...принимает всё близко к сердцу

Леви готов поклясться, что вечер кончится кровопролитием: ещё минут десять, и он перегрызёт себе вены, лишь бы не слышать больше Эрвина и не видеть его морды, хотя кажется, что она уже успела отпечататься на сетчатке глаз, и теперь будет преследовать его в загробной жизни и мерещиться в кошмарных снах. Ханджи сидит напротив и слишком увлечённо слушает, как Эрвин, с видом, будто весь мир он него зависит, рассказывает про курс по ужасам в западной культуре и кинематографе, на который записался в прошлом месяце, и это как вскрыть тысячу банок с червями в запертой комнате. Леви сидит, подпирая ладонью щёку и прижавшись к подлокотнику, пока Эрвин говорит, что «Крик» — это лучшая хоррор-франшиза, потому что сохраняя полифонию с предыдущими слэшерами, не боится деконструировать их правила, при этом играя с условностью искусства и жанра, и каждое его слово отдаётся брюшной коликой. Эрвин всегда лучший во всём, но Леви не может понять, зачем ему понадобилось стать лучшим и в этом — Леви может только сдирать зубами по-маленькому кусочку кожу с сухих губ и, прикладывая усилия, не морщиться, когда Эрвин начинает говорить про феномен макдональдизации в индустрии развлечений. Ему даже тоже хочется согласиться и высказать своё мнение, но до своего мнения Леви допёр самостоятельно и интуитивно, а Эрвин с чересчур умным видом говорит о теории, которую ему умные люди рассказали на курсе, словами, у половины которых Леви не понимает значения, и всё что Леви может сказать на этом фоне будет звучать наивно, глупо и ущербно — даже простое «вообще-то, мне тоже нравится «Крик», заставит его смущённо отвести глаза куда-то в сторону пола. Скорее всего, любая его попытка закончится одним единственным образом: Эрвин прищурит глаза, пару секунд подумает, а потом скажет: «Ах, ты имел в виду вот это?», и добавит ещё один непонятный термин, а потом: «Кстати!» — и добавит ещё с десяток подобных размышлений, закончив всё ретроспективным анализом, а Ханджи покивает и скажет: «Точно!», а потом, может, ещё и: «Ты такой умный, Эрвин», смотря на него до пизды восторженно-возбуждёнными глазами, и Леви надеется, что Ирэн Адлер ошибалась, говоря, что мозги — это новая сексуальность, и Ханджи хотя бы при нём не выпалит Эрвину, что поимела бы его прямо на этом столе, пока он не попросит пощады минимум дважды. Он верит в её импульсивность больше, чем в здравый разум. От того, как ровно и без лишних движений он пытался всё это время сидеть, ноет спина. Леви встаёт, чтобы принести с кухни стаканы и пакет сока и, наконец, свободно вздохнуть, избавившись от Эрвина хотя бы на пару мгновений. Эту мысль его мозг гонял по кругу последние минут десять, но от идеи оставить их вдвоём один на один становится по-настоящему тошно: он не знает, о чём они говорят наедине, и не хочет давать им на это возможность, наивно надеясь, что в случае чего сможет хоть как-то помешать развитию их отношений. Когда Леви слышит, как за спиной раздаются уверенные шаги, то едва сдерживает желание с разворота впечатать стакан в его лицо. Если драка неизбежна — надо бить первым, но если бить первым, драка всегда неизбежна, поэтому Леви лишь сильнее сжимает пальцами стекло и медленно поворачивает голову — так, чтобы Эрвин не заметил в нём изменений, этот навык им отточен до совершенства.       — Ну и какого хера ты подкрадываешься? Эрвин улыбается. Неопределённо пожимает плечами и проходит к острову, присаживаясь на стул.       — Мы могли бы поговорить? — спрашивает он, приподнимая бровь. — Не против? Смотрит своими широко распахнутыми и до невозможности ясными глазами прямо в его. С такими глазами обычно признаются в любви, но Леви уверен — Эрвин бы с такими развязывал войны. На самом деле, он пиздец как против, и единственное — из социально приемлемого — чего бы Леви хотелось — это послать его далеко и надолго, но он только молча кивает, сдерживая все свои потаённые желания. Леви врёт себе, что делает это ради Ханджи — чтобы не ставить её в неловкую ситуацию, чтобы ей не приходилось выбирать между ними и как-то контролировать себя, одёргивая от упоминания одного в разговоре со вторым. Он называет их динамику исключительно-нейтральной тактичностью и любезностью, если за тактичность и любезность считать, что Леви так ни разу и не послал его в открытую нахуй. На самом деле, он пиздец как боится, что Ханджи выберет не его, даже мысли, если быть честным, не допускает, что может быть иначе, и это единственный страх, в котором он действительно готов признаться, даже под язвительные смешки Кенни. Эрвин продолжает молчать, не меняясь в лице, будто не просто изучает его, а сканирует, вглядываясь во внутренности, выискивает самые сокровенные секреты где-то среди его кишок. Леви сдерживает себя ровно три секунды, прежде чем, всё-таки не сдерживается:       — И долго мне ждать, пока у тебя кончится словесный запор?       — Не слишком культурно, — отвечает Эрвин, показательно хмуря лицо. «Да пошёл ты», — думает Леви, сжимает челюсть так сильно, что на мгновение в голове проскальзывает абсурдная паническая мысль, что он так сломает какой-нибудь зуб, и что смог бы перекусить лезвие клинка, если бы Эрвин приставил его ему к горлу, но быстро тухнет под очередным приливом слепой ярости, когда Эрвин до кучи разочарованно качает головой. Леви полностью разворачивается к нему и на всякий случай отпускает стакан — пацифистская Ханджи не простит ему агрессию в сторону Эрвина, даже если он будет под аффектом, — вместо этого вцепляясь пальцами в кухонную тумбу для надёжности.       — Проще базар, командир, — говорит Леви, холодно улыбаясь, — что-то я не помню момента, когда припёрся к тебе с требованием поговорить. Ошарашенное лицо Эрвина стоит многого. На секунду его даже оглушает каким-то садистским облегчением, исчезающим вместе с возникшем в памяти образом Кенни, что возвращает снова и ярость, и омерзение, выгравированное на костях фразой «я никогда не буду как он», и ощущение, будто он снова беззащитный ребёнок, который не может найти в себе сил подчиниться, когда говорят: «Смотри мне в глаза, если я с тобой разговариваю, крысёныш». Последнее он душит, как смертельно-ядовитую змею, и поднимает взгляд обратно на Эрвина. Тот продолжает так же внимательно его изучать, и «Какого хуя ты так на меня смотришь?» Леви сказать не успевает — Эрвин, наконец-то, открывает рот:       — Слушай, не знаю, что я такого тебе сделал, мне жаль, если я тебя чем-то обидел…       — Зачем ты говоришь мне это? — перебивает Леви. — Ночью подрочишь на свою вежливость? Помогает уснуть? Может, мне тогда тоже попробовать?       — С тобой и правда трудно. — Эрвин тяжело вздыхает. — Мне кажется, мы не с того начали. Леви на это хмыкает. Это он и без него знает — даже успокаивает, что он не строит на его счёт каких-то иллюзий.       — Довольно проницательно. Знаешь, обычно у людей не встаёт, когда им показывают как надо жить, обычно они злятся. Подумай об этом на досуге.       — Мне правда жаль, если у тебя сложилось такое впечатление, — говорит Эрвин, и всё же утомлённо прикрывает глаза. Леви засчитывает это за маленькую победу. — У меня к тебе есть просьба. Скорее даже предложение. «О нет», — думает Леви. Миллион раз прослушанное «Я хочу сделать тебя своим воином, Леви. Ты интересный парень и пришёлся мне по душе. Теперь ты принадлежишь мне» он слышит голосом Гриффита, как наяву, хотя губы Эрвина не двигаются. Ведомый любопытством и желанием узнать, насколько сильно совпадут их слова, Леви говорит:       — Удиви меня. Вместо этого удивляется, кажется, Эрвин, ожидающий — видимо — очередного сопротивления. Леви прислоняется к тумбе и складывает руки на груди, стараясь перестать раздражаться, — манера вести диалог (а не монолог, когда его невозможно заткнуть) у Эрвина изнурительная донельзя: перед каждой своей репликой он задумывается, будто от его решения зависит, как минимум, судьба вселенной, скорее всего, Эрвин не смог бы сказать, как часто он срёт, не обдумав все варианты ответа.       — Я сейчас снимаю одну короткометражку, — говорит Эрвин, хрустя костяшками. — Хочу, чтобы ты был помощником сценариста. Ему, должно быть, послышалось. Леви сильнее вцепляется пальцами в бицепс, спрашивает: «Чего?», а когда Эрвин непонимающе вздёргивает брови ко лбу, добавляет:       — Это твой новый способ поиздеваться?       — Я даже предположить не могу, как ты пришёл к подобному выводу, — отвечает Эрвин, складывая локти на остров. Леви не успевает в красках расписать течение своей мысли — Эрвин сразу же продолжает, сделав перед этим пару глубоких вздохов: — Я не знаю, как к тебе подступиться, Леви. Ты правда кажешься мне очень интересным человеком, но это правда не ещё одна попытка сблизиться, а искреннее деловое предложение. Ты нужен мне в качестве эксперта. Леви срывается с места быстрее, чем успевает обдумать всё сказанное Эрвином, доходит до острова, дёргая на себя стул, проехавшийся по паркету визгливым скрежетом, чтобы вместо этого не дёрнуть Эрвина за грудки, припечатывая в стену. Напоминает себе быть спокойнее, посчитать, в конце концов, в уме до трёх и обратно, и, садясь напротив, спрашивает: «Какого, нахрен, эксперта?» Все остальные предложения Леви не хочет даже пытаться анализировать, не особо желая думать, какую игру Эрвин затеял.       — Это должна быть короткометражка в сеттинге японского фолк-хоррора, — говорит Эрвин. — Я смотрел много твоих обзоров на подобные игры и несколько стримов, мне кажется, ты очень точно понимаешь специфику японской культуры ужасов и мифологии. Все американские ремейки сильно выделяются на их фоне, даже при полностью заимствованном сценарии, а я никак не могу уловить в чём тут причина. И, разумеется, — добавляет он, не давая себя перебить, — это не забесплатно. У нас есть очень хороший бюджет на команду.       — Потому что в Японии совершенно другое отношение к смерти, — на автомате говорит Леви и морщится от досады, замечая на себе заинтересованный взгляд. — У меня нет никаких знаний, Эрвин. Я просто говорю о том, что вижу сам, и это скорее всего полная брехня для того контекста, который тебе нужен. Найди кого-то поспособнее.       — Если ты поддашься своим страхам, — внезапно говорит он, и Леви язвительно продолжает за него:       — То стану одним из тех, кто стал булыжником в моей дороге? Эрвин снова замолкает, окидывая его внимательным взглядом, и Леви всё же интересуется, не связано ли это с тем, что Эрвин забывает, как он выглядит.       — Нет, — смеётся он, — не связано. Просто не ожидал от тебя такого ответа. Скорее думал, что ты попытаешься воткнуть в меня столовый нож. Интересная мысль, кстати. Ну, про булыжники.       — Это не моя, — говорит Леви, — и она даже не к месту. Впрочем, не сомневался, что она тебе понравится. Надеюсь, мы закончили. Он встаёт и возвращается за стаканами, и когда достаёт из шкафчика третий, до него резко доходит смысл сказанного Эрвином предложения. Его внутренности сначала замирают, а потом сердце мечется в каком-то бешенном ритме, и, поворачиваясь обратно к Эрвину, Леви ожидает, что вскипевшая ярость окончательно снесёт ему тормоза, но Эрвин сидит, печально подпирая голову ладонью, и отрешённо смотрит в окно. Это выглядит настолько же жалко, насколько абсурдно — будто ребёнку, родившемуся с серебряной ложкой в заднице, не купили очередную игрушку, но у Леви есть слабость к детям, и сейчас она играет не в его пользу. Гнев на милость он, конечно, не меняет, поэтому достаточно вежливо спрашивает:       — Схерали ты вообще решил, что я чего-то боюсь?       — Мне показалось, что ты в ужасе, — отвечает Эрвин, и это до такой степени сбивает с толку, что Леви даже не успевает понять, как ему реагировать, прежде чем Эрвин, вставая из-за острова, говорит: — Всё же я надеюсь, ты ещё раз обдумаешь моё предложение. Есть люди, которые способны мыслить и анализировать, опираясь только на собственные наблюдения, и я считаю, ты как раз такой человек.       — В следующий раз, открывай рот пошире, — говорит Леви. Он не сомневался, что Эрвин не побрезгует любыми способами лизания зада, от которых других людей останавливает совесть, чтобы добиться чужого расположение, но выслушивать это становится невыносимо. Окинув ещё раз взглядом его разъедаемую грустью фигуру, Леви, всё-таки, сдаётся, и выдавливает из себя самое доброжелательное, на что только способен: — Просто сними американское осмысление, это не так плохо. В конце концов ты не японец.       — Он не должен быть таким, — безучастно бросает Эрвин, забирая из холодильника пакет апельсинового сока. «Здесь что-то не так», — думает про себя Леви, а вслух говорит:       — Ты не договариваешь. Мгновенно об этом жалея. Эрвин замирает, а после так на него смотрит, будто готов вывернуть душу наружу и бросить к его ногам немедленно. Леви надеется, что ему просто мерещится, в конце концов, как можно вообще определить чьи-то намерения по взгляду, если это не намерение разбить лицо в моменте перед ударом, но горькая улыбка, обречённый выдох и то, как Эрвин сразу отводит глаза, вынуждает его невольно сглотнуть. Эрвин говорит:       — Просто ей нравятся азиатские хорроры. И Леви в этот момент готов броситься на него озверелым псом.       — Я хотел посвятить этот фильм ей, — продолжает он говорить, отвернувшись к окну. — Поэтому он должен быть идеальным, я думаю, ты можешь меня понять, как мужчина. — Эрвин оборачивается через плечо, кидая на него многозначительный взгляд, пока Леви пытается вспомнить, как должно функционировать тело. — Это сценарий про мужчину, который готов отпустить любимую к другому, потому что не верит, что она сможет стать счастливый с ним, из-за его образа жизни. Но я не знаю, как его адаптировать.       — Я подумаю, — хрипло, тихо и едва слышно наконец отвечает Леви, тут же откашливаясь, и сразу идёт в сторону выхода с кухни, чуть не забыв про стаканы. Эрвин удивлённо кричит ему в спину сначала: «Ты серьёзно?», а потом: «Только не рассказывай, пожалуйста, Ханджи», от чего Леви приходиться напрячься всеми мышцами, чтобы не развалиться на месте. Абсолютно одеревеневший, подобно марионетке Джеппетто, он механически ставит стаканы на столик в гостиной, механически отвечает Ханджи, что сейчас вернётся, механически доходит до ванной и механически чуть не ударяет кулаком в собственное отражение, к счастью, вовремя вспомнив, что это не его зеркало, к тому же, в съёмной квартире, ему лучше дотерпеть до своего собственного. Это всё ощущается слишком и не поддаётся пониманию — как оргия всех человеческих эмоций одновременно, по интенсивности сравнимая с проведённой по оголённым нервам наждачкой: в голове ни единой связной — или вообще хоть какой-то — мысли, только тупое желание что-то разбить, используя в качестве орудия себя, разбить себя, в целом, тоже приемлемая история. Эрвин такая сука. Тупая, манипулятивная сука, и самое обидное и жалкое, что Леви вообще не понял, что тот имел в виду. От Эрвина несло таким безнадёжным отчаянием, что Леви словно посмотрел в лицо своему доппельгангеру, он обязан быть искренним, каким бы хорошим не был актёром Эрвин, это — за гранью любых человеческих талантов. В конце концов, тогда и его реакция становится понятной — всё же, именно доппельгангеры вызывают явление спонтанного самовозгорания. И это не имеет никакого смысла — если Эрвин правда влюблён в Ханджи, у него нет никаких препятствий. «Эрвин не может всерьёз считать препятствием меня», — думает Леви, раздражённо включая ледяную воду на максимум, ополаскивая лицо. Но тогда становится понятен намёк — поставь себя, Леви, на место лирического героя и осознай горькую правду: ты не тот, кто ей нужен, съеби, по-хорошему, пожалуйста. И это тоже не имеет никакого смысла — посвящать Ханджи подобный фильм не стал бы даже умалишённый, разве что Эрвин не решил вбухать уйму денег для липовых съёмок короткометражки. То, что Эрвин сделал с его мозгами, стесняются делать с законодательной системой адвокаты политиков в делах об инсайдерской торговле. Леви дёргает на себя дверь, не глядя выходит из ванной, чуть не врезается в Ханджи, маячившую в коридоре.       — Проходи, — говорит, отходя от проёма в сторону гостиной, но она внезапно перехватывает его за локоть.       — Нет, постой, — Ханджи тянет его за собой, дальше по коридору, — я к тебе. Это совершенно неподходящее время. Она не звучит как «мне нужно с тобой серьёзно поговорить», чтобы у внутренностей действительно был мотив вывалиться наружу, но они всё равно высказывают подобное желание безо всякого мотива. Сопротивляться, однако, сложнее, потому что у Леви на это мотива тоже никакого — только искреннее желание. Они с его внутренностями в этом сильно похожи. Леви бесцветно спрашивает: «Что?», надеясь, что за время его отсутствия Ханджи пересмотрела все свои жизненные убеждения или хотя бы превратилась в другого человека, которому не плевать на его даже самые маленькие попытки показывать свой дерьмовый характер, но Ханджи — ожидаемо — никак не реагирует: проглатывает его показное недовольство без комментариев.       — С тобой всё в порядке?       — Кажется, мы это уже проходили, — раздражённо бросает Леви, разглядывая дверь в комнату за её плечом. Ханджи украсила её кучей задизайненных ей же CD-дисков — на каких-то куча маленьких стикеров по разным аниме (и целых два диска с Тетрадью смерти — один персональный с Элом), на каких-то не слишком умелые, но забавные надписи и рисунки, например, куча маленьких мухоморов с мультяшной лягушкой на шляпке, и закрашенный в кислотную радугу фон.       — Я просто… Прости, я… Ему как будто плеснули в лицо кипятком, вмазав поверх оглушающей пощечиной.       — Прости, — перебивает Леви. — Всё в порядке. У тебя нет причин волноваться. Ханджи не выглядит убеждённой. Она всё ещё продолжает сжимать его локоть, будто боится, что он немедленно убежит, если отпустит. Он убежит.       — Ты выглядел так, будто у тебя упало давление. Или будто сейчас упадёшь в голодный обморок, — добавляет она с осуждением.       — Просто Эрвин слишком безжалостен по отношению к моему мочевому пузырю. Теперь можем идти? Вроде как, — Леви демонстративно поднимает запястье, разглядывая воображаемые часы, — мы уже жуть как опаздываем.       — Тебе обязательно быть таким придурком? — спрашивает Ханджи, справедливо дёргая его вниз за локоть. — Я хотела сказать, что… Ну, короче, мы всё ещё можем никуда не идти, ты же понимаешь? Отправим Эрвина домой, пусть довольствуется бесплатным обедом.       — Он даже ничего не ел, — сухо отвечает Леви. Ханджи режет его по живому. Возможно, Эрвин случайно попал в точку, даже не желая оказаться правым, — если допускать мысль, что все его версии, созданные в ванной, являются полным бредом. Зачем мучить её отношениями (в идеальной гипотетической вселенной, где они могли бы быть вместе), в которых она не может выйти на улицу со своим партнёром без лишних волнений (хотя мысль можно было закончить, не добавляя последние три слова) или провести время вместе с ним и своими друзьями, не ожидать встретить его после работы без движений разлагающимся в постели, не в состоянии даже подмыться, не думать об остывающем в ванне теле, когда он не слышит уведомления на телефоне, не задыхаться от его паранойи, когда она не слышит свои собственные, и множество других «не может», которым он создаст сценарий её личного ада. Ты не тот, кто ей нужен, Леви, съеби, по-хорошему, пожалуйста. Не пытайся.       — Ты, кстати, тоже.       — Ханджи, — говорит Леви, отцепляя её руку с локтя, и нежно сжимает запястье, прежде чем отпустить. — Я же говорил. Это не проблема. Всё правда в порядке. Леви говорит это, чтобы она успокоилась, у него порыв — чтобы все вокруг стали спокойными, вдруг и его, потоком, подхватит этой волной умиротворения, и не понадобится больше прикусывать изнутри щёку, для сохранения самообладания. Пусть это и не сработает надолго, но хотя бы на ближайшее время — всё же, его любимое развлечение — пинать лежащего, если это относится к его персоне. Ханджи даже в лице не меняется, смотрит всё с тем же беспокойством, от которого щемит сердце, и становится так-так-так сильно стыдно, что от импульса упасть перед ней на колени, рассыпаясь в извинениях за необдуманное появление в её жизни, Леви останавливает только смутное понимание — она это навряд ли одобрит. Ни одной нервной клетке нет до этого дела — вина слой за слоем обволакивает изнутри его кожу, бальзамируя навечно себя в его теле, в этом, впрочем, нет ничего нового — это чувство гниёт там почти с самого рождения, насмешливая отказываясь сдохнуть. Оно срослось с ним. Леви улыбается одним уголком рта, на большее будучи неспособным, — это неуклюжий вариант «одобряющей улыбки» (по крайней мере, он надеется, что так и есть, и ему не просто кажется), и идёт обратно в гостиную, выдыхая, когда слышит осторожные шаги Ханджи у себя за спиной. По-хорошему, ему нужно просто уйти, но сейчас это будет похоже на истерику — не то чтобы он сильно переживал за свою честь, но с Ханджи достаточно на сегодня волнений.       — Нам не пора? — спрашивает он у сидящего на диване Эрвина. Тот заглядывает в телефон, торопливо поднимается, говоря: «Да, поехали». Леви наливает себе половину стакана сока и выпивает залпом, а Ханджи говорит, что пока быстро покормит крыс, но они уже могут идти одеваться. От «одеваться» желудок сжимается в маленький комочек. У Ханджи на подставке под обувь стоит целых три пары разных конверсов — белые, тёмно-бордовые и жёлтые — и ещё одни вансы, а рядом высокие сапоги на плоской подошве — Леви ни разу не видел их на Ханджи, скорее всего, это Нанабы. А вот уже её — на массивной платформе, с кремовыми длинными шнурками — валяются прямо на коврике, и к сожалению, у Леви ничего больше нет перед лицом, на что можно отвлечься, перестать чувствовать тесноту в собственной коже. Но хотя бы он уже надел парку. «Разве что Эрвин», — внезапно думает Леви. В голове очень быстро крутятся шестерёнки, и он отчаянно пинает мысль подальше из черепа, но, уже рождённая, она отказывает ему в этой милости. Безапелляционное «спроси, спроси, спроси» не терпит никаких возражений — даже здравых, например, ответ может ничего не значить и быть случайным, или — не стоит привлекать лишнее внимание, или — Эрвин просто пошлёт его нахуй, или — он сам не выдержит ответа, превратив этот вечер в ещё худшую пытку своими руками, но Леви просто не может сопротивляться — у него сводит зубы, совершенно не фигурально выражаясь. Иногда его так выкручивает от паники при взгляде на нож — вдруг он внезапно потеряет контроль и поддавшись какому-то неестественному чужеродному импульсу воткнёт его в кого-нибудь — хоть в самого себя, — полностью осознавая всё в этот момент, кроме конечностей. Если не спросит — этот вопрос выблюет сам себя из его организма.       — Как её зовут? Эрвин поворачивается к нему лицом. «Не понял», — догадывается Леви, и Эрвин в подтверждении этой догадки вопросительно мычит. Это всё усложняет, но отступать уже некуда. Подобрать слова и — тем более — сейчас озвучить их, на деле оказывается до одури сложным, особенно, под его открытым взглядом.       — Мне нужно знать, как её зовут, — говорит Леви, с каждой буквой ненавидя себя за несдержанность, — чтобы случайно не назвать так в сценарии мстительного призрака. Он ожидает увидеть что-то наподобие наглядного «что ты несёшь?» на лице Эрвина. В конце концов, оправдания и мотивации тупее и бесполезнее придумать сложно, но справедливости ради, у него было не так много времени. Эрвин однако, понимающе кивает несколько раз, произносит «конечно, ты прав, точно, точно!» «О боже, — с ужасом думает Леви, — он и правда считает, что я разбираюсь в том, что я делаю».       — Я закончила! — раздаётся сбоку приятный голос Ханджи. Леви переводит взгляд от Эрвина — по правде говоря, он уже и не хочет знать никакого ответа, надеется, что Ханджи заговорит его до потери краткосрочной памяти, — и сдерживает желание недовольно цокнуть — что можно считать достижением, — глядя, как Ханджи опять обувает именно эти сапожки на платформе. Если искать плюсы, теперь она сможет отдохнуть, если сильно устанет, уложив ему на голову подбородок. Ханджи хватает его под локоть и тащит за собой из квартиры, а пока она возится с ключами, Эрвин внезапно наклоняется к самому ухо и шепчет:       — Не называй его Мари, пожалуйста.