...kills the thing he loves

Однажды мама возила его посмотреть на снег. В пригороде Хьюстона, где они жили, он так ни разу и не выпал за те недолгие года, зато много снега было в «Балто» — его любимом мультике, который он посмотрел к тому времени тысячу раз. Снег казался не настоящим природным явлением, а художественным вымыслом, который Леви даже не мог представить в своей голове, отказываясь верить в реальность Аляски, что не мешало ему быть завороженным — как нечто настолько красивое может быть причиной трагедий и катастроф. Как где-то совсем рядом с ним, на одной планете, могут существовать целые штаты и страны, покрытые холодными перьями, упавшими прямо с неба, словно те самые ангелы, «которых мы слышим на высоте», — про которых поют в приходском доме, куда он ходил в воскресную школу по выходным, — сбросили их со своих полинявших крыльев. Тогда он ещё не знал, что ангелам и богу нет никакого дела до человечества. Мама как-то смогла уговорить Кенни приехать сначала к ним из Денвера, а потом везти их три часа до Далласа, когда по предположениям синоптиков там должен был быть снегопад Никакого снегопада, конечно, там не было — тогда Леви узнал что не всё, что говорят взрослые, является правдой, — но тонкий-тонкий, полупрозрачный слой снега — который он потрогал прямо с асфальта, — с множеством натоптанных следов, и даже лёгкий, словно сахарная пудра, белоснежный парик на ярко-зелёных кустах, и даже одна единственная длинная-длинная сосулька на одном из зданий — произвели на него неизгладимое впечатление. Одно из его любимых детских воспоминаний — гигантская статуя глаза на зелёной лужайке, присыпанной снегом, на Мейн-стрит, и Кенни, который принёс им с мамой по тако, а потом отвёл его в фудтрак и купил мороженное. На следующий год в Хьюстоне впервые в его жизни выпал снег, но снег больше не приносил никакого удовольствия. Ещё через год Кенни всё же не вытерпел жизни в Хьюстоне, из которого когда-то сбежал, и переехал вместе с ним обратно в Денвер. Теперь Леви может смотреть на снег каждую зиму, но лучше б никогда его больше не видел. И сегодняшний день — не исключение. Леви усиленно трёт сонные глаза и первым вываливается из машины, когда Маз Эрвина тормозит на парковке, за углом кинотеатра, тут же ёжась от холода, разморенный после подогрева сидений и тёплого воздуха из кондиционера. Рядом снуют одиночки, компании и парочки — по вечерам на Бродвее омерзительно многолюдно, «хоть бы внутри никого не было», — думает Леви, краем глаза замечает, как Эрвин учтиво открывает Ханджи заднюю дверь автомобиля. Он не догадался. Сожалениями сыт не будешь, но больше ничего не предусмотрено — в рационе — как обычно — букет из тоски и разочарования, долежавший до состояния плохопереваренной овсянки на безлактозном, комплименты повару передавать не надо. От голода уже начинает тошнить — будет забавно, если он испортит всем вечер урчащими звуками из желудка, но, зато, справедливо, — в конце концов, ему вечер испортил Фасбиндер. Леви даже не хочет винить в этот раз Эрвина. «Неужели, оно эволюционирует», — ядовито думает он, прикрывая глаза на секунду от нестерпимости собственного существования. Эрвин, конечно, мог ему и наврать, но Леви уже слышал имя Мари — Мари подруга Ханджи, которая тоже учится где-то на кинопроизводстве, и достаточно просто сложить два и два, хотя бы в этот раз не додумываясь до пятёрки. Теперь понятно, как они с ней познакомились, откуда вообще у Ханджи могут быть подруги из этой индустрии. Впрочем, подруги у Ханджи могут быть откуда угодно — она просто случайно находит людей и делает их своими друзьями, не то чтобы спрашивая у тех разрешение на это. Например, так же, как другие заводят себе щенков, Ханджи завела себе Леви. Где она вообще взяла Эрвина? И кто убил Лору Палмер? Он обещал не досматривать в одиночестве, а Ханджи обещала, что они потом вместе досмотрят, но Ханджи забыла — сейчас и он забыл половину из той половины, которую кое-как понял.       — Как же тут красиво, — практически скулит Ханджи, становясь между ним и Эрвином. — Даже можно простить долбанный холод. Мелкие снежные хлопья, кружась, оседают на её волосах и плечах. Они идут по тёмной узкой улице, освещённой только жёлтыми огоньками, бирюзовым неоном от вывески кинотеатра и светом светофора, и под всеми этими оттенками кожа Ханджи почти светится изнутри. Леви ненавидит зиму, но сейчас не смог бы не согласиться: красиво, красиво, красиво — пусть и говорят они совершенно о разном.       — Я бы с этим поспорил, — обречённо выдыхает Эрвин, поднимая взгляд куда-то в тёмное небо. — Я замучился чинить трубы в доме, честно говоря. В Бостоне было холоднее, но они никогда не замерзали. Леви изо всех сил пытается заставить себя промолчать — может даже, обратиться к привычному злорадству и поднять себе настроение, но выходит ровно наоборот: все его предыдущие чувства по отношению к Эрвину оседают тягучей виной, хоть Эрвин не имеет о них ни малейшего понятия. Что такого, он в конце концов сделал — тихая ненависть и молчаливые проклятия ещё никому не приносили вреда, но тут же всплывшее «ты думал, что с мамой что-то случится» и «ты думал, что с Кенни что-то случится» и «ты никак это не предотвратил» скручивают кишки плотным жгутом — хочется вытащить их из себя и на них же повеситься. Эрвин ему даже не нравится. У Эрвина есть доступ к гуглу. У Эрвина наверняка полно друзей. «Ты никак это не предотвратил».       — Стоит познакомить молодого трастафарианца с законами физики? — вежливо интересуется Леви. — Оставляй краны капать на ночь, открывай дверцы шкафчиков под раковинами. Можешь поискать на Амазоне какую-нибудь утепляющую херню для труб, но не ебу насколько хорошо это работает. Мы никогда таким не пользовались.       — Знаменитое денверское гостеприимство, — беззлобно смеётся Эврин, качая головой. Ханджи закатывает глаза, но даже не пихает Леви в бок локтём. — Всё равно спасибо за советы. Эрвин кидает на него очередной анализирующий взгляд, и у Леви перебивается дыхание — то, что ему не понравится следующий вопрос очевиднее, чем физические свойства воды, но Эрвина это не останавливает, а Ханджи не чувствует необходимость начать совершенно любое другое обсуждение, так же внимательно смотря в рот Эрвину, пока тот этот вопрос обдумывает. Леви почти сам готов сказать что-то вроде: «Вау, снег такой мокрый и холодный, давайте поговорим про это», но вновь всплывшее в голове «слушай, не перебивая, когда с тобой разговаривают взрослые» примораживает каждое слово к внутренним стенкам глотки сильнее, чем вода в трубах у Эрвина. Он продолжает молчать, надеясь, что просто накручивает себя неоправданными страхами, продолжает молчать и ждать, как головы ждут встреч с гильотиной.       — Впервые слышу, как ты говоришь что-то о себе, — наконец заключает Эрвин с довольной интонацией, пока Леви пытается понять о чём он, чёрт возьми, говорит. — Ты живёшь с семьёй? — И тут же печально добавляет: — Мне их ужасно не хватает. Я даже иногда жалею, что просто не поступил на историю в Бостоне. «Ты имел в виду к папочке в Гарвард», — думает Леви, а потом: «Ты, наверное, дьявол». Неожиданно встретить человека, обладающего навыками деликатности хуже, чем его собственные, но вот он Эрвин. От всего, что он на самом деле хотел бы ответить, его удерживает почти паническое выражение лица Ханджи, но неаккуратный судорожный выдох он всё же не сдерживает. Она, скорее всего, прекрасно помнит, как в один момент он практически пропал на несколько месяцев, очень лениво и односторонне отвечал на сообщения один раз в пару дней, выпадая из течения времени, безостановочно спамил не вписывающимися в тематику канала роликами по SOMA и второму сайленту, вместо обзоров рассуждая о смерти и природе сознания, полностью игнорируя все комментарии под ними, не запускал стримы, не реагировал на тэги в