Глава 6. Любопытство сгубило кошку

      Лелде растерялась.       — Я... да, конечно! В смысле, не надо спрашивать мое позволение, я ведь... — Она запнулась, решила вообще не заканчивать фразу, но Маттео терпеливо ждал; в конце концов пришлось смущенно выдавить: — Позволяю.       Охотник кивнул. Он нашел стул, подтянул его к себе, сел рядом – не пугающе и до неудобного близко, нет, скорее на вполне доверительном, приемлемом для знакомых людей расстоянии. Ведьму обрадовала и такая незначительная деталь: ее беспокойство по поводу возможного отдаления Маттео или его разочарования в ней из-за мнения Розы чуть ослабло.       — Сибор говорил, ты не отлучаешься от Ядвиги, — подала голос Лелде. Тут же спохватившись, добавила: — Но я очень рада твоему возвращению.       Маттео улыбнулся – немного устало, но вроде бы не пряча за этим ничего неопределенного, тайного или злого. Он вообще выглядел утомленным, под глазами залегли темные круги и движения казались более скованными, чем обычно. Недосыпание и тяжелая, изматывающая работа вкупе с эмоциональным напряжением? Лелде могла лишь предполагать.       — Все эти недели практически жил с ней, да. Изучил что мог и зашел в тупик. Особь нам попалась несговорчивая, но давай пока не будем о ней. Попозже обсудим, ладно? Сделаем вид, что у меня полноценный выходной.       — Конечно, — поспешно кивнула она, удивляясь, что Маттео не обрывал разговоры, которые ему не нравились, а мягко приостанавливал их, беря во внимание еще и ее пожелания. — Но зачем тогда...       Зачем он пришел в хранилище?       Еще вчера о приезде Маттео никто не знал – будь иначе, Анела точно бы разболтала. Получалось, что он приехал утром, совсем недавно, и должен был наслаждаться семьей и домашним очагом, а не спускаться под землю, чтобы взглянуть на сокровища Бурзы. О нормативах отдыха охотников Лелде ничего не знала, но ясно видела: передышка Маттео была необходима.       — Захотел проведать тебя, — прямо ответил он, почесав гладко выбритую челюсть. — И расспросить об обстановке. Может, ответить на твои вопросы, если они есть. А в первую очередь отдать вот это.       Маттео достал из кармана маленький темный телефон и протянул его Лелде.       — Починить старый не удалось, так что Магистрат выделил новый. Он тебе понадобится, надо быть на связи с отрядом. Получилось частично восстановить файлы поломанного, в основном фотографии. Подумал, что тебе они важны, и попросил перекинуть их и сюда. Бери.       Лелде осторожно, не касаясь пальцев Маттео, взяла мобильник.       Его жест... растрогал.       Наверное, в характере охотника изначально была заложена внимательность. В нем, бесспорно, давно укоренилось дружелюбие, поддержка, участие; непосредственно с самой Лелде ничего из этого не связано, она никак на это не влияла. Маттео просто был таким человеком всегда, независимо от ситуации и окружения, и сделал бы то же самое для кого угодно, но... Лелде охватило столь мощное чувство признательности и благодарности, что захотелось...       Нет; используй, а не служи, глупая!       ...быть ему верной, преданной и полезной. Помогать в расследовании. Выполнять приказы. Отплатить за все, что для нее сделали, вдвойне.       Ты слаба, а он управляет слабыми. Горе побежденным, проклятая душа.       Лелде нервно облизнула губы.       — Это вовсе не обязательно, но спасибо. Я очень, очень тебе признательна. За все. Я не заслужила, но еще заслужу, обещаю.       Маттео лукаво прищурился, будто в его голове родилась презабавная мысль, однако, даже если Лелде угадала, вслух охотник ее не высказал. Он перевел тему:       — Как знакомство с ЗОГ-140?       — Оно прошло лучше, чем я представляла. В основном благодаря Анеле и Сибору. Они меня приютили.       И оградили от агрессии, и защищали, и подставляли плечо в трудные минуты в архиве, и заботились о ее состоянии и уровне тревоги, но раскрывать такие нюансы – лишнее. Словно объяснения будут похожи на жалобы, а это было бы неправильно. Сибор и его жена помогали, конечно, не просто так, они убедили себя, что стали должниками ведьмы, что странно, но она все равно оценила. Оглядываясь назад, Лелде понимала, что без поддержки не вынесла бы раздражения и неприязни, которые были направлены здесь на нее одну. Совсем как в ее семье. И что бы тогда с ней, распластавшейся под гнетом нервного срыва, сделали? Казнили, как в кошмарах, не позволяющих крепко уснуть.       Бесполезная нечисть – мертвая нечисть.       Взгляд Маттео скользнул по электронному браслету на запястье. На нем одиноко мигала синяя лампочка, во всеуслышание заявляя: моя владелица под строгим контролем, пусть только попробует дернуться – я сразу сообщу кому надо. После охотник изучил ее шею. Укусы Ядвиги затянулись, хотя остались шрамы. В конце он задумчиво оглядел волосы и вернулся к лицу.       Лелде покраснела – к повышенному пристальному вниманию она не была готова.       — Значит, ты не против вопросов? Я могу их задать? Любые?.. — выпалила ведьма, лишь бы отвлечься от неловкости. Предлог удобный, да и ситуация располагала к получению информации, которая интересовала ее на протяжении нескольких недель.       Маттео сел вполоборота, поставил на стол локоть, согнул руку и подпер ладонью щеку. Чуть сгорбился, кивнул.       — Задавай. Постараюсь быть честным, но на некоторые вещи, которые захочешь узнать, смогу только намекнуть.       Он уже представлял, что именно Лелде хотелось спросить. Что ж…       В первую очередь – потаенное неисполнимое желание.       — Высшая ведьма. Инесе. Ее послали меня проверить. Чем она заслужила клеймо?       — Верностью и незаменимостью, — без запинок ответил Маттео. — Я читал заключение после вашей встречи. Ты впечатлила ее, что сделать непросто: за годы службы она много повидала. Но в этом мы со старушкой похожи. Большего не скажу, гриф секретности.       Лелде вздохнула. Вполне ожидаемо уткнуться в глухую стену, но все равно разочаровывало.       — А мои результаты по специализации… они подтасованы? Я имею в виду, что пророчества, потоки памяти – да, наверное, все это есть, но не в такой степени, чтобы брать меня в отряд. Невозможно, что высшая не ощутила…       — Все честно, — прервал ее охотник категоричным тоном.       С другими она бы не посмела, но в Маттео не видела угрозы. Потому подозрительно возразила:       — Ты же просил за меня.       — Ты используешь неверное определение. Я не просил – только делился личными наблюдениями касательно твоих способностей и выражал субъективное мнение о необходимости такой ведьмы, как ты, в нашей текущей работе. А то, что я делал это настойчиво… Считай, что у меня свои причуды.       Лелде отложила локет, отодвинула колье с нанизанными на цепочку перстнями, сцепила пальцы в замок. Немного волнуясь, она глянула на Маттео исподлобья, все еще страшась уловить в нем тень раздражения или насмешки, но всем своим видом он выражал лишь желание участвовать в разговоре дальше. Это ее подкупило.       Собравшись с мыслями и приручив волю, ведьма откровенно – хотя и тихо – проговорила:       — Почему ты мне помогаешь?       Доброта при первой встрече. Искренность. Намеренный отказ от дистанцирования, постоянная связь. Отзывчивость, добродушие в сложном для Лелде положении, когда воспоминания древней особи поразили настолько, что вырвали из нее ростки адекватности и привели к истерике. Защита при нападении вампиров. Попытки прислушаться к интуиции и разобраться в тонкостях специализаций. И вот – ответственность за ее судьбу. Протекция ценой, возможно, репутации, либо обычной головной боли, неважно – все равно это неудобства. Ради чего? С Лелде нечего было получить, поэтому она никак не могла взять в толк, почему Маттео стал ее… другом? Или излишне смело так думать? Но кто он, если не союзник?       Ей хотелось услышать ответ от охотника.       Маттео же медлил.       Он отвел глаза, отвлеченно пробежался ими по вещам, разложенным на витринах, рассеянно постучал по собственному колену. У Лелде пересохло во рту от волнения: что если он прямо сейчас разрушит образ, который она успела выстроить в голове, и раскроет истинную суть... палача? Шантажиста? Ей совершенно не верилось в двуличие Маттео, сходу и цели обмана было не найти, но тревога всегда была впереди, вечно говорила громче внутреннего голоса, смотрела шире и глубже, чувствовала острее... Она обманывала, путала, заставляла сомневаться.       Отравляла жизнь иррациональностью.       Охотник вновь на нее посмотрел. Прямо. Не моргая. Нарочито убедительно, что ли, и в несокрушимости этой убедительности таился возраст и опыт.       — Потому что ты вправду будешь полезна. Ты нужна нам.       Лелде облегченно выдохнула, но поймала себя – или, вернее, его – на некотором разочаровании, природу которого было немыслимо понять, да и не хотелось в ней копаться. Будто ее реакция не совсем понравилась Маттео, словно она не то должна была показать…       Он жаждет посмеяться над твоей борьбой со слабостями. Не позволяй! Все, что у тебя есть – истинная сила.       