...не понимает, что он хочет сам, и что с этим делать

Леви мужественно пытается убедить себя, что он абсолютно точно справится с походом с Ханджи в «куда угодно», что он абсолютно точно готов встретиться с «чем угодно», но всё это — проблемы Вечернего Леви, у которого не останется никакого выбора, кроме как пережить (или притвориться способным) и себя, и кино, и Эрвина, а Дневной Леви не может перестать доводить себя мыслью, как Вечернему Леви будет хреново и не станет ли этот вечер в его жизни последним. «Делаю проблему из ничего», — думает Леви, разглядывая в зеркале над раковиной своё отражение: Ханджи говорила, что его глаза постоянно меняют цвет — светло-голубые утром и тёмно-серые вечером, а на стримах и вовсе кажутся светло-серыми, почти прозрачными. Ханджи говорила, что это удивительно; Леви кажется, что у Ханджи бурная фантазия — ни разу он так и смог увидеть то, что упрямо видит она. Иногда он не может отделаться от ощущения, что Ханджи видит в нём кого-то другого — вымышленного персонажа, которого сама придумала, — и рано или поздно его ждёт серьёзный вопрос в духе: «Почему ты ведёшь себя не как романтизированная версия себя, которую я создала у себя в голове? Не мог, что ли, сразу сказать, какое ты дерьмо, чтобы я не тратила на тебя время?» Леви понятия не имеет, как должна вести себя его романтизированная версия, и как она могла появиться: за исключением некоторых нюансов, связанных в первую очередь с его фантазиями, с Ханджи он всегда максимально искренен. Но иных причин, почему от Ханджи так и не приходило сообщения «блин давай прекратим общаться, извини», Леви не может придумать. В конце концов, он даже сам — и не раз — пытался тактично отдалиться, когда казалось, что Ханджи вот-вот-точно-сейчас-сегодня-завтра наверняка сделает это самостоятельно, но та вместо радости от избавления в виде его, Леви, бремени, только обещала свернуть ему шею — и так каждый раз, когда замечала что-то подобное. Леви не уверен, что сможет стоически пережить потерю Ханджи, но иного выбора ему не остаётся. Следующие минут пять он пытается отвлечься попыткой отгадать, какие из многочисленных баночек принадлежат Ханджи, а какие Нанабе. Этим он занимается каждый раз оказавшись в ванной Ханджи, и каждый раз не спрашивает у неё лично: чтобы не выглядеть идиотом (во вторую очередь) и в первую — чтобы иметь развлечение на случай драматичных стояний у раковины (по крайней мере, пока цепочка размышлений не доведёт его до опасной фантазии «как бы выглядела их общая»). Леви предполагает, что её скорее всего с корейскими надписями, собранные в таком количестве, что и на любой случай в жизни, и на казарму солдат, если бы каждый из них был заинтересован в уходе за лицом. А потом: «В нашем доме я сам сделал бы ей самые красивые шкафчики, как учил делать Кенни», а эта мысль потенциально коварнее всех предыдущих. Особенно если вернуться к ней поздно ночью или под утро. Особенно — если в раздрае, как после сегодняшнего похода в кино. Собрав в себе всю храбрость, решимость, вдохнув хорошего воздуха и выдохнув дурной несколько раз, Леви принимает волевое решение наконец одеться, и чуть не принимает менее осознанное — выйти наружу обнажённым по пояс, с небрежно накинутым на плечи полотенцем. Во-первых, с Ханджи это не сработает. Во-вторых — он не настолько отчаялся. В-третьих — Ханджи знает о мужских способах соблазнения больше него самого, и после подобного перфоманса ему, в лучшем случае, придётся как-то терпеть её попытки сдержать смех, а в худшем — читать, как в её новом фанфике, в жанре какой-нибудь комедии, пытаться сдержать смех будет главный герой, столкнувшийся с такой же ситуацией. Полотенце он аккуратно вешает на сушилку и