Discord. Леви хорош в оставлении психологических травм. Наверное, она думает, что ему до сих пор невыносимо больно, — на самом деле, он в невыносимой ярости. Леви бросает сухое: «Я живу один», и Эрвин не продолжает развивать эту тему, то ли тоже заметив дискомфорт Ханджи, то ли наконец использовав свои способности к анализу по делу. Они оставляют верхнюю одежду в неприятно заполненном вещами гардеробе, «хоть бы тут было сразу несколько показов», растерянно думает Леви — если ко всему прочему добавится ещё и переполненный зал, едва ли он вообще сможет сосредоточиться на фильме, вместо попыток совладать с дыханием. Не смотря на его общую неприязнь к новой волне и авторскому кино, плюсы, всё же, весьма значимые — обычно редко можно встретить толпу жаждущих синефилов, в отличие от желающих посмотреть новый фильм про супергероев. Вместо всего этого Леви бы предпочёл марафон фильмов про супергероев на кровати Ханджи.       — У нас зарезервировано три билета, — говорит Эрвин на кассе. — На имя Эрвина Смита. Леви тут же достаёт карту, игнорируя «не стоит» и «это же я всё-таки вас сюда позвал» со стороны Эрвина, напоминая, что они, вроде как, договорились понять друг друга как мужчины. Эрвин смеётся и спрашивает: «Ты, кстати, был здесь раньше?» Леви вспоминает, что они с Кенни ходили сюда на второго Дэдпула, когда ему было лет четырнадцать, потому что билеты в других кинотеатрах раскупили, но Эрвину отвечает односложное: «Не помню, вроде в детстве был». От тёплого жёлтого света в вестибюле начинает клонить в сон (а они даже не дошли до зала). Здесь всё тёплое, жёлтое и коричневое: наверху — крупные узоры на плафоне, внизу — старые винтажные ковры, за поворотом мерещится Хамфри Богарт в свои лучшие годы, и даже арки окаймлены такими же узорами в тепло-бирюзовой рамке. Мидсенчури модерн с «капелькой китча» — как все кухни Ханджи, построенные в четвёртом симс. Идею взять что-то попить он отметает сразу, когда видит ценник — вместе с чаевыми выйдет 20 долларов за стакан. Ни Эрвин, ни Ханджи — к счастью — тоже не заинтересованы в напитках (не придётся подбирать неловкое «да как-то чето не хочется мне пить, ребята»), и Эрвин даже не предлагает взять что-то ей.       — Тебе взять что-то? — говорит Леви, поддаваясь какому-то совершенно бессознательному импульсу, в голове уже оценивая, как он будет финансово восстанавливаться после подобной покупки. Ханджи, всё это время пытающая поймать своё отражение на стекле витрины попкорна и поправить волосы под добродушную улыбку работника, спешно отмахивается, качая головой:       — Не-не-не, и тебе не советую. — Леви залипает на её неуклюжие движения. — Тут ужасный чёрствый попкорн и разбавленная кола.       — Да, — говорит Эрвин, подходя к ним, и с грустью добавляет: — Очень жаль, что закрыли Chez Artiste. Это был мой любимый кинотеатр. Такая потеря для независимого кино.       — Они разрушили мои воспоминания, — сокрушается Ханджи. — Скоро вообще всё позакрывают. Сначала Esquire, потом Chez Artiste. Нет, ну я просто не понимаю… Леви молча слушает их упаднические возмущения, сдерживая себя от комментариев в духе «мир не живёт ностальгией». Это удивительно, наверное, что в горном захолустье не так прибыльно держать инди-кинотеатры, в отличие от палаток с крафтовым пивом и прокатом снаряжения. По крайней мере, они действительно удивляются, но, наверное, не стоило ждать большего — и Эрвин, и Ханджи чересчур оторваны от реальности. И это он говорит? Леви качает головой от абсурда, с нежностью глядя, как Ханджи карикатурно морщится после очередной фразы Эрвина, участливо кивает головой, в чём-то с ним снова соглашаясь, и в Леви опять поднимается что-то, от чего ужасно хочется сказать: «Не разговаривай с ним, чёрт возьми, так». Смех, да и только — Эрвин получает всё даже не желая и не прикладывая усилий, отобрав при этом у Леви причину для ненависти и смирения: он почти приспособился наслаждаться