Между ними повисла туманная недосказанность, которая едва не перешла в настоящую неловкость, но охотник вовремя двинулся. Сел ровнее, подцепил ближайшее украшение – бронзовую серьгу в виде птицы, – покрутил под холодным светом лампы. Затем нарушил тишину:       — Получается, теперь моя очередь выдумывать вопросы? — Не дожидаясь смиренного подтверждения, он задал первый: — Как тебя приняли? Ты наверняка в курсе, что работала с женами отряда – мы их так обычно называем. Они сильно на тебя наседали?       — Нет. Я им, конечно, не понравилась, но я отдаю себе отчет в том, что это справедливо. — Маттео поморщился, и Лелде поспешила продолжить, чтобы сгладить свои слова: — Анеле я вообще многим обязана! Она постоянно была поблизости и сделала для меня все, что было возможно. Пустила в дом. К своим детям… Удивительно.       — По сути неудивительно, — усмехнулся охотник. — Ее отец отличался либеральными воззрениями на живую нечисть. Она всего лишь продолжает продвигать его идеи. Как умеет.       — А где ее отец?       — Почти ни у кого из нас их не осталось. Это нормально.       — Жаль… — сбивчиво прокомментировала она, коря себя за глупость: ну почему сразу не уяснила? На службе у Ордена старики – большая редкость. Лелде, к примеру, ни одного не видела, ибо долг избавлял охотников от страха перед вечностью. Они сливались с Богом в неустанной борьбе против отродий скорее рано, чем поздно.       Можно было быть догадливее и тактичнее.       — А что насчет Розы и Рекель? — Маттео положил серьгу на место. — Давай честно, Лелде.       Честность виделась ведьме опасной авантюрой – каким боком она потом выйдет? Объяснение вышло обтекаемым:       — Я оскорбила их своим присутствием, о чем сожалею, но считаю, что мы добились определенных результатов в совместной работе. В заключении будет много новой информации для Винсента. Скорее всего, полезной.       — Ты интересовалась первородными у них?       — Да, ведь мне сказали, что можно…       — Роза ответила? Или Рекель?       — Никто не ответил…       Сердце Лелде сбилось с ритма, когда она заметила, как ожесточился Маттео. Стремительно, неуловимо он стал совсем другим – не открытым и добрым, а железным. Угловатым, как скала. Закрытым и замкнутым. Было легко позабыть о том, кем он был – охотником, воином, старшим из членов своего отряда, – потому что твердость характера в случайных беззлобных разговорах не выходила наружу, но теперь… Теперь Лелде столкнулась с ней. И испытала леденящий плоть укол ужаса.       Маттео был куда опаснее, чем она привыкла думать.       Иначе он бы не выжил.       — Хорошо, я тебя услышал. Тогда восполню пробелы сам, хочешь?       Дымка решительного, концентрированного ужаса сползла с него довольно естественно, не оставила ни следа – и вот перед ведьмой вновь был мужчина, которому она предпочитала доверять. Перемена поразила Лелде, однако не лишила разума: надо было идти дальше. Ведь злился он не на нее... вроде бы.       — Если ты не устал.       Дар рассказчика Маттео позволил Лелде окунуться в прошлое, как в мрачную сказку: его спокойная речь лилась и извивалась, приоткрывая завесу тайны бесконечно далеких от нынешнего дня времен. Все это было так давно, что истинность и правдивость ускользали от сознания. Человеческий мозг не способен был объять подобную перспективу, и это радовало ведьму – в ином случае она бы точно сошла с ума.       — Орден точно определил, что первородных, то есть тех, кого обратил непосредственно Каин, десять. Мы привыкли называть их порядковыми числами, начиная от Первого, самого древнего, заканчивая последним, Десятым. И чтобы обезличить, и потому что часть имен нам неизвестна, а часть изменена. Отличный пример – тот же Первый. Он был убит охотниками в дни пленения Каина, а это чуть больше тысячи лет назад. К моменту окончательной смерти его возраст исчислялся... десятью тысячами? Мы не можем сказать точно, и сами первородные не в курсе. Его имя или прозвище до нас не дошли. И до его «братьев» и «сестер» по крови тоже.       — Разве может быть, чтобы они не слышали? — не поняла Лелде.— Разве они не... что-то вроде семьи?       — Семьи? — Маттео улыбнулся ее очевидной наивности. — Нет, они вовсе не семья. Ошибочно представлять их даже как отряд или служителей одного культа, объединенных общим делом. Изначально это просто люди, погибшие от руки первого убийцы мира и порочно возрожденные его злой волей. В разных местах. В разных ситуациях. Хронологически они разбросаны: между Первым и Вторым такая разница, что друг друга они едва ли близко знали. И все последующие потомки Каина не лишены противоречий по отношению к таким же, как они сами. Не в последнюю очередь конфликты внутри группы помогли нам их практически полностью истребить.       Лелде приоткрыла рот от удивления, а Маттео рассказывал дальше.       Оказалось, что становление Ордена Авеля пришлось как раз на бесчинства Первого: он не отличался безудержной тягой к обращениям, но был жесток и беспощаден. А еще невероятно силен. Именно он превратил охотников в промежуточную ступень между физически совершенными отродьями и обычными беззащитными людьми.       — Не победить, а хотя бы противостоять Первому без священных артефактов и Божественной помощи было невозможно. Мы получили и то, и другое, — заключил Маттео. — Обрели цель и поклялись пожертвовать всем, что имеем, ради ее достижения. Во имя человечества.       Он не раскрыл ни названий артефактов, ни сути вмешательства Бога, ни причины повышенной выносливости и регенерации охотников. Видимо, посчитал это несущественным или вредным для ведьмы. Зато озвучил самое любопытное: судьбу Первого и его детей.       — Он был убит Орденом, повторю. Первая большая победа. И его родовая ветвь пресеклась.       Родовая ветвь – прямые потомки, потомки их потомков – со всеми генетическими особенностями и слабостями каким-то неуточненным образом были стерты и уничтожены. Исчезли и вымерли. Подверглись... геноциду?       — И Орден абсолютно уверен? — уточнила ведьма.       — Да, — отозвался Маттео, ничего больше не добавляя.       О Втором сведений было не больше: ни того же имени, ни возраста на момент смерти, только установленный факт многочисленных, неразборчивых обращений. Он создавал проклятых направо и налево, что, как можно посудить по дальнейшему, не понравилось либо Каину, либо Первому, либо им совместно.       — Убит своими же. По силе мог уступать лишь Первому, так что я склонен обвинить его, но в целом нам нет разницы. Ордену удалось заполучить тело и ликвидировать останки. Но родовая линия в силу обширности до сих пор живет и здравствует, пусть и по большей части в лице новообращенных. — Маттео пожал плечами. — С Третьей все иначе. Ее личность частично установлена.       Третьей жертвой, избранной Каином для вечного проклятья, была женщина по имени Цилла. Маттео оговорился, что, вероятно, это прозвище, как и у всех остальных, но в источниках она, однако, никогда не указывалась иначе. Ее не защищали, а сама она сопротивлялась при поимке неумело и слабо, что дало возможность детальнее ее изучить.       — Архивы сохранили подобие досье. Цилла не отвечала на вопросы, но всем своим поведением демонстрировала ненормальность. Либо психика не адаптировалась к «смерти», либо она и при жизни имела ментальные проблемы в зачаточном состоянии, которые обращение усугубило, точно уже не определить. — Маттео с сожалением поджал губы. — Тогда Орден только сражался. Научные исследования, эмпирические изыскания, фиксация наблюдений – все развилось гораздо позже. До нас дошли крупицы знаний, а выводов на основе них всего три: Цилла единственная первородная с клинической картиной безумия, это несомненно, она обратила малое количество людей, но линия существует до сих пор, и никто за нее не вступился, пока она была в плену. Ни сопротивления, ни попыток вытащить потомка Каин не предпринял.       — Она стала для него балластом? — нахмурилась Лелде.       Маттео неопределенно хмыкнул.       — Неясно. Но странно, не находишь? Второго Каин убивает сам или приказывает убить, или, как минимум, не выступает против его убийства. За Третью не борется... А фактически они – его дети. Потомки, разделяющие бремя божественного наказания и дьявольского дара. Все, что у него есть.       Захваченная интригующим волнением, ведьма подалась ближе к охотнику и шепнула:       — На что ты намекаешь? Что для Каина они были разменной монетой? Что он жалел, что создал их?       Маттео пару секунд смотрел на нее, ничего не говоря, а потом неожиданно подвинулся сам, едва не стукнувшись своим лбом об ее. Теплая, озорная, мальчишеская усмешка преобразила его, стерев усталость.       — А ты любопытная. Буду иметь в виду. Но считай как знаешь, а свое мнение я пока оставлю при себе.       Он отстранился, а Лелде не успела ни опомниться, ни смутиться, ни что-то предпринять – охотник уже говорил о Четвертой как ни в чем не бывало.       — Женщина. Амниса. Она продержалась дольше многих. Я повторю: у нас нет никаких доказательств и тем более документов, нет выбора между теориями, основывающимися на фактах, вымысле и сплетнях вампиров разных родовых линий. Кто-то что-то слышал, кто-то что-то придумал, кто-то намеренно дезинформировал. Собрав все источники, проанализировав их, выкинув лишнее, охотники отнесли Амнису к жителям древнего Аргоса. Территория заселена уже девять тысяч лет, она родилась там в раннем периоде. И относилась к правящей аристократии. Ее клан был, пожалуй, сильнейшим и, как итог, превратился в самый многочисленный. Здравствует и сейчас, потому что Амниса умела вести дела. Умела управлять. Была талантлива, но эгоистична и неблагодарна. Это ее погубило.       Ведьма сдавила виски.       — Неблагодарна… кому?       — Каину. В сообществе первородных такое не прощают.       Амниса никак не участвовала в существовании прародителя и предпочитала независимость во всем, включая устои своего клана. Известно – не со слов очевидцев, а со слов их посмертных детей, – что она пресекала попытки сближения со стороны других первородных и бывала агрессивно к ним настроена. Взрастила, обучила, организовала целую армию, чтобы защитить себя не от Охоты, а от них – братьев и сестер по холодной проклятой крови.       В конце концов Амниса стала изгоем и нажила могущественных противников.       — Орден воспользовался ее положением и просьбой о помощи. Убита обманом, растоптана вероломством. Не всегда пословица «враг моего врага – мой друг» верна, — закончил Маттео ее историю, поспешно перейдя к Пятому. Лелде ненароком подумалось, что он не гордился этим эпизодом и желал как можно скорее закончить с ним и продолжить со следующего. И почему? Ведь то было так давно…       Пятый – Тувал. Лелде информировали о нем еще в период обучения: главный и последний – потому что единственный, кто остался одновременно и выжившим, и враждебно настроенным, и активно действующим против Ордена, – форпост вампирских отродий, который следовало как можно скорее сокрушить. Его племя, крайне разнообразное и неоднородное, частично последовало за ним и сейчас использовало против охотников тактику тысячи укусов, а частично предало Тувала и либо существовало изолированно, либо перешло на сторону Белладонны, а значит, на сторону Ордена.       — Местность, с которой он неразрывно связан, это Чатал-Гуюк и Конья. Возраст не превышает семи тысяч лет. Его внешность зафиксирована на современных носителях, когда-нибудь я тебе покажу, как он выглядит. Или ты уже видела? Из наиболее важного: Тувал никогда не был лично предан Каину, но смысл его вечности все равно в борьбе против Ордена. Не за создателя, а, полагаю, за себя.       — А где он сейчас? — опасливо спросила Лелде. Семь тысячелетий посмертной проклятой жизни чрезвычайно ее впечатлили; чувствуя себя немного неуютно от невозможности в полной мере осознать, что такая особь еще ходила по земле и успешно отбивалась от нападений, ведьма дернула коленом.       Маттео ответил подозрительно кратко:       — Залег на дно четыре года назад после одной атаки. К сожалению, успешной для него.       — А что тогда случилось? — Лелде похолодела: четыре года... всего четыре! Тувал гораздо реальнее, чем ей хотелось бы про него думать. — У охотников не получилось его убить? И кто им занимался, какой отряд? А жертвы?..       Она снова была преступно невнимательна – только теперь, вывалив любопытство на Маттео, Лелде заметила, что он будто замкнулся и закрылся, а еще замолчал. Отдалился за доли секунды, и все из-за нее? Из-за ее неосторожности? Что именно ведьма сделала не так? Она начала лихорадочно прокручивать недавнее прошлое в голове, очень быстро, на пределе возможностей, словно ее мозг, как гоночный болид, мог разогнаться за мгновения и выдать вменяемый результат.       Но Маттео оказался быстрее. И проницательнее.       — Не накручивай, Лелде, — мягко попросил он и отвел взгляд. Продолжал говорить Маттео с явной неохотой. — Среди отрядов, которые занимались Тувалом четыре года назад, были мы: Винсент, я, Герберт и еще один охотник, ты его не знаешь. Да, у нас не получилось, и да, были болезненные для Ордена и нашего общества жертвы. Но о них тоже в другой раз, ладно? Я не хочу быть вестником боли и потерь, тем более эти потери непосредственно касаются близких мне товарищей. Давай дальше.       Лелде приложила усилие, чтобы сомкнуть нижнюю челюсть, отвисшую без участия ее воли, с верхней. Отряд Винсента контактировал с Тувалом, с Пятым первородным, которому семь тысяч лет?! Не убил его, да, но в полном – или не совсем полном – составе выбрался живым?       Поэтому про них всех отзывались как о... непростой группе? Имеющей опыт? Тогда становилось ясно, почему отряд отправили в пятнадцатый квадрат, выискивать следы Десятого. Ведь сыновья и дочери Каина для Винса и его подчиненных не представляли собой ничего нового и неизведанного.       Лелде закашлялась, подавившись слюной. Надрываясь судорожно сжимающимся горлом, она зацепилась и за потери: кто? Друзья? Сослуживцы?       Ближе, милая.       Семья?       Маттео заботливо похлопал ее по спине большой и теплой ладонью. Грозная, мрачная аура, исходившая от него, преобразовалась в нечто привычное, нейтральное и непробиваемое. Одна маска сдвинулась. Вторая появилась. И обе сменяли друг друга бесшумно и незаметно.       Играется с тобой, врет тебе. Разве не замечаешь? Отомсти за ложь!       Лелде встрепенулась, прогоняя неоднозначные мысли. И как ее сознание порождало их? Порой чудилось, что оно было захвачено чужеродным паразитирующим организмом, который отравлял и силился переделать личность под себя. В последние дни чаще, чем обычно, и она связывала это с потрясениями, усталостью и психической нестабильностью.       — Тувал предпочитал видеть союзником Вендидада, вот на это обрати внимание. Вернее, предпочитает видеть его союзником именно теперь. — Маттео убрал руку. — Нам известно, вернее, мы предполагаем, что Пятый искал Десятого последние лет триста, но безрезультатно, а теперь нужно смотреть в оба. Появление Ядвиги, как бы мы ее ни скрывали, не останется незамеченным, а Тувал имеет славу отчаянной особи. Он на многое способен ради выгоды и силы, а наша панна Вредина – путевка в лучшее будущее для всего его клана. Возможно.       С ее помощью есть шанс отыскать Вендидада, поняла ведьма. С ним у нечисти будут варианты будущего, а допустить этого нельзя.       Охотник возобновил рассказ.       Шестая, Ноема, была близка к Белладонне, а Белладонна после ее убийства любезно поделилась точными сведениями: Ноема из Элама, ей около шести тысяч лет. Она создала себе кучу проблем, начав обращать детей – вроде бы ею двигало что-то личное, – и, конечно, нестойкие потомки с разрушенной психикой, итогом обращения несформированных толком людей, не защитили Шестую от охоты. Их истребили следом за создательницей, хотя взрослые особи сохранили родовую линию.       — Они перешли к Белладонне и работают сейчас на нас, — прокомментировал Маттео.       Седьмой, Каинан, самый ярый приверженец Каина из Мидии, также погиб в бою с Орденом. У него и его потомков была яркая генетическая особенность, которая по злой насмешке судьбы не позволяла им скрываться: они выглядели как альбиносы. Род был легко обнаружен и давно пресечен.       Когда подошел черед Восьмого, Маттео ностальгически ухмыльнулся.       — Мой персональный любимец, — объявил охотник, и Лелде заметила, что тон его голоса теплел, когда он рассказывал о вампирах, которые ему нравились, если вообще можно было отзываться об отродьях именно в таком контексте. — Мужчина. Имя – Солида. Уроженец Фив, нетипично взрослый для проклятых на момент воскрешения. Я участвовал в его убийстве десять лет назад. Славная была победа.       Солида – напарник и друг Седьмого, Каинана, – был изувечен незавершенным ритуалом раньше своей кончины, до рождения нынешнего поколения боевых единиц Ордена, но Винсент и Маттео завершили дело предков. Прикончили первородного – окончательно и бесповоротно.       Лелде ощутила нестерпимую жажду. Крохотная, незаметная, ничего не значащая, ни на что не влияющая в масштабах мироздания частица – и солдаты Авеля, вершившие историю. У нее внезапно засосало под ложечкой.       — Ты… — невнятно промямлила она, — ты… лично… убил?..       — Не я один. Наша цель испокон веков достигалась коллективными усилиями, но я рад, что содействовал ее достижению и не жалею, что пришлось пожертвовать тогда собственным здоровьем. Но пора заканчивать. Я тебя уже утомил.       