы обязательно встретимся снова... когда-нибудь.       И ушла.       А Лелде, вновь брошенная на произвол судьбы, осталась на базе в безграничном неведении, изумлении и одиночестве.