обществом Ханджи не мечтая о большем, дав ей возможность быть с кем-то счастливой, с кем-то, кто действительно заслуживает её любви и заботы, и может предложить что-то взамен. Отношения — это всегда равноценный обмен, и Леви предложить попросту нечего, его устроит смерть в одиночестве. Главное, вовремя об этом вспоминать. Они поднимаются на второй этаж, и первым в глаза бросается ещё один бар, но уже с алкоголем. Мысль напиться до скотского состояния и уснуть на все два часа соблазняет больше положенного, но он вовремя напоминает себе и про цены, и про Ханджи рядом, и про то, что слишком долго не пил, чтобы вот так не сдержаться в настолько тупой ситуации, даже если теперь он наконец может покупать алкоголь официально. Тут к антуражу добавились этнические рисунки, имитирующие наскальную живопись, объёмные настенные скульптуры, и даже плафоны выполнены в виде масок майя, изображающих каких-то богинь, и Леви какое-то время оцепенело разглядывает бесконечные гипнотизирующие узоры и разные артефакты, пока Ханджи не кладёт ему руку на плечо. Она спрашивает: «Идём?», и добавляет, что скоро уже начнётся. Беглый взгляд на стоящих рядом Ханджи и Эрвина подсказывает, что они какое-то время просто стояли в ожидании, пока он пялился на стены, подобно реднеку, впервые увидевшему что-то помимо фермы и фестиваля грязи, каким он изо всех сил всю жизнь пытается не казаться. Он отстранённо кивает, проходит вслед за ними в зал, больше напоминающий партер и сцену театра, — даже экран здесь занавешен огромным бордовым полотном. Ханджи садится по центру, а Леви справа от неё и, не сдерживаясь, говорит:       — Какие же неудобные кресла.       — Ну не ворчи, — смеётся Ханджи, вытягивая ноги. — Всего два часа, да и ты быстро привыкнешь. Как-то мы смотрели здесь один венгерский фильм с хронометражем в семь часов.       — Не напоминай, — кисло говорит Эрвин, снимая с себя пиджак. В зале действительно ужасно жарко, и Леви несколько секунд думает поступить так же, но легкий кокосовый шлейф, встречающий его при поворотах головы, перевешивает любые потенциальные неудобства. В конце концов, он постоянно мёрзнет. — Это было слишком экспериментально даже для меня.       — Ты не упаришься? — скептично спрашивает Леви у Ханджи, кутающейся в шерстяной кардиган. Та в ответ интенсивно качает головой и ещё сильнее натягивает длинные рукава, пряча в них пальцы. Фильм открывается фразой: «Мысль об убийстве часто наводит на мысли о море и моряках. После мысли о море и убийстве, приходят мысли о любви и сексуальности» ещё до названия и имени режиссёра, и в этот момент Леви наконец осознаёт, во что на самом деле ввязался. Он повторяет себе только что озвученное «всего два часа» — это и правда немного, — да и кто помешает ему по отработанной схеме всё это время смотреть в пустое пространство, находясь мыслями где угодно не здесь. У Фасбиндера явно другие планы. Фильм будто сознательно пытается раздражать его, с насмешкой глядя на потуги отключиться, подкидывая в лучшем случае противоречивые образы и фразы, постоянно возвращая в реальность: то ради гневливого «какого хуя», то, чтобы прокрутить пару воспоминаний с кричащими ему в лицо «сын шлюхи» из-за отсутствия отца соседскими детьми, то из-за непреодолимого желания неловко отвести глаза и спрятаться на чересчур откровенных сценах, хотя чересчур откровенной в этом фильме выглядит даже сцена несостоявшегося поцелуя, и — даже — сцена с дракой, а от театральности каждого кадра, как и говорила Ханджи, стираются любые границы между кино и реальностью, погружая в эту нереальность его самого. Демонстрация образа идеального маргинала, включающая все доступные человечеству табуированные темы, до блевоты удачно справляется с задачей влезть в его голову, при этом не задавая ни одного вопроса и не давая ни одного ответа, оставляя только эмоции — в самом чистом и каком-то животном опыте, которые он не хотел