Вовсе не утомил, Лелде хотелось узнать больше о Восьмом и о сражении с ним, однако Маттео не дал ей вставить ни слова – то ли из умысла, то ли из соображений безопасности. Он воспользовался ее замешательством и произнес:       — Девятая. Белладонна. Важный для нас ресурс в войне. Она сестра правителя единого Уро-Урукского государства в Древней Месопотамии Эн-Шакушана, но ты вряд ли о нем слышала, правда? Есть причина, по которой она перешла к Ордену семьсот лет назад, после смерти Шестой, и причина существенная. Если все сложится, ты увидишь ее, то есть довод, которым она руководствовалась, выбирая сторону конфликта. А пока запомни: Белладонна хорошо знакома с Десятым, то есть с Вендидадом. Разница в обращении у них тоже небольшая. Она рассказала нам, что Десятый не имел потомков, они умирали, не переживая обращения, и она же дала понять, что Вендидад из Аккадской империи Саргона и он был особенно обласкан Каином. Белладонна никогда не участвовала в сражениях, но делилась с нами информацией, а также управляла и поныне управляет кланом вампиров, которые между бесконечными побегами с мучительной смертью и ограниченной, но достойной жизнью и работой на врагов выбрали второе.       Лелде устала поражаться – потому только вяло уточнила:       — А новообращенные, Дениза и Рой, тоже из ее клана? Вроде бы так. Она виновата в их нападении?       — Мы выясняем, — бросил Маттео неопределенно. — Сообщу тебе позже.       Ведьма схватилась за голову и сгорбилась. Ее будто зажало в тиски, давление нарастало, грозясь сжать, расплющить, лопнуть ее всю, как шарик. Лелде втянули в настоящий кошмар, а выхода из него уже не было.       Ее охватил стойкий страх, и сквозь него удалось вымолвить лишь одно:       — А как их убивать? Первородных. Мы справимся?       Маттео словно умилился. Лелде для него, наверное, была все равно что малыш, испугавшийся взрывов и сверкания фейерверков; ее это ничуть не задело. Лучше пусть считает, что она бесполезная и пугливая – и это правда, – чем взваливает ношу, которую будет невозможно поднять и нести.       — Тебе не придется убивать проклятых. Это наша задача. — Он нагнулся, чтобы открыто, по-честному заглянуть ведьме в глаза. — Первородные не всесильны. Они не боги. Прожитые годы увеличивают их физическое совершенство, но главная проблема не в неуязвимости, а в том, что особь становится значительнее труднее поймать и удержать. Людям нужен ритуал, священный артефакт, подготовка, а вампир не будет мирно ждать своей смерти, он постарается защититься. Но, Лелде, ты же внимательно меня слушала. Так ответь, помогло ли могущество детям Каина? Использовали ли они свое преимущество? Победили ли в войне?       — Нет… — неуверенно согласилась она.       Но и не проиграли, палач. Неудобная правда?       Надо было бы конспектировать все сказанное, запоздало поняла Лелде, а потом измученно и печально решила, что незачем. Она не сомневалась, что Маттео раскрыл ей столько полезной информации не по причине излишней разговорчивости – он попросту не был пустым болтуном, – а потому, что рассчитывал на тот же результат, которого ждал Винсент: на полезные, скрытые ранее сведения, что могла достать только проклятая душа. А зря – Лелде спасовала и словно растеряла все способности. Ее глубинный страх был куда сильнее дьявольских даров.       — Да, сначала будет казаться, что ты запуталась, но на самом деле все проще, — утешил охотник. — Первородные – кошмарно старые особи, и они забыли, каково это, быть людьми. В отличие от новообращенных и древних жалеть их точно не стоит, каждый из десяти причинил человечеству непоправимый вред. Нам, Ордену, остался последний шаг – и война закончится. Без Каина, который надежно спрятан и обезврежен, без первородных, которые имеют реальную возможность управлять отродьями младше себя и пробудить создателя, без новых сильных вампиров все родовые линии обречены на вымирание и истребление. Мы близки к победе как никогда, Лелде. Чтобы стать ее частью, необязательно драться. Нужно только использовать то, что имеешь, во благо, а не во вред. И ты с этим справишься.       Она верила... верила ему, потому что Маттео и сам себе верил. Лелде вспомнилось, как в Бурзе, в тот момент, когда стало ясно, что замешан Десятый, в Винсенте мелькнул охотничий азарт, неуправляемый и острый. Он червоточиной зиял во всех членах Ордена Авеля, ибо их отцы, отцы их отцов и неисчислимые поколения предков жертвовали и теряли, сражались, гибли, рожали детей для битв и лишений, служили, молились, клали себя на алтарь только ради одного: чтобы приблизить день триумфа. День, который должен был сделать нынешнее поколение безоговорочными победителями. Хозяевами земного мира и возлюбленными рабами Бога.       А где в этом было ее, ведьмы, место?       За спинами воинства Авеля. Там, где на нее падет всепрощение, там, где она будет полезна.       Нет!       Лелде шумно сглотнула слюну.       — Я готова к службе, — подтвердила она, выровняв дыхание. Ведь Маттео это от нее хотел услышать? — И потому что хочу, и потому что у меня нет выбора.       Но он не выказал ничего одобряющего или удовлетворенного. Остался спокойным, разве что...       И тут Лелде, бросив наблюдения, сдвинула брови.       — Подожди. А что общего между всеми первородными? Или Каин выбирал любых, какие попадались?       Маттео заинтересованно склонил голову.       — Хороший вопрос. На него нет ответа. Думаешь, у Каина были какие-то критерии?       — Не знаю, просто это первое, что пришло на ум.       — Сколько я занимался изучениями, столько считал, что там все не случайно. И что отсутствие случайностей влияет на что-то важное, что мы пока не в полной мере проанализировали. Но немногие поддерживают мою точку зрения. — Охотник рассеянно хмыкнул. — Я устрою тебе встречу с Белладонной побыстрее. Может, ты корректно сформулируешь тему, и она найдет, что рассказать по этому поводу.       Вот же черт. Лелде напрашивалась на общение с вампиром, который был рожден в стране, что уже растворилась в веках, и выпил больше литров крови, чем суммарно содержалось во всем населении Европы?       Она едва не застонала вслух.       Маттео же поднялся – гибкий и атлетичный, он двигался плавно и тихо.       — Пожалуй, на сегодня хватит историй. — Охотник указал пальцем на украшения из замка. — Не корпи над ними долго. Бросай, когда устанешь, Сибор отведет тебя домой. Я пробуду в ЗОГе дня два, а потом нас ждет встреча с владелицей Бурзы. Тебе тоже надо быть: мы проверяем Мэри Мор вдоль и поперек, пока ничего подозрительного, но кто ее знает… Ты ведь в случае чего уловишь чужое ведьмовство?       — Наверное, — неуверенно промямлила Лелде. Твердо обещать это она не имела морального права: ведьмы бывали очень разные, некоторые глушили силы столь мастерски, что засечь их становилось затруднительно. Но разве собственница замка и земли, будь она нечестивой, согласилась бы на разговор с Орденом? — Она приедет сюда? Как удалось ее заставить?       — Мы отправили официальный запрос, властные структуры помогли нам с легендой. Ее вызывают не охотники, а чиновники, у которых возникли проблемы с Бурзой. С вероятностью в девяносто процентов Мэри Мор не вампир, но оставшиеся десять вызывают недоверие. Или развеем его, или укореним.       — Считаешь, она странная?       Маттео повел плечом.       — Считаю, что ей есть что скрывать. Мор откладывала и переносила приезд в страну раз пять за пару недель. Для чего? — Он развел руками. — Не верю, что она импульсивна и инфантильна. Для женщины, владеющей не только Бурзой, но и, как выяснилось, кучей других исторических зданий, было бы странно беспричинно капризничать и откладывать решение насущных проблем собственника. Но посмотрим. Я тоже иногда ошибаюсь.       Охотник неспешно направился к выходу, к приоткрытой двери, ведущий из хранилища обратно в архив, а Лелде глупо смотрела ему вслед. На кончике языка крутилось то, что она обязана была сказать – и Маттео, обернувшись для прощания, сам подтолкнул ее выпалить:       — А откуда ты столько знаешь? Про первородных и вообще.       Маттео будто удивился.       — Анела тебе не рассказала?       Ну, смотря что… Ведьма выхватывала из ее ежедневного словесного потока то одно, то другое, и зачастую не могла связать все воедино. По-настоящему ее интересовал лишь один охотник, но про него, как назло, ничего конкретного не всплывало. Разве что отдельно отмечался статус и, несомненно, жена – Роза.       — Сибор прерывал ее, когда она начинала говорить что-то вроде «благодаря нему у нас связи», — неловко пояснила Лелде.       Маттео беззлобно посмеялся.       — Зря. Это не секрет. — Он оперся о дверной косяк в расслабленной, естественной позе. И снова его благодушное состояние, миролюбивый вид послужили для ведьмы причиной успокоения. Она не противилась, но себя поругала: нельзя было делать из члена Ордена маятник, указывающий тревожности, спать ей либо проснуться. — Не люблю обсуждать, но ты все равно узнаешь, так лучше здесь и сейчас. Я вхожу в Магистрат.       