...не может держать себя в руках и пяти минут

Леви требуется почти десять минут, чтобы открыть наконец глаза, после того как он случайно проснулся от прикосновения чего-то мягкого и тёплого к шее, сначала ошибочно принятого за голову Ханджи (все десять минут Леви пытается угадать Чикачирони это или Альберт). Перестать притворяться спящим на самом деле охуеть какая задача — может это и не Ханджи царапает его ключицы и щекочет кожу длинными усами, и не Ханджи он прижимает к себе изо всех сил, а подушку, которую та — видимо — тщетно пыталась положить ему под голову, но лежит он абсолютно точно на её бёдрах и в её же живот лицом утыкается. Абсолютно точно её рука иногда зарывается в его волосы и перебирает пряди — когда Ханджи на чём-то фокусируется или нервничает, то перестаёт контролировать собственные движения, и — скорее всего — сейчас использует его как предмет мебели, впрочем, ему достаточно и такого внимания, — а иногда он чувствует нежные касания к коже, когда Ханджи безуспешно пытается забрать крысу себе — каждый раз переползающую на его шею обратно. Ощущается, будто на самом деле он и не просыпался, либо, очнувшись от беспокойного сна, превратился в огромного бездомного кота, мимо которого не смогла пройти Ханджи, просто пока этого не обнаружил. Из своего положения у Леви нет способа выкрасть ещё больше ласки не будучи пойманным, но больше ему и не надо — будь его воля, он бы никогда не двигался, не засыпал и не поднимался, чем бы демоны из ада его не соблазняли: если в жизни любого человека существует момент, в котором хотелось бы навечно остаться — происходящему сейчас у конкуренции нет вообще никаких шансов. Однако Ханджи уже дважды сбрасывала чей-то звонок и, скорее всего, по-человечески заебалась сидеть с ним на коленях на одном месте — не отважившись ещё больше пользоваться ситуацией, Леви обречённо сглатывает зудящее желание поймать руку, играющую с его волосами, чтобы поцеловать в запястье, и переворачивается на спину. «Меня зовут Леви, я Леви, let me introduce myself, я просто уснул на коленях у подруги и не забываю, что это ничего не значит», — напоминает себе, вглядываясь в блестящие глаза — больше напоминающие крошечные чёрные булавки на плюшевой игрушке — Альберта, не особо довольного своими новым положением: он опирается лапками на его подбородок и начинает излучать весь гнев, на который только способен, когда Леви пересаживает его на грудь.       — Вот же ж мелкий засранец, — сипит Леви хриплым ото сна голосом, пытаясь пресечь новые попытки Альберта переползти на кой-то хер к его лицу. — Очкастая тебя совсем разбаловала.       — Это же мой ребёнок, Леви, он может быть каким угодно и всё равно будет любим. — Леви изо всех сил тормозит возникшие у него мысли и образы, не упуская шанс ещё немного вот так полежать, притворяясь только что проснувшимся и дезориентированным в происходящем. — Выспался?       — И я смотрю активно этим пользуется, — жалуется он, прикрывая глаза в последних минутах блаженства, а потом совершенно честно и немного по-детски жалуется снова: — Не выспался.       — Ну… — растерянно тянет Ханджи, забирая с него Альберта, — ты можешь…       — Нет, — перебивает её Леви, с тоской поднимаясь в вертикальное положение, и возвращает на место подушку. В глазах Альберта, сидящего у Ханджи на плече, так и читается: «Я всё знаю, молодой человек, тебе должно быть стыдно». Леви с мужеством выдерживает этот взгляд. — Не могу. Вообще-то, я должен был тебя развлекать, а в итоге…       — Вообще-то, ты должен был избавить меня от одиночества, и с этим прекрасно справился, — улыбается Ханджи и, очаровательно выгибаясь, потягивается. От наблюдения за изгибами, очертания которых появляются сквозь одежду, Леви окончательно просыпается и не находит в себе сил чувствовать вину за её затекшие мышцы. — Развлечь я и