никогда выкапывать оттуда, где они похоронены. Единственный вопрос, который всё же возникает в его голове под затухающий наигранный смех актёров и титры: «Что я только что посмотрел и нахуй я это сделал». Леви, всё ещё плавая в каком-то состоянии дереализации, когда — как и при просмотре — всё доходит до него сквозь вату в ушах, поворачивает голову в сторону Ханджи, только сейчас вспоминая, что находится в зале, вообще-то, не в одиночестве, тут же натыкаясь на её ответный взволнованный взгляд. Кажется, что она сейчас просто расплачется, но с улыбкой и каким-то восторженным выражении на лице — Леви уверен, что что-то похожее он бы обнаружил и на лице Эрвина, пока на его собственным можно лишь разглядеть разные степени страдания — от слишком жёсткого стула, от того, как его поза всё это время повторяла такую же форму, от нестерпимого желания спать, от того, насколько он в целом не впечатлён всем произошедшим; он от них бесконечно далёк. «Чуда не произошло», — язвительно критикует себя Леви, когда в маленьких зал возвращается яркий верхний свет, а к одиноко стоящему около сцены стулу подходит рыжеволосый твинк с убранными в пучок кудрями. Вместе с этим, агрессивные шрамы на лице с как будто въевшейся в кожу усмешкой даже в состоянии молчания создают настолько контрастный инородный образ, что от него трудно отвести взгляд, и хочется ловить каждое слово, которое только выйдет из его рта — словно на сцену вышла тикающая бомба.       — Привет, меня зовут Стефан, — говорит он, присаживаясь на стул, укладывая лодыжку на колено. Судя по его тону, яиц у него не меньше четырёх. — Я преподаю философию этики в Денверском университете. Мне хотелось бы начать со слов Жиля Греле об «одиночном мореплавателе» — он стремился вырвать это означающее из ритуалов и ярлыков, в которые облекает себя мир, — включая сюда и те, где море становится манящим уходом от мира, — и сделать его именем: именем самого человека, человека, освобождённого от мира, возвращённого к себе самому. Мне кажется, именно это делает Фасбиндер в этом фильме, вслед за Жаном Жене. «Он словно создан, чтобы рассказывать про него», — думает Леви, вспоминая, как Ханджи говорила про лекцию после, про которую он — скорее всего к счастью — забыл. Если бы помнил — его спасительная фраза про «всего два часа» едва ли сохранила свой терапевтический эффект. Сознавая, что совершает ошибку, Леви снова переводит взгляд на Ханджи, на этот раз планируя утопиться в каждой её черте и движении, с упоением отслеживая, как она сжимает пальцами рукав своего кардигана, желая только вложить в её ладонь свою, чтобы так же она сжимала её, а после прижать к себе изо всех сил, слушать дыхание и биение сердца, даже если после этот выпущенный с поводка цербер желаний вернётся в тёмной комнате, чтобы укусить его за лицо, после всех сегодняшних воспоминаний не оставляя на теле ни единого живого места. Ему нравится ковыряться в свежей крови, не позволяя ничему зажить. Ханджи очень невовремя оборачивается в его сторону — сначала едва-едва, скорее случайно от небрежного поворота головы, но осознав, что он совершенно целенаправленно сам смотрит на неё, поворачивается ещё раз, вопросительно наклоняя голову к плечу. «Я не Тайлер Дерден», — напоминает себе Леви, практически умоляя себя отвернуться к сцене, списать всё на случайность, но что-то совершенно бредовое нашептывает внутри «да какая разница, что она сейчас подумает». Леви думает: «Ладно, я Тайлер Дерден», откидываясь на спинку кресла, и так же вопросительно выгибает бровь, уверенно делая вид, что всё происходящее происходит именно таким образом, каким и должно происходить. Это даже работает — немного подождав хоть каких-то пояснений к неозвученному «и чего ты до меня доебался?», но не дождавшись, она всё же отворачивается обратно.       — Сам фильм в один момент задаёт вопрос: к чему это всё? Кроме репрезентации истинно человеческого одиночества. Я хочу, чтобы вы спросили это у себя, потому что здесь нет как такового первого уровня прочтения, доступного нарративной терминологии — весь фильм осуществляется в исключительно аллегорическом пространстве, и только вы способны найти в себе же ответ на заданный вопрос, — продолжает говорить Стефан размеренным монотонным голосом. — Единственное, с чем мы не можем поспорить — с совершением убийства. Весь фильм — одна большая сцена для совершения убийства, подобно тому, как в детективных романах любое описание квартиры создавалось с одной единственной целью: наличие пространства, подходящего для обнаружения трупа. Но какое убийство на самом деле было совершено в фильме? Леви честно задаёт себе все эти вопросы и абсолютно искренне не находит ни малейшего отклика, с куда большим интересом наблюдая за эмоциями Ханджи: кажется, она тоже ужасно хочет спать, то и дело пытаясь скрыть зевоту, периодически яростно потирая глаза. Стефан говорит, что единственное убийство, которое совершается в фильме — это убийство закона, абстрактных идей и структур человеком, ощущающим свою инаковость как ошибку, повод для стыда и позор, доведённое до гротескных метафор, когда говорить об этом становится доступным только через зло — в противном случае, психика выберет избегание в качестве механизма защиты. Следующее, что ощущает Леви — потряхивание по плечу, а после — весёлое выражение лица Ханжи прямо перед своим.       — Могла и разбудить, — смущённо сопит Леви, лихорадочно оглядываясь по сторонам. Всё явно подошло к концу, около Стефана собирается небольшая группа людей, а остальные поднимаются со своих мест. Ханджи пожимает плечами:       — Зачем? Я бы сама с радостью поспала.       — Ты вроде очень хотела всё это послушать.       — Да, но, — говорит она, вставая и потягиваясь, — честно говоря, я не понимала и половины, из того что он говорит. Мне всё время казалось, что мы с ним смотрели разные фильмы. Леви фыркает и напоминает про «индивидуальное аллегорическое прочтение», на что Ханджи закатывает глаза, а Эрвин, подслушав, добавляет, что в этом и заключается сложность разговора о подобных фильмах — надо поставить себя на место говорящего, пытаясь увидеть то, что он видит своими глазами. Они очень быстро выходят на улицу, даже не попав в очередь в гардеробе, и когда Эрвин закуривает у входа, Ханджи всё-таки спрашивает:       — Тебе что-то понравилось в фильме?       — Жанна Моро очень красиво пела, — отвечает Леви. Ханджи явно не остаётся впечатлённой — Ханджи даже не меняется в лице, явно ожидая более адекватного ответа. Леви напрягается изо всех сил, стараясь вспомнить было ли там что-то, что его впечатлило.       — Ну, я определённо насмотрелся на мужские задницы на всю оставшуюся жизнь.       — Леви, ну я же серьёзно! — пищит Ханджи, складывая руки на груди, а после как-то расстроенно добавляет: — Неужели совсем ничего? Он тяжело вздыхает:       — Я не шутил, песня мне правда очень сильно понравилась. Each man kills the thing he loves — что-то в этом есть.       — Это, кстати, — говорит Эрвин, затягиваясь, — строчка из поэмы Оскара Уайльда. «Разумеется, ты об этом знаешь, — думает Леви. — Встретишь Будду, убей Будду».       — А ещё, — добавляет он, игнорируя комментарий Эрвина, — понравился момент, где описывалась любовь. Солдат, упав случайно ниц во время битвы, в момент, когда враг поднял меч, чтобы нанести ему смертельный удар, попросил дать ему перевернуться, дабы его возлюбленный не увидел, что он поражен в спину.       — Это, кстати, — говорит Эрвин, — строчка из Плутарха.       — Встретишь Будду, убей Будду, — говорит Леви под смех Эрвина. — На чём мы собираемся ехать по домам?       — Если вы не против, — Эрвин тушит сигарету и выбрасывает её в мусорку, — я бы развёз вас по домам. Ханджи говорит: «Я на это надеялась» одновременно с ним, что вызывает у Эрвина ещё один приступ смеха, а Леви просит сначала завести домой её.