Лелде опешила. И, безусловно, ее потрясение было всепоглощающим и заметным; Маттео посчитал необходимым объясниться:       — Опущу бюрократические проволочки и объясню по-простому: я в самовольной отставке. Формально состою в высшем звене управления, а фактически продолжаю работу в отряде. Практика и контакт с отродьями ближе мне по духу, чем организация всех этих процессов. Так сложилось, вот и все. Есть свои плюсы, есть свои минусы. На общение в целом принадлежность к Магистрату никак не влияет, и для тебя тоже ничего не меняется. Я остаюсь охотником, который рад вкладу ведьмы в совместный труд. — Маттео заметил, что она не отреагировала, и шагнул вперед. — Лелде?       Не палач, но король палачей. Корона, сотканная из боли таких как ты, таких как мы. На царство не венчают просто так, огненный цветок!       Магистрат – мозг Ордена. Все решения принимались там, наверху, на недосягаемой высоте. Кураторы обходились лаконично изложенными, будто в учебнике по истории, фактами: верхушка Ордена состояла из выдающихся представителей семей, которые некогда возвели первую линию обороны от нечисти; в Магистрат назначались на пожизненное пребывание; от службы управленцы освобождались. И, что важно, не только родословная прокладывала дорогу к власти, но и достижения. Дела.       Убийства.       Лелде прикусила язык.       Ну какая тебе разница? Даже хорошо, что Маттео имел политический – или какой угодно – вес. Его положение точно спасло ее, обеспечило встречу с высшей ведьмой Инесе, повлияло на решение перевести сюда и определило в отряд, в котором ей и хотелось быть. Не так уж скверно все сложилось, а в будущем хорошие отношения с охотником могли избавить и от других непредвиденных неприятностей. Да и что он сделал ей плохого? Только хорошее.       Смеешь верить в его бескорыстие? А он посмеет тебя казнить.       Лелде по инерции, следуя внезапному порыву, отодвинулась на стуле назад. Маттео моргнул – и застыл. Он больше не приближался.       — Я поняла, — сказала ведьма, облизнув пересохшие губы, — просто не ожидала. Прости. Спасибо за все. Я побуду тут еще, ладно? Мне можно? Дождусь Сибора. Хорошего тебе отдыха. Извини, что потратил на меня столько времени.       Она держалась убедительно? Или не очень? Страх… он ощутил страх? Похоже, да. Застыл и смотрел тем самым анализирующим, оценивающим взглядом, тяжелым, не добрым, совсем нет. Как хищник выслеживал жертву. Или ей только казалось? Черт!       Наконец, Маттео двинулся. Не вперед. Назад. С выражением, которое Лелде не сумела прочитать, он изрек:       — Не извиняйся. Все хорошо. — Выйдя за пределы хранилища, на безопасное расстояние, видя которое Лелде будто бы немного расслабилась, охотник твердо – и повторно – призвал: — Не надумывай лишнего, Лелде. Правда. Не надо. Постараешься?       Она медленно кивнула.       Старания – все, что она могла себе позволить.       Неясные намерения Мэри Мор в конечном итоге привели к срыву сроков. К вечеру стало известно, что она не успела вылететь из Италии, и ни о каких двух днях до разговора с ней речи уже не шло. Минимум четыре, если вовсе не неделя, так высказался Винсент по телефону, а Сибор передал остальным.       Плохая новость: проволочки нервировали Магистрат. Хорошая новость: Магистрат был представлен в лице Маттео.       Было ли это иллюзией, вредной привычкой выдавать желаемое за действительное, или истиной и неоскверненной правдой, так и осталось тайной, но Лелде все равно уверилась, что его приезд и решение ненадолго задержаться преобразили размеренную жизнь ЗОГ-140. Вернее, многое изменили в работе и рутине тех, с кем ведьма успела лично познакомиться. Анела думала только о том, как собрать всю семью вместе, но наличие проклятой в доме ставило крест на серьезном планировании. Никакого заметного расстройства она, неутомимая, не выказывала, зато Сибор переменился: стал серьезнее и взрослее; присутствие рядом старшего родственника и покровителя призывало его к быстрому взрослению. Рекель после первой ночи пребывания Маттео в городе перестала замечать Лелде. Никакой реакции, никаких реплик – ничего, и не требовалось обладать развитой интуицией, чтобы понять, что на нее повлияло. Репутация Маттео и его мягкая, но неумолимая сила отрезвляли любых недоброжелателей. Вероятно, он не желал, чтобы Лелде задевали, и внятно это пояснил. Его без возражений послушались все, в том числе радикально настроенные жители вроде жены Герберта или… Розы.       В свободные минуты, в тишине и покое заднего двора, когда охотники и их родные ужинали вместе, что случалось теперь почти каждый вечер, Лелде наблюдала за ней из укромного места. Никто не запрещал – не при Маттео – присоединяться к импровизированному собранию, обсуждать вампиров, актуальное дело, слушать болтовню о детях и соседях, но ведьма не шла сама. Она осознавала, что будет лишней в давно сложившейся компании хороших друзей, и потому предпочитала отсиживаться в отдалении на подвесном кресле с книгой в руках. Однако она не прочитала за все время ни строчки. Вместо этого исподтишка смотрела и размышляла, и бесконечно думала…       О Розе. О том, как укротился ее нрав. Как натягивалась улыбка. Как незримое напряжение не давало ей вести себя свободно. Как ее красота не действовала на мужа… по совершенно необъяснимой причине.       Лелде не гордилась нездоровым любопытством. Оно приводило к странным выводам. Например, ведьма убедилась, что кратковременная злость Маттео, вызванная отказом охотничьих жен раскрывать ей информацию о первородных, вылилась в неприятный разговор, и из-за него Рекель и Роза теперь вели себя подчеркнуто уважительно, кротко и – иногда – нарочито послушно. Лелде испугалась мимолетного выражения лица охотника, а они столкнулись с чем-то гораздо более ужасающим, так виделось со стороны. А значило это лишь то, что Маттео вправду не был так безоговорочно добр и мягкосердечен, как хотелось бы считать. Скрытые грани его характера заставляли опасаться жестокости. Лелде проводила простую параллель: бабушка, дедушка и мама тоже бывали ласковыми, когда чего-то от нее хотели. И тем больнее потом было получать от них нож в спину.       Что если Маттео не отличался от них? А она, безумная, начала искать в нем утешение.       Еще одно открытие – и для чего оно ей? – заключалось в отношениях между охотником и его женой. Они были прохладными. Сдержанными. Редко, но улавливалась и неприязнь, и все исходило от Маттео, а не от Розы. Лелде подмечала детали, тут же старалась выкинуть их из головы, но они оседали и оставались внутри, будто сорняки, корни которых так крепки, что из земли не вырвать голыми руками. Роза ведь так красива – немыслимо прекрасна! Не зря ведьма искренне считала, что не влюбиться в нее, хотя бы чуть-чуть, было невозможно. Но Маттео это будто не трогало. Он тяготился ее обществом и не скрывал утомленности. А все вокруг тактично молчали.       Сначала было хорошо, а после не очень.       Почему?       Укладываясь спать, Анела улучила момент, когда Сибор вышел из комнаты, и шепнула Лелде:       — Тебе интересно? Ну я же вижу! Представляешь, Маттео с ней даже не живет. Заходит к сыну и дочкам, а потом… — Она оглянулась. Услышала шаги мужа. И быстро закончила: — Бог накажет меня за сплетни, знаю. Но я к тому, что Маттео все равно хороший человек, не осуждай его. Просто в нашем обществе венчаются, а из такого брака никуда не денешься. Он старается быть справедливым и честным, правда. У ведьм не так?       Сибор вернулся, разговор Анела прервала. Она неверно истолковала поведение и мысли Лелде – ни о каком осуждении та и не помышляла, не ее ума дело, кто и как жил в Ордене, как в нем устраивали личную жизнь. Но то, что ее заинтересованность была очевидной, надо было учесть.       Лелде пообещала себе, что впредь будет осмотрительнее. И не зря: следующим утром вернулся Герберт. Проблем прибавилось.       Лелде продолжала проводить много времени в хранилище, но часы нахождения рядом с безделушками Бурзы были безрезультатными. Впрочем, за ее успехами никто толком не следил, а вот без присмотра оставляли исправно, и для ведьмы это стало отличной возможностью отдохнуть от излишеств общения и спрятаться от охотников. Проводя дни в изоляции, Лелде возвращалась в дом Сибора и Анелы, ничего не зная о том, что ждало ее внутри... И в один из теплых вечеров, окутанных золотистым светом закатного солнца, когда ведьма зашла в уже давно ставший привычным коридор с семейными фотографиями на стенах, она случайно столкнулась с Гербертом. И резко отшатнулась от него, будто обожженная жаром пламени.       Сибор, взявший на себя сопровождение из архива, удержал ее за плечи.       — Что, рыжая, еще не растерзали, не сожгли? — иронично пробасил Герб. Он глянул на нее лишь мельком, совершенно незаинтересованно, но у Лелде все равно внутри все сжалось: охотник был не в духе. — А то, смотрю, ты расслабилась. Прижилась, да?       