сама себя могу. Глупое божье мудрее людей, говорил Кенни, слабое божье сильнее людей: человек существо несовершенное, живёт во власти того, что его пьянит. Леви — существо очень слабое, и не может отвести от неё взгляд, не упившись сполна. Ощущение, что сознание просто обманывает, что на самом деле он до сих пор блуждает где-то в полусне и выдумывает несуществующие образы и ситуации, всё равно не покидает его — это как оказаться вдруг в VR-игре с камерой, где на реальность накладываются то покемоны, то полуголые монстры в психиатрических рубашках, деформированные экспериментальным лечением, только почему-то его диск какого-то эротического жанра. «Хоть бы не эрогуро, хоть бы просто романтика», — просит Леви на случай, если и правда ещё спит и всё это ему лишь кажется, и усиленно трёт глаза.       — Что читала? — спрашивает, зевая. Ноутбук лежит на столе с погасшим экраном, и он сомневается, что Ханджи бы выдержала хоть сколько-то времени разглядывая потолок и стены — это чисто его способ развлекать себя. — Сколько я, кстати, проспал?       — Всего три часа, — задумчиво отвечает Ханджи, встаёт с дивана и идёт в сторону клетки пересаживать Альберта. — Да всё то же читала. Пойдём за чаем? Первый шаг — напомнить ещё раз себе, что ты Леви Аккерман, просто друг Ханджи Зоэ.       — До сих пор? — удивляется он. — Ты же читаешь как бешенная.       — Да там просто серия, шесть книг вроде, — говорит Ханджи, смеясь, и возится с крысами, наклонившись к первому ярусу клетки. — Короче, я пока только на четвёртой. Второй шаг — перестать пялиться на её задницу.       — Шесть, — сухо повторяет Леви, поднимаясь с дивана. — Они шесть книг не могут потрахаться? Третий шаг — вернуться ко второму шагу и повторить. Ханджи возмущённо вскрикивает: «Леви», и говорит, что смысл книги вообще-то не в этом. Она говорит, что они давно потрахались, и в этом как раз и заключается трагедия. Она говорит:       — Один из героев не может быть честен с самим собой. И не может преодолеть внутренние страхи. Четвёртый шаг — сдаться, наконец, и перестать пытаться. Её телефон снова начинает звонить, когда они почти доходят до кухни, Леви говорит, чтобы она взяла трубку, пока он сходит умыться. В многоквартирных домах Денвера ужасно тонкие стены — он слышит каждое слово Ханджи, когда плещет себе в лицо холодной водой, слышит даже интонацию. Он смотрит на себя в зеркало, пальцами надавливая на сине-зелёные синяки под глазами цвета выцветшего партака на фалангах заключённых, пытается пригладить растрёпанные пряди. «Боже, — думает, — Ханджи смотрит на это бессчётное количество часов». Надеется, что хотя бы не пускал слюну, и не стонал в бреду её имя. Он не помнит точно, что ему снилось, и насколько это было нечестиво.       — Что сложного ответить сообщением? Я же написала, что не могу говорить! Леви очень интересно с кем она разговаривает, но узнать не представляется возможным — у Ханджи друзей в среднем больше, чем сумма подписчиков на всех его каналах. Например, Эрвин может.       — И что? Нет, мой ответ не изменится. Нет, я не одна сейчас, я не смогу. Нет… Да какая разница? Да, с Леви. Слушай… От упоминания своего имени хочется прикусить растягивающуюся в улыбке губу, даже если он и не понимает смысла разговора. Леви выдавливает подворованную у Ханджи зубную пасту и прислушивается дальше, осторожно размазывая её по зубам пальцем. Её голос то отдаляется, то приближается — скорее всего, она взволнованно ходит по комнате, активно размахивая руками, и иногда поправляет причёску — чёлку, залезающую в глаза, и выбивающиеся пряди из хвостика. Леви ужасно хочет поправить их самостоятельно.       — Ты с ума сошёл? Конечно он не захочет, ему такое не нравится! Да даже нет смысла спрашивать! И что? Ну и что? Всегда можно посмотреть онлайн, ничего страшного. Леви сплёвывает в раковину пасту, пытаясь хотя бы абстрактно понять о чём они разговаривают, — её куда-то позвали? она отказалась? хочет? не хочет? а он причём здесь? кто ей звонит? — и ни на один из собственных вопросов не находит ответа. Зачесать мокрыми ладонями волосы. Разгладить помятости на толстовке. Закрыть за собой дверь ванной. Спросить:       — Что у тебя тут? — и опереться плечом об арку, сложив руки крест на крест.       — А? — удивлённо говорит Ханджи, отрывая взгляд от экрана. Она сидит прямо на кухонном острове, агрессивно что-то печатая в телефоне.       — Не то чтобы я специально подслушивал… — начинает Леви, подходя к ней, и прислоняется рядом. Между ними так мало места, что если он обопрётся второй рукой с другой стороны, то заключит Ханджи в ловушку из стола и своего тела, и он не может перестать об этом фантазировать — засыпать рядом с Ханджи было не самым дальновидным решением, и его полубредовое сознание продолжает цепляться за эти ощущения смертельной хваткой ксеноморфа. Будь проклято его сознание.       — Можешь не продолжать, — отмахивается Ханджи, миролюбиво качая головой. — Ты не представляешь, каких разговоров я наслушалась из комнаты Нанабы…       — Не хочу знать, — просит Леви. — Так куда я не захочу? Она тяжело вздыхает:       — В общем, Эрвин («Разумеется Эрвин», — думает Леви) позвал нас на показ фильма Фасбиндера, с лекцией какого-то синефила после просмотра.       — И с чего ты взяла, что мне не нравится Фассбендер? — протестует он, отходя от острова к чайнику, заливая водой заварочный наполовину. — Мне очень нравится, особенно в Бесславных ублюдках. Зачем вы, — говорит, пародируя немецкий акцент, — наставили вальтер на мои яйца?       — Вот и я о чём, Леви, — улыбается Ханджи. — Я не сомневаюсь, что тебе нравится Фассбендер и Бесславные ублюдки. А он зовёт нас смотреть вульгарный артхаус с нарочито искусственными театральными декорациями тёмного барокко от Райнера Фасбиндера. В любом случае, я уже отказалась. Леви достаёт из шкафчика чашки и думает, что ему, по-хорошему, ничего и не надо делать: просто сейчас промолчать, разлить чай, переместиться обратно на диван и придумать тысячу более привлекательных способов, как провести время. Например, лучше посмотреть что-то сидя рядом с ней (даже лекции по химии), заказать крылышки «Баффало» в DoorDash или приготовить вместе что угодно из остатков в холодильнике, послушать полное содержание тех четырёх книг, которые она читает, залипая на её мимику, придумывать три часа подводных чудовищ, которые «обязательно были», просто уже вымерли, создать с ней всех персонажей из Человека-бензопилы в симс, комментируя похожи ли они, непринуждённо посоветовав исправить причёску Аки и Химено на их («ну правда, у тех полигонов меньше, чем в зрачках Макимы, а эти хотя бы красивые»), а потом надеяться, что они случайно заромансятся, пока она занята другими, попытаться защекотать её, пока она от смеха не выдохнется, назвать десять причин его ненависти к Фасбиндеру, чтобы она два часа потратила на опровержение всех до единой, пересказать ей лор Вархаммера сорок тысяч, притворяясь, что сам не запутался, и двенадцать способов заваривать чай, четыре из них выдумав, в трёхсотый раз посмотреть, какой чайник она построила в Геншине, а потом все клипы EXO в правильной хронологии, слушая их сюжетный подтекст, сразу же забыв половину. Всё что угодно было бы лучше, чем идти на этот показ, особенно с Эрвином, но законы его природы давно изменились так, что он не может просто так отказаться, что-то подобное выдавив. Ханджи наверняка хочет на это сходить, потому что Ханджи любит смотреть эту херню, и почему-то Ханджи слишком неловко просто выпроводить его из своей квартиры, вежливо попросив свалить. А если он сам вежливо скажет, что ему вообще-то и так пора домой, она пойдёт вдвоём с Эрвином. А этого он боится больше, чем Фасбиндера.       — Когда мы ходили в прошлый раз, — говорит Леви, незаметно безысходно выдыхая, пользуясь тем, что стоит к ней спиной, — мне вообще-то понравилось.       — Леви, — осуждающе говорит Ханджи, — не ври. Тебе там понравилась только Хлоя Севиньи.       — Я не вру, — бесстыдно врёт Леви. — Я даже потом посмотрел «Гуммо», который вы тогда советовали, и мне тоже понравилось. Он заливает в чайник оставшуюся воду, отрывает бумажное полотенце и начинает протирать поверхность кухонной тумбы, стараясь не думать о последствиях своего решения. Аккерманы ничего не боятся и Аккерманы готовы до конца бороться за свою мечту. Кенни рассказал об этом, но почему-то не пояснил, как они это делают.       — Ой, дай угадаю. — Леви слышит, как она спрыгивает с острова и подходит к нему, ощущая её тепло и духи даже на расстоянии. — Потому что это нишевый мерзкий бытовой хоррор, где хорошо передана эстетика деградации, бедности и страдания? Леви принимает самое серьёзное и безэмоциональное лицо, на какое только способен, и говорит:       — Нет, потому что там Хлоя Севиньи. Совершенно оправданно получая щипок под ребро от Ханджи после этого заявления. Она говорит:       — Леви, я не понимаю к чему ты клонишь, — и правда выглядя растерянной. Наверное, в её представлении не существует видео, где он добровольно соглашается сходить с ними. Добровольно настаивает. В его представлении его тоже не существует, но он всё-таки делает это.       — Напиши Эрвину, — он старается произнести его имя максимально нейтрально и никак не выделяя, — и скажи, что мы пойдём.       — Подожди, подожди… — Ханджи разворачивает его к себе лицом. На её — чистое недоумение. — И зачем мы туда пойдём?       — Ты ведь хочешь? — уточняет Леви на всякий случай. На «мало ли» шансов очень мало, но мало ли…       — Нет, ну то есть, да, хочу конечно, но… Он пожимает плечами. Старается не выглядеть разочарованным маловероятными ожиданиями.       — Вот и сходим тогда.       — Да какая разница, что я хочу! — говорит Ханджи. — Это вовсе не обязательно, Леви! Что на тебя вообще нашло? Леви принимает ещё более серьёзное и более безэмоциональное лицо, чем когда шутил про Севиньи, и говорит:       — Я резко полюбил Фасбиндера? Звучит неубедительно и он это знает. Ханджи пристально смотрит ему в глаза, всем видом показывая, что не верит ни единому слову и ждёт нормального ответа. Из этой игры он точно не выйдет победителем.       — Ты хочешь сходить, — говорит Леви, просит не перебивать, когда она встревает со своим «и что?» — А я не против это сделать. Всё просто.       — Ты? — удивлённо переспрашивает Ханджи, и Леви уверен, что агрессивные нотки в её голосе ему не мерещатся. — Ты мне серьёзно пытаешься сказать, что ты не против туда сходить, нет, что ты не против в принципе куда-то сходить? Зачем ты из меня дуру делаешь? Леви вздыхает. В его голове это так не звучало, но он не знает как объяснить всю цепочку своих мыслей, чтобы ей было понятно. Желая не обосраться, он обосрался тотально.       — Мы можем просто пропустить ту часть, где я уговариваю тебя сходить на фильм, который ты хочешь посмотреть, и сразу перейти к сообщению Эрвину?       — Нет, я хочу, чтобы ты объяснил, какого чёрта…       — Ханджи, пожалуйста. — Не сдержавшись, он всё же аккуратно обхватывает её лицо ладонью, проводит пальцем по скуле, чуть не роняя сердце. — Не еби мозги. Давай сходим.       — Я просто не хочу, чтобы ты себя заставлял, Леви, — отзывается Ханджи, а после неловко отводит глаза. — Я знаю, что тебе ну… Ну, будет не очень туда идти, короче. За её «ну» очевидно скрывается «я знаю, что ты слабохарактерный антисоциальный мудак», и это самое милое определение, которое можно подставить. Ханджи умеет делать больно по-особенному, даже не пытаясь и не догадываясь, и его сейчас, кажется, раздавит, несмотря на то что рыцари, особенно благородные, не должны чувствовать боль. Он сглатывает все агрессивные гены дядюшки, из-за которых хочется немедленно с ней посраться, а потом, ненавидя себя, куда-то спрятаться, и делает глубокий вздох.       — Я себя не заставляю, — лукавит Леви. — Я правда сейчас не против сходить. «Куда угодно, если с тобой», он не добавляет, и надеется, что она не догадается. Или хотя бы не озвучит это вслух и не подаст виду, если с её стороны это настолько же очевидно.       — Точно? — спрашивает Ханджи. Он отвечает: «Точно», и наконец на её лице появляется улыбка, которую та тщетно пытается сдерживать, и Леви на это сам криво улыбается, вместе с облегчённым выдохом. Унизительная тяжесть, которая уже успела начать своё умелое заражение горечью, если и не отступает с гордостью, то как минимум даёт позволение дожить этот день и вечер в спокойствии, отложить все саморазрушительные мысли до лучшего момента, например, до полного одиночества. Возможно, саморазрушение ведёт к саморазвитию только когда тебе совсем нечего терять, а для этого надо потерять себя в первую очередь — он же не хочет ничего терять, даже если его личность далека от сверхчеловеческой. Леви притворно-недовольно бурчит, что она могла просто попросить, или, хотя бы, спросить, прежде чем делать выводы, и разливает им чай. На его ворчание она не реагирует.       — И во сколько всё это будет? — спрашивает Леви, садясь за барный стул у острова. — Вечером? Ханджи молчит несколько секунд, что-то печатая в телефоне на ходу, и чуть не садится мимо стула. «Спрашивает у Эрвина», — понимает Леви, запивая растущий зуд, и обжигается.       — Ты опять подогрела воду до ста градусов?       — Ой, забыла, — отвечает она, нисколько не виновато. Леви покачивает головой, потому что ничуть не удивляется, дует на чай, прежде чем сделать ещё один глоток. — Начнётся в пять, Эрвин заедет за нами к четырём. У нас ещё три часа есть. За три часа он конечно успеет съездить до дома, а потом вернуться обратно, но…       — Мне нужен будет твой душ. — Ханджи смотрит в ответ так внимательно и странно, что ему даже хочется поёжиться. — Что? Ханджи посмеивается от его реакции, и Леви чувствует чудовищное смущение, от которого даже дыхание перебивается. Ханджи очевидно что-то забавляет — он безошибочно определяет это по её нежному и теплому взгляду (так же она, кстати, смотрит, когда крысы делают какую-то чепуху), — а он очевидно ощущает себя почти обнажённым, даже не дойдя до душа, когда она смотрит вот так.       — Да, конечно, иди, — фыркает она, откладывая телефон. -Ты чего так пугаешься? Я пока что-то приготовлю. — Она задумчиво прикусывает ребро указательного пальца, на что Леви еле сдерживает желание оттащить её ото рта, и барабанит другой рукой по поверхности столешницы, прежде чем добавить: — Нет, я пока закажу еды. Что хочешь? Этого стоило ожидать. Леви внимательно обводит её взглядом, пытаясь найти более говорящие реакции, который подсказали бы, что она на самом деле думает и почему снова заговорила об этом, но он не умеет ни читать мысли, ни выискивать истину по выражениям лиц. Ханджи выглядит, как Ханджи, и ведёт себя как Ханджи, морщась от глотка обжигающего чая и болтая ногой, периодически ударяя ей о фасад стола.       — Передумала готовить? — спрашивает он, вспоминая, что обладает удивительным навыком разговаривать. — Давай тогда я закажу. «Просто согласись», — умоляюще думает Леви, и в этот момент Ханджи снова утыкается в телефон.       — Ага, генератор пищи из «Вперёд в будущее» — это мой максимум, — говорит она так искренне и уверенно, что Леви не знает, что ему отвечать. — Не надо, оплатишь нам вход на фильм.       — Давай я и закажу поесть, и оплачу нам вход. Его неряшливые попытки отстоять своё мужское достоинство не приносят должного результата. Ханджи смеряет его весёлым взглядом, от которого нет смысла ждать хоть чего-то хорошего, и Леви не покидает ощущение, что этот спор он тоже не выиграет, сколько бы усилий не было приложено — если рассуждать об этом стоически (если вообще об этом говорили стоики).       — Леви, пожалуйста, не еби мозги, — торжественно заключает Ханджи. — Выбери что-то уже и всё. Подобную аргументацию весьма трудно оспорить. Леви вкладывает всё своё неудовлетворение в осуждающее покачивание головой, и просит решить где она хочет сама и взять ему что угодно. Этот спор растягивается ещё минут на десять и заканчивается неожиданным поражением Ханджи: уже смирившись со своим собственным, Леви предлагает поесть сэндвичей и выбирает себе маленький пятидюймовый с сыром и ветчиной и салат Кобб, на что Ханджи весьма зло цыкает и говорит, что захотела ребрышек барбекю «У Бони», и сама ему выберет. «Ты невыносимый», — добавляет она после, желая поставить таким образом точку в споре, и Леви согласно кивает, мол, да, он это прекрасно знает, а потом она добавляет ещё:       — Нет, я больше не могу на это смотреть, — и, откладывая чашку, подходит к нему вплотную. Леви даже не успевает заинтересованно выгнуть бровь, как Ханджи начинает растрёпывать и приглаживать его волосы. Он так и застывает с искорёженным лицом — которое сначала хотело изобразить нечто вопросительное, а после забыло как функционировать, — и отчаянно старается по-собачьи не ластиться к её аккуратным прикосновениям.       — Как ты, чёрт возьми, довёл свою чёлку до вертикального положения, — говорит она, пытаясь переложить пряди на привычный косой пробор. — У меня такое ощущение, что мы на вечернике в стиле девяностых.       — Тебе бы пошёл образ Бэби из Грязных танцев, — отвечает Леви почти шёпотом, завороженно разглядывая, как двигаются её губы, блестящие от слюны и чая, напротив его глаз. От неё пахнет чем-то травяным, цитрусовым и таким родным, что хочется бессознательно поддаться вперёд и, уронив голову на плечо, прижаться носом к шее.       — Только если ты в образе Патрика Суэйзи научишь меня танцевать, — говорит она, возвращаясь обратно. — Мне будет не так стыдно отдавливать ноги партнёру, если это будешь ты. Они молчат несколько секунд, разглядывая друг друга, пока Ханджи не начинает давиться от смеха, что вызывает у Леви ответную улыбку.       — И тебе меня ни капельки не жаль?       — All we need is just a little patience, — напевает она в мотив Guns N' Roses. Леви думает, что Ханджи очень красиво поёт.       — Не знал, — говорит он, отводя от неё взгляд, — что ты запомнила эту песню.       — Я вообще-то слушаю и запоминаю все песни, которые ты скидываешь, — обиженно тянет Ханджи. — И те, что включаешь. И это больше, чем он может сейчас вынести, ощущая её слова как персональную атаку. С этой мыслью Леви допивает чай одним глотком и, всё-таки, не сдерживается.       — Тебе не обязательно, — говорит Леви, поднимаясь со стула, — слушать это всё, если тебе не нравится.       — Ты невыносимый, — говорит Ханджи. — Совершенно несносный и упрямый. — Она встаёт следом, и подходя к нему, снова щипает под рёбра.       — Согласен, насилие дисциплинирует лучше всего.       — Невыносимый, — повторяет Ханджи, награждая его ещё несколькими щипками, пока он не перехватывает её руки за запястья.       — Я не знаю, — говорит Леви, невольно поглаживая её ладони, — что ты пытаешься сказать этим.       — Подумай об этом на досуге. — Ханджи качает головой и освобождает руки, тут же прикладывая ладонь к его груди, постукивая по ней пальцами. -Когда снова будешь смотреть в пустоту своими грустными глазами. А теперь иди в душ, пока я тебя не прибила, у нас осталось не так много времени. Леви, не пытаясь с этим спорить, отвешивает ей неуклюжий реверанс, говоря «как скажете, миледи», за что получает ещё один щипок.