смиренно натягивает на себя толстовку. Ханджи нет ни на кухне, ни в гостиной. Леви трижды стучит в дверь её комнаты, и после торопливого «заходи, заходи» проходит внутрь, рассеяно зачёсывая назад мокрые волосы. У Ханджи светлая-светлая спальня — тонет в мягком солнечном свете, пробившемся через распахнутые цветастые занавески, и сама Ханджи — светлая-светлая и мягкая-мягкая — тонет в разворошенной яркой постели, больше похожей на гигантское сорочье гнездо из тысячи разноцветных лоскутов, забавно подпирая ногами стену, лежа вниз головой. Леви ужасно хочется оставить здесь хоть что-то в знак принадлежности, но сейчас это ощущается скорее жаждой осквернения — жаждой аннигиляции, разрушения и себя и её и всей комнаты в глубинах чёрной дыры. В его воображении вырисовывается совершенно безумная картина, как он опускается рядом с ней на колени, чтобы дотянуться поцелуем до губ, в референсе Питера Паркера и Мэри Джейн с бытовым ремастером современности: он на месте Мэри, с мокрыми после душа волосами, и Ханджи, скорее в образе озорного хаотичного гремлина, чем доброго соседа человека-паука. Леви пропускает, что спрашивает у него Ханджи, выбравшая именно этот дерьмовый момент, чтобы поговорить с ним, и отвечает совершенно глупым: «А?», надеясь, что она не сказала чего-то наподобие очевидного «пялишься». Ханджи размышляет вслух.       — С одной стороны, говорю, — говорит, — наверняка все там будут красивые, ну, нарядные что ли, понимаешь о чём я? Все придут в арт-пространство в одежде для арт-пространства, понимаешь? Эрвин наверняка будет в каком-то гранжевом костюме, который противоречит самой идее гранжа, да даже если он придёт в чёрной водолазке и синих джинсах, они будут смотреться так, словно их сняли с самого Энди Уорхола перед смертью. «Спасибо, что напомнила» Леви не отвечает, хотя очень хочется. Он проходит в комнату, неловко подмечая, что так и простоял на входе всё это время, и садится на кресло рядом с кроватью, повторяя себе, что знал, на что соглашается.       — Довольно проницательно. Только не говори, что впервые об этом задумалась. Дальше-то что?       — Да ты меня не дослушал! — Она переворачивается на живот и подпирает ладонями подбородок. — Я буду там выглядеть как белая ворона! Но, — продолжает Ханджи, начиная болтать ногами, а Леви изо всех сил старается отлепить глаза от её икр, — если одену что-то… — она описывает пальцем несколько кругов в воздухе, пытаясь объяснить это вербальное «что-то» ещё менее неопознанным «чем-то» невербальным, — подобное, короче, как белая ворона я буду себя чувствовать. Понимаешь? Она так произнесла эти «подобное» и «чувствовать», что Леви уверен: пиши она ему сообщением — выделила бы эти слова капсом. Из всех её «понимаешь», действительно он понял не особо много, разве что:       — Ты будешь там со мной, очкастая. На моём фоне ты впишешься куда угодно. И даже не думай. — Он предупреждающе выставляет перед собой ладонь. — Меня переодеться в это «что-то», — говорит, повторяя её жест, — ты не заставишь. Поучишься жить со стыдом, ради разнообразия.       — Я тебя вообще никуда идти не заставляла, — обиженно тянет Ханджи. Примерно так выглядят дети, уверенные, что их незаслуженно наругали, — разве что не выпятила комично нижнюю губу. — И не стыжусь, тем более, что за глупости? И ты как раз отлично впишешься. Ты, как и Эрвин, как и остальные, будете словно из тусовки восьмидесятых, — говорит Ханджи, оглядывая его задумчивым взглядом, и заключает: — Похож на фригана. Леви рад, что он ничего не пьёт, потому что иначе подавился бы. Его ошарашенное лицо не осталось незамеченным — Ханджи тут же принимает уверенное и вызывающее на своём собственном, так и говорящее «ну, попробуй меня переспорь». К сожалению, Леви нечем защищаться — Леви просто хочется откусить её голову.       — Ты только что сказала, что я похож на человека, который оделся на помойке? Я, блять, всё правильно понял? Ханджи даже не отводит глаза — смотрит прямо в его и улыбается. Леви кажется, она видит насквозь — не одежды, а мяса и костей, и сейчас кокетливо вытаскивает по одному червю из его черепа, раскладывая их на всеобщее обозрение под флюоресцентной лампой с увеличительным стеклом. «Смотри сколько угодно, — думает Леви, — но не показывай, ради бога, мне самому».       — Ну ты дурак что ли, — говорит, имея наглость вопросительно-скептично выгнуть бровь. — Дать чистоплюю вроде тебя подобное сравнение ни у кого бы язык не повернулся. Я имею в виду вайбово, и-де-о-ло-ги-че-ски, — после каждого слога она делает паузу, дополнительно подчёркивая их жестами, будто пытается объяснить что-то глухому. — Ну пусть будет не фриган, пусть будет Цукерберг. Цукерберг тебя устроит?       — Понятнее не стало, потрудись объяснить нормально, — цедит Леви, переставляя стенды с персонажами из аниме у неё на столе в ровную линию. Она снова переворачивается на спину, награждая его тяжёлым протяжным вздохом. Именно так выглядят люди, которые презирают материальные ценности, объясняет Ханджи. Борьба с капитализмом и перепотреблением, говорит Ханджи. А потом добавляет, что забыла, как это правильно называется. Леви говорит, что это называется антиконсьюмеризм. Леви не презирает материальные ценности. Леви презирает материальные ценности только потому что у него нет на них денег. На материальные ценности можно каждый день водить Ханджи в модные эко-рестораны с идеалами эко-потребления, и даже в те, где умеют готовить её любимый этично-экологичный матча латте, а не просто заливают его кипятком, и ему — по большей части — наплевать, как это отразится на проблеме глобального потепления и чего-то там ещё, если она будет счастливой лишние десять минут. Люди поубивают друг друга быстрее любого глобального потепления, сколько бы лесов не вырубили ради картонных стаканчиков для матча латте. В крайнем случае, человечество всё равно ждёт судьба Венеры. Леви кивает на слова Тайлера Дердена только потому что у него нет возможности выбрать другую роль — ему на самом деле нужно всё это барахло, которое на самом деле не нужно. Его словно ударили по лицу фразой: «А вот и твоя романтизированная версия, познакомьтесь». Леви она не нравится.       — Не знаю, кем ты там меня опять видишь, но…       — Да я же не говорю о том, кем я тебя вижу! — возмущённо перебивает Ханджи. — Я говорю, что ты впишешься, потому что так будешь выглядеть со стороны, и никто не обратит на тебя внимание. А я… «Господи, помоги», будто от него можно дождаться помощи. Ханджи отводит взгляд куда-то к его ногам, пяткой бьёт по стене в надоедливом ритме, нарушая молчаливую тишину комнаты въедливой какофонией. Леви ждёт, когда она заговорит, а лучше — снова начнёт активно жестикулировать и перескакивать с темы на тему, забыв о своих новорождённых переживаниях, но всё, что делает Ханджи, — складывает губы в куриную жопу, катая их по лицу, продолжая что-то напряжённо обдумывать. «Что-то». Помощи ждать вообще не от кого — ни от сверхъестественных величественных сил, ни от собственных призраков. Ему бы пригодились уроки Кенни по эмоциональной поддержке и общению с женщинами, не доводя их в процессе до слёз криво подобранными предложениями, но Кенни предпочитал учить его стрелять, разделке туш и проповедовал, впрочем — из Кенни вышел бы дерьмовый учитель: до слёз довести он мог и его в детстве, даже если пытался сказать что-то ободряющее, при этом похлопывая по плечу. Леви не знает, как быть сыном своего отца, но отлично справляется с ролью племянника своего дяди. Он встаёт с кресла и подходит к Ханджи вплотную, присаживаясь на корточки напротив.       — Ну и чего разнылась сразу? — Леви опирается предплечьями на колени для дополнительного барьера между ними на случай, если тело решит предать его и поддаться вперёд, в стремлении исполнить недавние фантазии. — Просто выбери то, что нравится, но при этом подойдёт по дресс-коду.       — Там нет дресс-кода, можно прийти в чём угодно.       — Не притворяйся, будто не поняла меня.       — Я не хочу то, что подойдёт. — Ханджи смотрит в его глаза своими, широко распахнутыми, а Леви приходится прикладывать максимум сил, чтобы не соскальзывать взглядом на её вытянутую изогнутую шею. — Я хочу в футболке с Сатору Годжо. Господи, помоги.       — Тогда иди в ней. Плевать, как другие будут смотреть. Тем более, на самом деле всем будет насрать на то, в какой ты футболке.       — Нет, — она плаксиво морщится. Вкупе с тем, как потешно растеклось её лицо из-за положения, она выглядит ужасно сладко, и её ужасно сильно хочется укусить за раскрасневшуюся, как смородина, щёку. — Я приду так одна и буду выглядеть ужасно глупо. Леви думает не слишком долго, прежде чем произнести шесть самых страшных слов:       — Давай я тоже пойду в футболке с Сатору Годжо. Ханджи так резко переворачивается на живот, приподнимаясь на локтях, что Леви едва удаётся немного отшатнуться, чтобы действительно не врезаться в неё губами. Теперь они на самом деле на одном уровне глаз, на расстоянии вытянутой ладони — Леви кажется, если она сейчас попросит, он согласится не только на футболку, но и на косплей Годжо в возрасте ребёнка. А если ещё раз так облизнёт губу — посидит на плечах у Эрвина для правдоподобности.       — У меня нет второй, — говорит Ханджи даже не отодвигаясь от него ни на миллиметр. Она звучит настолько невинно, насколько и пошло. Это сводит с ума, запах её духов сводит с ума, она сама — в каждой мелкой детали, завораживающей почти мистической сексуальностью — сводит с ума, и от касания её дыхания по телу, вниз к паху, бегут мурашки — чего Леви всеми силами пытался избежать с момента пробуждения. — Но у меня есть с Тоджи.       — Откуда, чёрт возьми, — повержено выдыхает Леви, — она у тебя взялась. Он же тебе даже не нравится.       — Она была в аутлете со скидкой в девяносто процентов, — игриво улыбается Ханджи. — Да и на том арте он мне очень даже нравится. В общем, Тоджи, — повторяет она. — Тоджи тебя устроит? Его устроит и Тоджи, и Годжо, и вообще всё что угодно — у него в мозгах слишком очевидный недостаток кровообращения, чтобы быть способным обдумывать последствия. Леви бездумно кивает, и кивает ещё раз, когда Ханджи говорит внезапно: «Блин, хочется поп-тартс». Он едва в состоянии вспомнить, что это вообще такое. Леви кивает в третий раз, чувствуя слишком большое родство с качающим головой болванчиком с приборной панели, но не может остановиться, говорит:       — Я сейчас приготовлю. Не двигаясь с места. Это, должно быть, выглядит абсурдно — он может пытаться контролировать лицо, но не частое и поверхностное дыхание, будучи настолько близко к её собственному. Отлепить сейчас себя от Ханджи ощущается сложнее, чем принять решение отпилить лапу Безлуннице ради спасения от заражения крови, и Леви ужасно хочется, чтобы Ханджи его оттолкнула, сделав всё за него. И в первую очередь — потому что она до сих пор этого не делает. Подобное нарушение личных границ должно раздражать любого, если к другому не тянет настолько сильно. Леви тянет, будто на привязи, но он давно принял себя как безнадёжного. А Ханджи же… В его состоянии он почти готов ещё и принять желаемое за