Ответ ему не требовался, Герб развернулся и вышел во внутренний двор, а Сибор извиняющимся тоном сказал:       — Если бы я сообщил о нем сразу, то ты извела бы себя переживаниями по дороге. Прости, если что.       Лелде растерянно кивнула. Оказалось, что в гости пришел не один Герберт: была Рекель с сыновьями, Маттео с детьми, Роза... Хорошо, что ее появление они вроде бы проигнорировали, но ведьма решила на всякий случай забиться в излюбленное подвесное кресло, потом незаметно уйти. Ей было не по себе, а злоба Герба усугубляла тревогу – он не скрывал дурное настроение, вел себя агрессивнее обычного, представлялся Лелде опасным и непредсказуемым. А причина заключалась в Ядвиге. Вероятно, особь сама и вообразить не могла, на скольких людей влияла.       — Ну какая же она тварь, — поделился охотник, как только разговор коснулся условий содержания древней. — Впервые встречаю настолько невыносимую и упертую суку.       Обычно дипломатичный и тактичный Маттео согласился:       — С Ядвигой непросто.       — Непросто? — Герб фыркнул. — Да я из последних сил сдерживаюсь, чтобы ее не расчленить. Укусила один раз в Бурзе, а ощущение, что всю кровь высосала. С первородными было терпимее, чем с этой чокнутой, и если бы не Винс...       Рекель толкнула мужа повыше груди сжатым кулаком, и голоса всех присутствующих стали тише. Лелде их уже не слышала.       Чем же занималась Ядвига? Как у нее получилось одновременно утомить крайне трудолюбивого Маттео, вывести из себя Герберта, удерживать Винсента? С Лелде не делились секретами, но хватало фантазии и логики: она начала переговоры, а их прервали серебряной пулей в лоб; дала понять, что хочет остаться в замке, а ее оттуда вытащили; была готова сотрудничать, но ее пленили. Вампиры – мстительные существа. Не было сомнений в том, что Ядвига даже хуже среднестатистических представителей своего вида, особенно учитывая отсутствие социализации и вменяемого наставничества. Подмывало спросить, что происходило там, где ее спрятали, и в недавнем прошлом Лелде обратилась бы к Маттео, но сейчас…       Она старалась его избегать. Так велел ей внутренний голос, звучащий громче, чем когда бы то ни было раньше.       Магистрат! Палачи и убийцы, коварные змеи. Смотри, смотри, думай: он добр, потому что ты падка на доброту, защищает, потому что не все от тебя получил, улыбается, ибо тебя легко купить улыбкой. Монстр, что разожжет огонь для твоего костра. О, Магистрат! Когда плоть и кровь его поступала иначе?       Что за глупости! Однако они лезли в нее, копошились в Лелде, отравляли и ни на минуту не замолкали. Прожив в Ордене год, ведьма полагала, что окончательно избавилась от взращенной на подкорке стараниями бабушки и дедушки парадигмы: Магистрат – неведомый, жестокий зверь, безжалостный, непоколебимый и подлый. Правда заключалась в том, что здесь кормили, поили, обучали, давали кров и возможность работать, ну какое же чудовище могло быть таким рассудительным? Да, ее держали живой лишь для того, чтобы использовать, но как же легко было забыть об этом рядом с Маттео! Потому что он был солдатом, воином, рядовым охотником. Может, врачом. Не ненавистником и не гонителем, а человеком, который с первого дня знакомства отнесся к ней пусть не как к равной – они и не были равны, – а как к нормальной. Никто еще не был к Лелде добрее, чем Маттео, ни в прошлом, ни в настоящем. Она ценила его компанию. Успела привязаться к нему, как привязывалась бродячая собака к прохожему, поделившемуся с ней крохотным кусочком еды. Она поверила в его образ.       А недавно раскрылось, что он вовсе не тот, за кого себя выдавал.       Маттео не просто охотник. Маттео и есть... Магистрат.       После разговора в хранилище паранойя вновь захватила ведьму. Похороненные, преданные забвению постулаты опустились на нее тяжелыми гранитными плитами и придавили к земле. Теперь она, нашедшая было долгожданный покой, комфорт и обретшая робкую надежду, опять боялась, шарахаясь от теней, шепота, взглядов – и не находила сил преодолеть свой старый, закостеневший страх.       Охотники – расходный материал. Магистрат – их воля, разум, сердце. Берегись! Тебя не пожалеют.       Лелде увиливала от Маттео с того утра. И, наверное, он замечал ее изменившееся поведение. По крайней мере, новых попыток что-то обсудить не предпринимал и держался отстраненно-уважительно: не забывал приветствовать, прощаться, но на этом все. Будто выжидал или, напротив, завершил игру и притворство – Лелде с трудом понимала людей вообще, а уж его тем более.       Она исподтишка следила за тем, как на общих неформальных собраниях во дворе Маттео вел себя с Розой. Они были очень красивой, статной парой, но особой близости друг к другу не показывали. Их дети – от Анелы Лелде услышала, что всего их было пятеро, но двое старших уже жили отдельно и имели свои семьи, – получали несравнимо больше любви от родителей, чем родители демонстрировали между собой. Сын-подросток и девочки-погодки купались в лучах принятия, обожания и внимания. При этом избалованными они не были, и ведьма признавала: именно отец удерживал их в рамках приличий. Роза не помогала, но и не мешала. Все происходило с ее молчаливого – покорного? – согласия.       Маттео был хорошим папой. Свою родительскую роль он проживал, судя по всему, искренне, а значит, хотя бы в этом не был похож на родных ведьмы, которые лгали, обманывали, то любили, то отталкивали, и все ради собственной выгоды. Это утешало, но в остальном… был ли он честен? Да ведь охотник ничего ей не должен. И, ко всему прочему, не обещал быть для нее другом. Повода для опасений тоже не дал, а Лелде потонула в сомнениях, потому что признание в принадлежности к Магистрату разбередило рану и пробудило ведьмовской инстинкт самосохранения.       Она насилу оторвалась от Маттео, который помимо родных детей следил еще и за близнецами Сибора, умело покачивая попеременно каждого. Герберт, куда менее чуткий, грубо прикрикнул на своих сыновей, играющих в салки, и те понурили головы.       Запутавшись в себе, внутреннем голосе, в чувствах, противоречивых эмоциях и желаниях, ведьма поникла. И прогнала рассуждения прочь. От них никакого толка – одни бесконечные проблемы и переживания.       Когда ей уже можно будет уйти?       Лелде остановила покачивание кресла, упершись стопами в мягкую траву. Вечерняя роса нежно обволокла ноги, и ведьма поджала пальцы. Неподалеку зажигался и гас огонек – это курил Герб, позволяющий себе вредные привычки только вне службы. Ввысь вился дым. Рекель отодвинула от себя пепельницу, а Анела пощекотала упитанные бока малышей. Те залились звонким смехом. Тихие голоса Маттео и Сибора переплетались в неразличимый гул. Всюду царило спокойствие.       Лелде решила, что пора. Никто и не заметит, если тихо прошмыгнуть в зал.       Она предприняла усилие, чтобы встать, но вдруг рядом раздалось требовательное, громкое, протяжное мяуканье.       Обернувшись, ведьма наткнулась на выжидающий взгляд изумрудных глаз с вертикально вытянутым черным зрачком. Серый полосатый хвост нетерпеливо задрожал.       Кот. Тот самый кот...       На долю секунды Лелде лишилась чувства самоощущения. Ее тело – не физическое, а эфемерное – начало засасывать в чужое сознание, в животный разум, и белки глазных яблок задрожали, подернутые рябью и мутной дымкой. Она застряла на зыбкой границе сна и яви, в болоте из мешанины чужеродного восприятия. Цвета потускнели, рыжая прядь на груди слилась с одеждой, а мир расширился. Стало невыносимо тяжело думать, все равно что пробираться по растаявшей снежной каше, но... Это же ведьмовство, да? А она ни в коем случае не должна пользоваться им вне архивохранилища. За нарушение строжайшего запрета проклятым грозила казнь.       Лелде стиснула челюсти. Отрывая себя, уже практически припаянную к другому существу, она понимала: ее раскроют.       — Какого хрена?! — взревел Герберт, заметивший питомца, которого взял на попечение. — Бакула? Рекель, ты как дом запирала, отродья тебя разорви!       — Да пошел ты! И твой кот! — вспылила она, вскочив. — Притащил очередную блохастую тварь ты, а следить должна я! Я запирала дверь, он вылез из окна! Он скреб стекло день и ночь неделю! Наверное, открыл створку.       Их сыновья с хищным видом припали к земле, готовые поймать любое животное и вернуть его обратно. Их Лелде видела плохо. Она вжалась в кресло, испытывая смесь боли, слабости и дурноты, а последним, что заметила перед тем, как крепко сомкнуть веки, был Маттео. Он сделал жест рукой, и Роза, скептично вздернув бровь, командным тоном произнесла:       — В дом!       Ее дочки отреагировали молниеносно и послушно побежали внутрь, без вопросов и пререканий. Платья девочек взметнулись и пропали в тени комнаты. Все для них было забавной игрой.       — Вито, — обратился Маттео к русому высокому парнишке с благородным – материнским – лицом, — уведи Тадеуша, Абеля и Иво. Проследи за всеми. И возьми Антонса и Андриса.       Герберт злобно прыснул, затушил сигарету и вскинулся:       — Это еще зачем? Ты перегрелся? Это всего лишь кот.       — Уводи, — надавил охотник, и Вито свистнул, призывая младших детей. Он предельно аккуратно, со знанием дела взял из отцовских рук близнецов. Анела за них не волновалась – наверное, не в первый раз доверяла самое ценное именно Вито. Отпрыски охотников росли вместе и, как и старшие, соблюдали условности определенной иерархии. Под контролем, следуя суровым приказам, они ушли так быстро, что Лелде не успела прийти в себя.       Только когда лепет и тонкое детское многоголосье пропало и рассеялось, будто мираж, она ощутила, как пересохло во рту, как упала температура, как стекал по шее к ключицам холодный липкий пот. Что происходило? Почему Маттео велел увести их? Он, конечно, уже убедился в невольном проступке ведьмы, а что дальше, каково наказание? Убийство?       Что она наделала? Как это вышло?       Лелде разлепила глаза. Зрачки раздвоились, и предметы вокруг обрели повышенную четкость. Господи...       Теперь изменения в ней были очевидны для всех. Ничего не получилось скрыть, а эффект от непреднамеренного колдовства подействовал на членов Ордена удручающе.       — Мать вашу, рыжая что, колдует?! — возмущенно завизжала Рекель. — Я ее прирежу, как и обещала, я...       — Заткнись!— прервал Герб жену. Глянув на Маттео внимательнее, он все понял; Лелде же, повернувшись на звук, с ужасом смотрела то на одного охотника, то на другого, то на трех сразу, и ни единой связной мысли, объясняющей ситуацию, не улавливала. — Тихо.       Бакула вновь замурчал. Как-то нервно. Лелде сползла чуть ниже, она уже полулежала, а не сидела. Зрачки, наконец, сблизились настолько, что поглощение одного другим превратилось в вопрос времени. Бакула же, виновник всплеска колдовства, энергично терся о человеческие икры. Трогать его не хотелось; Лелде не исключала, что ее убьют из-за простого домашнего питомца тем скорее, чем теснее она вступит с ним в контакт. Но ведьма все-таки покосилась вниз. И кот, широкомордый крысолов, которого Ядвига любила как дитя, медленно, гипнотизирующе моргнул в ответ. Зеленая радужка сверкнула сознанием и невыраженным, но явным желанием…       …показать тебе. Сказать. Он хочет говорить, а ты одна умеешь слушать. Так услышь же, лучик. Позволь ему…       …запрыгнуть. Лелде и не заметила, как ловко он, невзирая на габариты, оказался у нее на коленях. Массивные лапы больно давили на мышцы, острые, загнутые когти впивались в мясо. Шерсть вздыбилась, а пасть оскалилась; из нее вырвалось угрожающее шипение.       Кошки привязывались к колдуньям. Приставали к ним. Тянулись, как примагниченные, и Бакула – не исключение. Он и в Бурзе держался поблизости, потому что такова его природа – быть проводником между нечестивыми и нормальными людьми. Но Лелде никогда не встречалась с категоричными требованиями котов о… чем? И точно не сталкивалась с насильственным выдворением себя, захватом кого-то еще, с буйным проталкиванием в реки памяти – или куда? – без реального шанса отказаться...       Прикоснись.       Она глянула вбок. Осмысленно, однако неровно: зрение было дерганым. Сосредоточилась на Маттео. На мужчине, который испугал ее своим положением в Ордене и, возможно, искусно подделывал заботу и теплоту, чтобы расположить к себе. Никого другого, кто помог бы, объяснил, подсказал, поддержал, Лелде не знала. Будь ступор менее ошеломляющим, она бы предпочла держать дистанцию с ним и дальше, но в положении неизвестности и непонимания, в подвешенном состоянии за кого-то следовало ухватиться. На кого-то, кто мог поверить ей, а не обстоятельствам, надо было понадеяться. Иначе – она пропала.       Маттео поднялся со стула и медленно направился к ведьме. Герб, Сибор и их женщины не сдвинулись с мест, но заметно напряглись.       — Это не я, — произнесла Лелде одними губами. Бакула распластался на бедрах и вонзил когти глубже. — Я не хотела, я ничего не делала. Он... убери его от меня. Он меня... утягивает.       Прежде чем ответить или что-то предпринять, Маттео подошел максимально близко, а после осторожно опустился на корточки возле ее колен. Лелде подалась назад – взыграло интуитивное ожидание нападения; охотник, предугадав причину, выставил ладони в безоружном жесте капитуляции, как бы доказывая, что не опасен и не планирует причинять вред. Никакой лжи, никакого обмана и притворства… вроде бы. Она не была уверена.       Острый кадык на его шее дрогнул, и он попытался донести:       — После вашей консультации Инесе внесла в отчет подробный анализ твоего потенциала по специализации пророчеств и слияния с потоками памяти. Она оценила оба как высокие, Лелде, но уточнила, что умения нестабильны и могут проявляться и исчезать внезапно. Когда я спросил, как силе раскрыться, на что обращать внимание, чем помочь, она сказала, что лучшим вариантом будет подталкивать тебя к ведьмовству при любой возможности. Не мешать. Позволить поддаться триггеру. — Охотник указал на кота. — Если это Бакула, пусть будет так. Делай, что должна. К чему взывает твоя суть. Я буду рядом, ничего плохо не случится.       — Я не понимаю, — слабо отозвалась ведьма. Дыхание, поверхностное и хриплое, вторило частым ударам сердца.       — Коты – посредники, верно? Проводники. Бакула пришел к тебе и вызвал приступ... или, вернее, подтолкнул силу, правильно? Ладно. Это уже случилось. Не нервничай. Я даю тебе разрешение на ведьмовство здесь и сейчас, в моем присутствии. Пока Винсента нет, за ведьму отряда отвечаю я. Не сопротивляйся, а поддайся. Клянусь, ты не пострадаешь, Орден тебя не тронет.       — А что если я наврежу кому-нибудь? — беспомощно простонала Лелде. Кот низко, гортанно зарычал. Живот и внутренности затвердели.       Маттео потянулся к правой ноге ведьмы, к щиколотке, и прижался к ней костяшками в успокаивающем жесте. Может, то было побочное свойство ее взбудораженного, чувствительного дара-проклятья, а может, только иллюзия, однако Лелде действительно поверила, что от охотника короткими выстреливающими импульсами ей передалось нечто надежное. Мирное. Могучее и исполненное железным контролем. То, что позволяло ему управлять собой и окружающими.       Ведьме немного полегчало.       — Не навредишь. Скорее всего, только прочтешь память Бакулы, а Бакула – связующее звено, краеугольный камень преткновения Ядвиги. Думай о том, что полезного выудишь из его головы. Как поможешь отряду. И мне. Ничего по-настоящему непоправимого ты не натворишь, потому что я за этим прослежу.       — Но он не человек. — Лелде шикнула – царапался Бакула очень больно, до крови. — Я ничего не пойму, буду бесполезна. Подведу вас.       Или убью его, спалив мозги нам обоим, ведь ни разу не работала с животными. Что тогда?       Но Маттео был настроен решительно.       — Хватит. Мы не узнаем, если ты не попробуешь. Интуиция – та же, что проснулась в Бурзе, – подсказывает тебе что-нибудь? Она не врет. Доверься ей.       Лелде рвано выдохнула.       Да... Маттео заметил. Он многое замечал. И читал интуицию лучше, чем получалось у нее, той, кто владела прорицанием.       Делай, делай, делай! Не медли. Не думай. Делай!       Ладони покалывало, кожа нагрелась, ведьме стало жарко – на контрасте с недавним холодом будто ошпарило кипятком после получаса на морозе. Нутро приказывало стиснуть Бакулу и пробраться внутрь него, как червь, стать паразитом, питающимся пережитым, и это было страннее некуда: Лелде всерьез не рассматривала животных, у которых сложность и выраженность сознания ниже человеческого уровня, как звено в цепи проявления колдовства. Она и мысли не допускала, что когда-нибудь попробует направить на них силу. И вот ведьма тут, в ситуации без выбора. И что из этого получится, она тоже не знала.       Однако Маттео сидел у ее ног. Бакула вилял хвостом в беспокойном ожидании. Охотники и их жены следили, а голос и предчувствие толкали в спину…       Пора.       Лелде, как в горячечном бреду, приподняла подбородок кота. Обхватила морду с обеих сторон. Согнулась, сгорбилась над Бакулой, и он позволил. Пасть приоткрылась, его дыхание повторяло учащенное дыхание ведьмы. Их глаза скрестились – луговая трава и сверкающий малахит.       Где-то – не здесь, незримо для пространства и времени, вне материального мира, – разверзлась воронка, и она забрала зрачки Лелде, вытянула из тела проклятую душу, поселила ее...       В прошлом.       Недавнем прошлом.       