действительное. Ханджи, к счастью, действует первой — поднимается, пересаживаясь на колени, предварительно качнувшись в его сторону так резко и близко, что Леви едва не падает назад, от неожиданности, на задницу, зато приходит в себя быстрее, чем… чем ему, на самом деле, хотелось бы. Может, она только что предотвратила распад их долго выстраиваемой дружбы, может, даже сделала это нарочно, прочитав всё, о чём кричали его глаза, но Леви устал и, в первую очередь, запутался, за день испытав слишком многое, опасно похожее на взаимность с её стороны. Или, хотя бы, интерес. Или — бурная фантазия, всё-таки, у него, но утопающие слишком падки на самый крошечный шанс, стоит лишь позволить им за него зацепиться. Леви бредёт на кухню в полубредовом трансе. Попытка вспомнить и осознать поведение Ханджи за весь сегодняшний день эквивалентна неудачному выстрелу в лицо из ружья в вылизанном одиночеством сарае по уровню истязания — наивная мысль «она делает всё слишком» тут же убивается справедливым «Ханджи всегда всё делает слишком», хотя и не особо уверенным, оставляя первую бесплодно гнить в глубоких залежах дурного сознания. Ещё более глупая «сегодня она ведёт себя больше, чем подруга» стреляется унизительными сразу по обоим височкам: во-первых, откуда ему знать, как ведут себя близкие подруги, — опять же, у него кроме Ханджи за всю жизнь была только Изабель, которую он не видел за пределами чата трансляции и дискорда, во-вторых — простодушная, сонная, испуганная кошмаром Ханджи сдуру решила ему довериться со всей своей открытостью, тактильностью и неизрасходованной нежностью, пока он, в край потерявший собственную совесть, имеет наглость с такими мыслями смотреть ей в глаза, бесстыдно продолжая жадничать. И эти, к сожалению, тоже не летальные: принять три выстрела в лицо и выжить — звучит по-идиотски безумно, но именно это и происходит. Леви думает, что быть безнадёжно влюблённым было куда проще и безобиднее, чем имеющим паскудную надежду, и не сразу замечает, что шоколадная начинка от печенья перепачкала и его пальцы, и ладони, и обжигает сродни раскалённому до предела дерьму, даже будучи абсолютно холодной, рождая тревогу, отзывающуюся тошнотой. «Так тебе и надо, — думает он, механически погружая руки под ледяную воду, — Ханджи было бы ужасно больно, узнай она, о чём ты всё это время думал», — но вытравить свои мысли так же, как смыть шоколад, невозможно никакой силой воли. «Если бы ты меньше думал, у других было бы куда меньше проблем», и когда-нибудь это приведёт к несчастью. Леви трёт тыльные стороны ладони до покраснения совсем недавно зажившей шелушившейся кожи, пока не набирает в них воду, следом погружая уже лицо, с мыслью «какого хера я вообще творю». Это отрезвляет не хуже щелчка тостера — Леви в последний раз умывается, получая вместо мнимого облегчения очередное опустошение, и раскладывает печенье на тарелке, радуясь, что Ханджи хотя бы осталась в комнате, не последовав на кухню за ним. Когда он возвращается, Ханджи уже сидит за столом, переодевшаяся и в чёрную футболку с Сатору, и в джоггеры с Сатору, сверху накинув длинный шерстяной кардиган почти до пола, и Леви едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. Леви надеется, что Ханджи — в случае чего — помнит, что джоггеры в сделку не входили, но разумнее надеяться, что подобных с Тоджи у неё попросту нет. На кровати действительно лежит только ещё одна футболка из «комплекта», но в компании с серым зип-худи — таким же, как его собственный, только с замком. Его вопросительный изгиб брови Ханджи комментирует очень просто: нет смысла надевать футболку, если её не будет видно, а без толстовки он замерзнет, и с этим нет смысла спорить, а потом говорит, что ей надо встретить курьера, спешно доедая поп-тартс, сразу отказываясь от его встречного предложения спуститься вместо неё или вместе с ней.       — А почему ты, — растеряно спрашивает она, натягивая пуховик, а Леви заставляет её ещё и нормально обуться, — себе не сделал печенье?       — Не хочу портить аппетит перед основным блюдом. Ханджи обещает, что мигом вернётся, и сокрушается, потому что осталось катастрофически мало времени. «Спасибо, что напомнила» Леви, в очередной раз, молча проглатывает, стараясь отвлечься наблюдением за крысами, обнявшимися в плотный неразборчивый комок, прежде чем идёт обратно в комнату переодеться. Футболка непривычно болтается, зато в худи скрывается совершенно неожиданный бонус — Ханджи, видимо, не так давно сама носила его, и помимо обычных духов, Леви окутывает яркий запах и кокосового шампуня, и кокосового геля для душа, которые плохо сохраняются на теле, и Леви воровато вздыхает его, разок утыкаясь носом в воротник. Ханджи нет дольше ожидаемого — Леви не успевает ни начать выдумывать катастрофические сценарии с её участием, ни несколько придурошных действий, которые ему надо сделать, чтобы мысли не оказались материальными, — разве что успевает слегка потрясти головой, надеясь профилактически выкинуть их оттуда нахуй, — только потому что где-то между вторым и первым слышит, как открывается входная дверь. «Это что ещё за поебень», — думает, когда выходит из комнаты, изо всех сил стискивая челюсть, чтобы не вырвалось вслух. Помимо еды и растерянной Ханджи, в гостиной, к сожалению, находится ещё и Эрвин — галантно снимает с Ханджи пуховик, опережая её собственные попытки скинуть его с плеч, а после — своё длинное пальто свободного кроя. Леви давит в себе ещё и презрительный смешок — Эрвин действительно в синих джинсах и чёрной водолазке, и выглядит, будто подбирал их фасоны как минимум вечность, только сверху на нём ещё и небрежно распахнутый пиджак до середины бедра, выглядящий так потёрто и состарено, как могут выглядеть только искусственно состаренные и потёртые пиджаки баксов за сто сорок. Если не за двести.       — Привет Леви, рад тебя видеть, — говорит Эрвин, гадливо улыбаясь, и садится на его место на диване. — Мы так давно не виделись, решил заехать чуть раньше. «Да пошёл ты к чёртовой матери», — думает Леви, отвечая Эрвину сдержанным кивком, садится на дальнюю от него сторону дивана, стараясь дышать как можно ровнее, пока Ханджи торопливо достаёт из пакетов коробки.       — Мы как раз собирались поесть, — говорит она, садясь на стул напротив, — будешь? У Леви аппетит испортился на столько, что даже мысль дотронуться до еды заставляет поёжиться. Эрвин просто отказывается вежливо, завязывая совершенно невыносимую светскую беседу, которую Леви слушает вполуха. Что-то про учёбу, проект, дела Нанабы, открыли ли общую кухню на первом этаже, да, блять, давай сразу перейдём к погоде. Ощущается скорее как неловкая неожиданная встреча с родителями друга, чем с самим другом, Леви хотя бы надеется, что Эрвин не спросит, как там у него с девчонками дела. Эрвин не спрашивает. Зато спрашивает про видео — говорит, что посмотрел немного запись одного из последних стримов с той самой игрой про Алису, и очень оценил постмодернистскую деконструкцию знакомых сюжетов вкупе с деконструкцией жанра. Говорит, что так необычно, что в хорроре девочка выступает не главным злом, а жертвой, и что вместо привычного хоррора нас встречает сюрреализм. Закидывает ногу на ногу. Леви не уверен, что Эрвин действительно хоть что-то смотрел. «Оттого, что ты засунул в жопу перо, — говорил Тайлер Дерден, — ты еще не стал павлином», — вспоминает Леви. Пятое правило «Проекта Разгром»: Тайлер всегда прав.