Она – не именно Лелде, нет, это был Бакула, а она затаилась внутри, – дремала на бочке. Укромное местечко, настоящий дом, покой, и так изо дня в день. Безопасно и сытно, хотя легкий голод подтачивал объемный пушистый живот. Скрежет двери, раздавшийся слева, означал, что ее покормят. Легкий прыжок, приземление на четыре крепкие, сильные лапы – и намерение привлечь к себе внимание. Горло завибрировало. Мяуканье, означавшее приветствие, отразилось от стен, а ноги вошедшей – голые, уязвимые, гладкие, такие странные, но Лелде – кот – прониклась к ним любовью, – повернулись на возглас. Радостная, энергичная пробежка до цели – и человеческая ладонь с юркими пальцами почесала именно там, где хотелось, за ушком. Она не была гордой и боднула человека в ответ. Человек всегда заслуживал ласки... и, главное, был ее достоин.       Шерсть, гладкая и длинная, которая росла у человека на голове и волочилась по земле, поползла, словно змея. Лелде не устояла: игриво поддела ее мягкими подушечками. Своей мордой хозяин – хозяйка, это же Ядвига, точно она! – уткнулась сухим, а не влажным носом в лоб и что-то сказала. Для Бакулы то было приятным колебанием воздуха, внеземным причудливым языком, но ведьма расслышала. Она поняла.       «Я вернусь с добычей».       Хозяйка пропала, оставив мурчащего Бакулу в приятном ожидании ужина, а Лелде, отделившись от него, приподнявшись над ним, подумала: «Это все?». Для чего проклятье скрутило, сдавило, выпнуло ее прочь из собственного тела в чужое? Почему оно показало эту сцену, совершенно пустую, рутинную, бессмысленную? Что нового открылось? О том, что особь любила кота, заботилась о нем, добывала ему пищу, можно было догадаться еще в первый день пребывания в замке Бурза.       Лелде попыталась вырваться из видения, но оно не отпустило. Просто закрылось, как дверца большого надежного сейфа, отсекая воровку воспоминаний от свободы.       Лелде стало не по себе.       Бакула наблюдал за ней так, будто видел воочию. Коты – странные, загадочные животные; вдруг они не делились памятью, а приоткрывали врата к путешествиям во времени? Атмосфера беззаботности и мурчание казались до нелепого сюрреалистичными в главном зале, покрытом мраком ночи, но еще более абсурдно вел себя питомец Ядвиги.       Он лениво потянулся, оглянулся куда-то назад, к Волчьей реке… И тут же прыгнул на Лелде. Так резво и резко, что она испугалась.       А потом все исчезло: и Бакула, и зал, и ночь…       Крепись, милая. Будет больно.       Да. Было больно.       Ток пронзил Лелде, и в реальности ее тело изогнулось дугой и забилось в конвульсиях. Позвоночник опасно хрустнул, из носа и рта, кажется, пошла кровь. Маттео придержал туловище; его руки, она чувствовала, обвили ее и не дали упасть, но после проблески осмысленного анализа происходящего пропали. Внешнее окружение перестало существовать, а внутри…       Ее тащило вглубь, как протаскивало сбитых машиной пешеходов по асфальту. Организм рассыпался на частицы и собирался воедино, пока со всех сторон мелькали смазанные отпечатки десятилетий. Лелде перекручивало, тошнило и растаскивало по кускам. Она больше не была единой; возможно, не была уже и живой. Крик уносило скоростью, а вместо тишины ее сдавливало нарастающим гулом… слов?       Нет.       Она шагала не по шкатулкам с человеческими переживаниями.       Все это было… кошачьим.       Крыса, пойманная на завтрак. Я поточу когти об мягкое кресло. Нас много – скоро будет больше. Выживают не все, и человек грустит. Она самка. Большая-большая кошка, наша кошка, мертвая, но все же живая. Погладь меня! И его, но больше меня!       Я старая, и мне пора уйти. Я взрослая, мне нужен покой. Я молодая, мне хочется играть. Я маленькая, мне трудно шагать. Я впервые открываю глаза...       Меня еще нет.       А я ношу в себе свое продолжение. Те, кого нет, вскоре появятся.       Лелде начала задыхаться. Приступ, как при астме, сдавил горло, и рывок назад выбил воздух из легких. Но она соображала, все еще ориентировалась и вникала: ощущения кошки, что родила Бакулу, преобразовывались в слова, в которых мозг мог разобраться. И видение шло наоборот, от конца к началу, от кота к другому, который был до него, а от того к еще более старому.       Лелде возвращало к истоку.       Серая кошка, черный кот. Трехцветная, дымчатая, белая. Песочный. В зале, на камине, на бочке, у входа. В лесу и около реки. На руках Ядвиги. У ее стоп. На плече и в гробу, где выстлано мягкое одеяло. Обласканные, любимые, вольные создания, они рождались одинаково, первым делом тыкались в ладонь хозяйки, а умирали по-разному: в старости, в мучениях, во сне, молодыми, в пасти волка, от когтей и клюва орла, из-за болезни, в драке с сородичами, от ядовитой травы, от блох и клещей. Перед взором Лелде проносились поколения, целые вереницы котов, и чем дальше они были от Бакулы, тем более призрачным и мутным становилось видение. Оно сплющивало Лелде и ломало, дробило ей кости, однако остановить движение было невозможно. Ведьма не управляла силой – сила управляла ею. Она определяла, куда Лелде должна была явиться и что увидеть.       И это был Ежи. Это был первый кот Ядвиги.       Лелде поняла, едва завидев его. Поняла даже раньше этого.       Огненно-рыжий и худой. С глазами-изумрудами, теми, что спустя века передались Бакуле. Прародитель всех, кто кружил в калейдоскопе прошлого. По тонкой нити родства Лелде неслась к нему, будто падающая звезда, мгновенная как свет или и вовсе быстрее, и побывала в головах всех прямых потомков только для того, чтобы остановиться на первом из первых. На коте, которого особь похоронила с особыми почестями спустя десять лет после кончины пана Януша. На том, о ком до сих пор горевала.       Ежи, Ежи, Ежи.       Как это было возможно?       Лелде протиснулась в него, в самое сердце, гладко и безвольно. Ее засосало внутрь и распределило по мышцам и сухожилиям; нутро Ежи стало саваном, в который втиснули женскую плоть. Рецепторы обострились, а окружающий мир остался рассыпающимся на части безгранично древним воспоминанием, которое могло унести прочь случайным порывом ветра.       Лицо Лелде приняло форму морды Ежи. Его чувства, нечеловеческие, объемные, образные, но поддающиеся осознанию, заполнили разум-вторженец. Заполнили всё.       Он смутно помнил ту рыжую кошку, что породила его на свет и вскормила молоком, но свою гибкую, быструю маму без шерсти он любил больше. Прежняя была не нужна. Человек, пахнущий самцом, забрал Ежи от его братьев и сестер, чтобы отдать ей, Ядвиге. С того дня жизнь переменилась.       «Если любишь его, то не убьешь. Учись терпению. Учись выдержке. Учись быть выше зверья».       Мама – кровожадное и жестокое существо, настоящий хищник, от нее исходило что-то особенное, что считывалось как опасность и гибель. Ежи уважал, но не боялся: она была добра и ласкова. Баловала и кормила. Гладила и играла. Вместе они охотились на жирных крыс, вместе ели их жесткое мясо, вместе спали. Он грел ее, мурчал, пел ей в ночи. Он был привязан к ней... и абсолютно предан.       Поэтому защищал.       От кого-то, кто был сильнее его. И мамы тоже.       Сильнее всех.       Ежи наблюдал за крупными кольцами темных кудрей, и они были точно пиявки. Сгусток насекомых, осиный рой, облако шершней. Уши с кисточками улавливали жужжание, гул, шепот и вой, а шерсть вставала дыбом. Голос незнакомца – двойственное сплетение высокого и низкого; когда он говорил, обнажались зубы. Один клык – Ежи плохо различал цвета, а Лелде их прекрасно узнавала – был истинным золотом, поблескивающим в полутьме.       Мамы нет – ее увели. Однако она должна вернуться, и этому показывать ее нельзя.       Ежи припал к земле, чтобы напасть. Он готов был лишиться когтей, лишь бы выдрать ими клоки мяса, и набросился на рой без страха – взял и кинулся вперед, ни о чем не раздумывая.       Ни одной царапины он не нанес.       Рой ос поднял его за холку, полностью обездвижил. Широкий рукав плаща сполз ближе к локтю, и на внутренней стороне запястья мелькнуло и тут же пропало черное пятно, растекшееся по коже, точно клякса. Где-то Лелде уже видела такое. Чего она не встречала раньше, так это обрубка на месте безымянного пальца. Хорошо заживший, затянувшийся… одинокий.       Старая рана?       Ежи откинули к стене. Лапа больно подогнулась.       Грозный осиный ураган презрительно проскрежетал:       «Убери эту тварь. Во имя чего она тут? Прогони».       Во имя Ядвиги. Он тут для нее, Ежи точно знал. И всмотрелся в хозяина, который отнял его у матери, а сейчас стоял и молчал. Прогонит? Убьет? Выполнит приказ?       «Нет. Я исполнил достаточно пожеланий. На это не пойду».       Ежи реагировал не на слова, они были ему непонятны. Но тон и оттенки интонаций, выражение чудаковатых черт, даже запах – все подсказало ему, что хозяин отказал шершням; что он был непреклонен.       Шершни рассмеялись. Они потерли кляксу на руке, а у хозяина сбилось дыхание. Движение роя отозвалось в нем надсадной болью.       «Как пожелаешь, пан. Как пожелаешь».       Золотой клык засиял, и Лелде, ослепленная им, вдруг очнулась.