...ненавидит себя больше чем техно и управление по борьбе с экстремизмом

Если смотреть на мир без сантиментов — метель никогда не приносила ничего хорошего. Лёгкие хлопья снега, так и норовящие вот-вот обрушиться бесперебойным потоком на Денвер, вызывают бесконтрольный зуд по всему телу и забирают всё внимание — в третий раз Леви жалеет, что вообще распахнул шторы, в пятидесятый давит на глаза ладонями, в попытке совладать с нервозностью, и четвёртый раз перечитывает черновики сценария для Эрвина. Севшее после многочасового озвучивания ролика горло болит от каждого глотания, дополняя антураж раздражением и повышая общую оценку дня до самого высокого уровня по шкале полного дерьма, — вместо вдумчивого чтения и хоть каких-то — даже самых наивных — попыток в размышления, приходится гасить в себе желание выкинуть монитор в окно, для надёжности вылетев вслед за ним. Никакой из его вариантов не кажется приемлемым и тем более — «с этим можно попробовать поработать». По-хорошему, если следовать условиям Эрвина, идеальный сюжет в духе аутентичного японского хоррора — это одержимая местью онрё, трагически погибшая из-за решения протагониста оставить её, преследующая его за сделанный за неё выбор, пока тот не погибает вместе с ещё одной невинной жертвой, тоже ставшей онрё после смерти, запуская бесконечный круговорот мести и гибели под соусом «благими намерениями вымощена дорога в ад». Кинематографу же так не хватает ещё одной версии Ju-on. Вместо адекватных, переосмысленных и оригинальных идей, в голову лезут только отдельные сцены, отвечающие на вопрос «как это может выглядеть», но даже не пытающиеся на «нахуй это существует»; зато у него есть потрясный момент, как в караоке на протагониста нападает покрытый растаявшим воском призрак и домогается. «Почему караоке, Леви?» — «Надо». «Почему она в воске, Леви?» — «Надо». «Почему она домогается, Леви?» — «Потому что у меня в голове насрано, ну чего ты до меня доебался». Стоило бы поискать побольше референсов, повспоминать нишевые японские хорроры, послушать, в конце концов, несколько видеоэссе от умных людей для вдохновения, но, к пяти часам дня, любая попытка соображать отдаёт душком безнадёжности — даже без давящих со всех сторон раздражителей, отсутствия которых он лишён. Единственное умное решение, до которого Леви додумывается: b1ack sword 05.02.2026 17:29 @everyone покидайте классные малоизвестные инди j-horror, которые можно пройти на стриме. на днях сделаю марафон.       ┌--------- @b1ack sword @everyone покидайте кла… we_are_the_same 05.02.2026 17:33 FEAR AND HUNGER       ┌--------- @we_are_the_same FEAR AND HUN… b1ack sword 05.02.2026 17:33 она от финского разраба.       ┌--------- @b1ack sword она от финского раз… we_are_the_same 05.02.2026 17:34 и что? она полностью вдохновлена ЯПОНСКИМ берсерком       ┌--------- @we_are_the_same и что? она пол… b1ack sword 05.02.2026 17:34 мне серьёзно надо объяснять тебе разницу между j-horror и тёмным фэнтези, даже если ЯПОНСКИМ?       ┌--------- @b1ack sword мне серьёзно надо об… we_are_the_same 05.02.2026 17:37 ну ПОЖАЛУЙСТА. почему ты всегда отказываешься стримить именно её ༼ಢ_ಢ༽ Сдержать желание снести все материалы для ролика по fear and hunger, который он делает в знак благодарности за поддержку, удаётся только благодаря напоминанию, сколько времени уже было потрачено и насколько давно хоть что-то новое выходило на канале. У Леви сформировался практически идеальный иммунитет против этого парня, но если сильно доебаться — даже койот может напасть. А он всего-то человек. Леви смотрит в потолок, отсчитывая десять секунд, прежде чем снова вернуть глаза на экран.       ┌--------- @we_are_the_same ну ПОЖАЛУЙСТ… b1ack sword 05.02.2026 17:38 попробуй сам догадаться, почему я отказываюсь без монтажа стримить игру, где отрезать у противника член, хоть и пиксельный, является одной из ключевых геймплейных механик.       ┌--------- @b1ack sword попробуй сам догада… we_are_the_same 05.02.2026 17:40 чел ну мод на цензуру?       ┌--------- @we_are_the_same чел ну мод на… b1ack sword 05.02.2026 17:40 я, по-твоему, просто должен поверить, что там абсолютно всё зацензурили? и что он случайно не слетит в процессе стрима?       ┌--------- @b1ack sword я, по-твоему, прос… we_are_the_same 05.02.2026 17:42 чел у тебя жесть какие проблемы с контролем       ┌--------- @we_are_the_same чел у тебя пр… b1ack sword 05.02.2026 17:43 иди нахуй. «К черту, — думает Леви, — займусь остальным завтра». Успевает только выключить компьютер и задёрнуть шторы, как получает сообщение от Ханджи. очкастая🖤: леви (ᗒᗣᗕ) очкастая🖤: помоги (ᗒᗣᗕ) вы: что случилось? очкастая🖤: можно зайти к тебе на часик? очкастая🖤: мы с нанабой собирались вечером в клуб, но у меня занятия закончились раньше, и я не знаю что мне делать всё это время ༼ಢ_ಢ༽ вы: ок. вы: если я вдруг случайно засну, пока жду тебя, зайди через гараж. код 0912. очкастая🖤: o(^▽^)o Леви успевает и с грустью взглянуть на себя в зеркало (после чего некоторое время отжимается, чтобы создать хотя бы иллюзию «я на сушке» вместо «покормите меня пожалуйста»), и сходить в душ, и спрятать в шкаф худи Ханджи в надежде, что она про него не вспомнит, и действительно чуть не засыпает прямо на диване к моменту, когда наконец слышит звонок в дверь. Ханджи врывается в его гостиную не просто вихрем, а солнечным светом — даже создаётся впечатление, будто всё вокруг становится на пару оттенков ярче, светлее, и с непривычки хочется зажмурить глаза. Она сразу жалуется на погоду («Ну и холодрыга», — говорит, прелестно морща покрасневший нос), снимает обувь, упираясь в задник носком сапога, и небрежно оставляет их валяться на коврике, не смотря на слякоть, рядом ставя на пол рюкзак. Леви обнаруживает себя неподвижно стоящим, наблюдающим за ней, как в замедленной съёмке, или просматривающим свои воспоминания в момент перед смертью. «Ведьма», — восторженно думает он, стряхивая с себя наваждение, и забирает пуховик у неё из рук.       — Сделаешь попить что-нибудь тёплое? — Ханджи драматично падает на диван с протяжным стоном, закидывая ноги на спинку. — Ты ещё не ложился? Леви помнит, когда она впервые пришла к нему — он тогда подумал, что она хорошо смотрится на его диване. И в его гостиной. И в его доме тоже. И в принципе Ханджи хорошо смотрится везде — она вертит пространством так и эдак, меняя в нём, кажется, даже значение кислорода в воздухе: рядом с ней всегда тяжело дышать, рядом с ней — учиться заново.       — Только собирался, — говорит он, вешая пуховик в шкаф, и переставляет её сапоги на полку под обувь. Подходит к ней и опирается руками на спинку дивана. — Давай, очкастая, я в тебя верю. Что ты хочешь, чтобы я сделал?       — Твой режим это полная чушь, Леви, — недовольно ворчит Ханджи, пытаясь сдуть упавшую на лицо прядь. — Нет, не чушь… Блин… Я не могу вспомнить, как ты тогда сказал? Он тяжело вздыхает. Тянется, чтобы заправить прядь ей за ухо, проведя по ней чуть больше необходимого количества раз, болезненно прочистив горло говорит:       — Не имею понятия, о чём ты. — И, кладя локти на спинку, подпирает ладонями подбородок, не отрывая глаз. Её растрёпанные волосы символом святости складываются в бархатный ореол вокруг её лица, как у первозванного апостола — если она мессия, он предпочёл бы никогда не быть спасённым, остаться вечно-кающимся грешником в её ногах. «Или как у лесной нимфы», — думает Леви, моргнув. Неожиданно резко приподнявшись, Ханджи, опираясь на ладони, говорит, что иногда он до жути крипово на неё смотрит.       — Ну правда. — Она спускает ноги со спинки, вытягиваясь во весь рост, как ласковая кошка, начинает снимать и надевать обратно своё кольцо. — Как будто придумываешь сто способов убить меня с помощью подручных средств. Его убить она могла бы голыми руками.       — И ты прекрасно понимаешь о чём я, — продолжает она с нажимом. — Леви, ну пожалуйста!       — Лошадиный хоккей, — говорит Леви со смирением и, прикрыв глаза, опирается лбом о предплечье. Красивее её смеха только её же ямочка на щеке — Леви подглядывает прищуренным глазом сквозь щель между запястий, — пока она, отсмеявшись, не говорит, что это было так же уморительно, как и в первый раз.       — Нормальное выражение, — смущённо возмущается он, зачёсывая волосы назад. — У нас все так говорили.       — Я просто… Почему, боже… Почему именно… — говорит она, продолжая посмеиваться. — Ладно. Так ты принесёшь мне попить? Леви быстро выпрямляется.       — И что же мне тебе принести? — спрашивает он, пытаясь скрыть улыбку.       — Леви! — изумлённо ахает Ханджи, театрально прикладывая ладонь ко рту, и уверенно утверждает: — Ты знаешь, что мне принести.       — Вот и не знаю. Ханджи неодобрительно качает головой.       — Хорошо, хорошо. — Она склоняет голову, складывает руки перед ней в молитвенном жесте, и, сильно зажмурившись, говорит на одном дыхании: — Снизойди до простого смертного и сделай мне мою любимую ослиную мочу, которую в этом городе умеешь заваривать только ты. Ему ужасно хочется притянуть её к себе и поцеловать в макушку. Леви взъерошивает ей челку, прикусывая нижнюю губу, расползающуюся в широкую улыбку.       — Ну раз ты так просишь, — говорит, всё же не сдержав короткого смеха, наблюдая, как она следит за его реакцией одним приоткрытым глазом. Не зря же он, в конце концов, учился заваривать её «любимую ослиную мочу», перечитав сотни тредов на Reddit, чтобы хоть немного этим нагло не пользоваться. Леви повторяет всё до мельчайших деталей с тщательностью мастера чайных церемоний — заботливо прогревает чашку: наклоняя, медленно проворачивает её в руке, сантиметр за сантиметром, не обращая внимания на горячие капли воды, стекающие по пальцам, нагревает молоко и воду до идеального градуса, неторопливо размешивает матчу в определённую сторону и, внимательно следя за образовывающейся пенкой, контролирует скорость — то ещё сильнее сбавляя её, то ускоряясь. Добавляет мёд, существующий у него только для этих целей, и относит ей, прихватив заодно тарталетку Ризес. С первым же глотком Ханджи издаёт протяжный низкий стон, и Леви всерьёз задумывается, нет ли у него гипертонии.       — Ну почему никто не может сделать её так же, — сокрушается она и пытается разорвать упаковку — которую Леви не успевает выхватить у неё изо рта — зубами, игнорируя его возмущённое «не тащи в рот всякое дерьмо». — А тебе ведь даже за это не платят. Точно! — Она делает ещё один глоток, блаженно жмуря глаза. — Тебе нужно открыть свою чайную с матча и твоим любимым бабл ти. Это кошмарно — то, как она на него влияет. Одного намёка Ханджи, что она смогла разглядеть, с какими эмоциями — на плохо выражающем хоть что-то лице — и что он пьёт, и сердце долбит под челюстью так сильно, что давит на корень языка до тошноты. «Ты потрясающий, Леви Аккерман, — поражённо думает Леви. — Давай теперь блевани из-за того, что кто-то обратил на тебя внимание». Он делает несколько глубоких вздохов, залезая с ногами на диван спрашивает, с чего она вообще взяла это.       — Ты думаешь, я слепая? — Её глаза распахиваются в неверии, ну точно услышала какую-то несусветную чушь, наподобие лошадиного хоккея. «Ты пиздец какая слепая», — думает Леви, обнимая руками колени, и эта мысль настолько абсурдная, что он притворно кашляет, чтобы скрыть вырвавшийся смех.       — Что, кстати, у тебя с голосом? — внезапно спрашивает она, пересаживается ближе к нему, подложив под себя одну ногу. — Сначала я подумала, что он просто уставший, но он охрипший. Боже, Ханджи. Каждая капля её заботы ощущается как невыносимо медленная мастурбация. Леви укладывает голову на спинку дивана и, прикрывая глаза, жалобно говорит:       — Уставший. — И добавляет: — Охрипший. Полночи озвучивал ролик и перенапряг связки. Леви слышит, как опускается чашка на столик и скрипит кожа дивана, но не успевает подглядеть, что она делает — ощущает на плечах руки и как вверх-вниз двигаются большие пальцы, давящие на мышцы вдоль позвоночника чуть ниже шеи. Свой собственный протяжный низкий стон сдержать получается, но не резкий и шумный выдох.       — Что ты, по-твоему, делаешь? — спрашивает он постыдно хриплым голосом. Внезапная дрожь, охватившая на мгновение всё тело, отдаёт к затылку практически спазмом — будто кто-то тянет его вниз за невидимые нити, — и он бессознательно откидывает голову назад, вдобавок упираясь в её грудь. «Боже, блять, Ханджи».       — А-то сам не понимаешь, — скептично произносит Ханджи. Он, блять, вообще ничего сейчас не понимает. — Если ты полночи сидел, как обычно, в позе креветки, то со спиной у тебя всё ещё хуже, чем с голосом. Смотри, какая напряжённая!       — Нет. Не трогай, спину, — говорит Леви, пытаясь дышать как можно медленнее. Он успевает перехватить её руку, ползущую между лопаток, и предупредительно сжимает запястье. Перекладывает её ладонь на плечо, случайно стреляя себе же в колено — задевает её пальцами оголённую кожу шеи у воротника футболки и машинально вжимается ей в грудь ещё сильнее. — Там больно. Свободным спортивным штанам, уменьшающим болезненность, он давно не был так рад, но, с другой стороны, у него нет ни одного плана, как теперь встать с дивана в ближайшее время. Разве что попросить её проводить себя саму и притвориться мёртвым.       — Разве? — тянет Ханджи, но слушается — начинает массировать плечи, это хотя бы сгоняет кровь вниз не в таком стремительном темпе, и расслабляет почти до бессознательной неги: ему становится вдруг легче дышать, но одновременно с этим — и нечем. — По табуну мурашек на твоей шее я подумала об обратном.       — Ханджи, — говорит Леви, пытаясь звучать сердито, но выходит скорее обречённо — на одном выдохе и чуть громче шёпота. Она комментирует это лёгким смешком, а он перестаёт ощущать границы тела, будто оно совокупилось с воздухом и в нём разложилось на атомы — теперь не поймёшь, где кончается атмосфера и начинается кожа — горящая, особенно на лице и шее, — спасибо господу, что он хотя бы не краснеет. Отследить можно только по периодически пробегающему по ней холодку, отдающему дрожью в позвоночнике и шуму в ушах — бесперебойному эхо от сердца, в такт которого всё явственнее начинает пульсировать член, размазывающий по низу живота смазку. «Как же ты жалок», — думает Леви, находясь где-то на границе сознания, и его шумный вздох мог бы посоперничать с занюхивающими через банкноту кокаин торчками, когда около уха тихо раздаётся: «Лучше?» «Да ты, блять, зараза, издеваешься» — едва не прорывается вслух, и он чуть не впечатывается носом в её лицо, резко поворачиваясь и распахивая глаза.       — Не шепчи… на ухо… — цедит Леви, с трудом контролируя глубокое жадное дыхание, — …щекотно. Сразу осознавая свою ошибку, глядя в её загоревшиеся наивные и до безумия красивые глаза — опрометчиво было придумывать это в качестве слабости и преподносить так в открытую: щекотать её до колик было его главным оружием в любой непонятной ситуации или при острой невыносимой необходимости телесного контакта, на что ей было нечем ответить, а теперь он вложил этот клинок мести в её руки, проиграв и битву, и войну, даже если она не знает истинной причины.       — Правда? — лукаво говорит Ханджи, улыбаясь, наклоняется, опирается локтями на спинку дивана и кладёт подбородок на ладонь, пока Леви старательно пытается не представлять, как это выглядит сзади. — Щекотно, говоришь? — И двигается ближе в его сторону. К ней тянет физически и бесконтрольно — Леви с силой сжимает пальцами колено, чтобы случайно не сдвинуться с места, пока мозг утверждает, что единственная цель в его жизни — уткнуться сейчас ей между сисек, желательно обнажённых, и больше ничто не имеет значение. Он, должно быть, был психопатом, когда сравнивал её с апостолами и ангелами — Ханджи самый настоящий дьявол посланный ему за все грехи в качестве испытания. Он бы вырвал оба свои глаза и бросил от себя, но это оставит ей психологическую травму.       — Ханджи, — панически предупреждает Леви, пытаясь подобрать хоть что-то, что может её остановить, не начав при этом молить — он не уверен, что не перепутает о чём молит. — Не…       — Да ладно, шучу я! — перебивает она и выпрямляется. — А тебе лишь бы разозлиться. «Пиздец, какая, слепая», — думает Леви, смотря на неё снизу вверх. Ханджи, спаси её господь, зачёсывает его чёлку наверх и сладко тянет назад, сильнее запрокидывая голову, порождая новую волну мурашек, пробегающих по телу. Сейчас, кажется, даже прикосновения воздуха к коже ощущаются особо остро и болезненно.       — Ну о чём я говорила, — фыркает она, внимательно его рассматривая. Леви едва подавляет желание куда-то спрятаться. — Как будто сейчас убьёшь меня. «Я сейчас убью себя», — думает Леви, говоря:       — Тебе кажется, — спокойным и ровным голосом, который у него был заготовлен для скрытия раздражения на стримах, но сейчас вышел пиздец как плохо и некачественно. — У меня просто такое лицо. Она скептично поджимает губы, а после широко раскрывая глаза, резко отпускает его волосы, сбивчиво говоря:       — Прости, я правда хотела сделать тебе хоть немного лучше… — И это звучит как приговор. У Леви замирает не только тело, но даже будто сердце, вместе с кровью в жилах, в неверии, что она не просто и правда что-то заметила, но решила это ещё и озвучить. А потом она добавляет: — Если тебе неприятно, когда я… не знаю… делаю что-то, не важно что, то просто скажи прямо, я же… — Она несколько раз вздыхает и говорит на выдохе: — Я не хочу быть проблемой. «Боже, сжалься, — думает Леви, — ну это сейчас вообще не в тему». Он ловит её одёрнутую руку, собирает все мысли в кучу из последних сил, оставшихся в организме, и прижимает её ладонь к спинке дивана, щекой укладываясь поверх на тыльную сторону.       — Не говори чушь. Я никогда на тебя не злюсь. — Леви чуть поднимает голову, чтобы посмотреть ей в глаза, а потом бодает носом в ладонь и добавляет: — И ты не можешь быть проблемой.       — Не говори так, — отшучивается она, сжимая пальцами спинку. Леви может только агрессивно дышать, пытаясь не представлять, как она дотрагивается ими до его губ. — Я же поверю. Он шепчет: «Тебе бы стоило» — практически ей в кожу. Ханджи молчит несколько секунд, и Леви вдруг кажется, что вот теперь она и правда всё поняла — вообще в целом, — и сейчас так же испуганно одёрнет от него руку, назовёт извращенцем и предателем, скажет, что доверяла ему всё это время и пригрела на груди змею, что больше не хочет никогда его видеть, но вместо ожидаемой паники, боли или страха — не чувствует вообще ничего: только пустоту и всепоглощающее смирение с безграничной усталостью. Он чуть сильнее прижимается щекой к её ладони, надеясь напоследок выжечь на себе ощущение её кожи, но вместо всего ожидаемого — ещё одним касанием она невесомо проводит по виску, пытаясь откинуть с лица несколько прядей чёлки, и мысленно — он почти готов скулить.       — Скоро уже Нанаба заедет, — говорит Ханджи. — Я пойду переоденусь.       — А на чём вы обратно поедете? — спрашивает Леви, отрываясь от её ладони, выпрямляется, аккуратно отползая к углу дивана. Скептично добавляет: — Не поверю, что вы не будете бухать. Ханджи улыбается, и по этой игривой улыбке Леви понимает, что абсолютно прав.       — К нам попозже подойдёт Майк, и он же потом отвезёт домой. Сейчас вернусь, — говорит она, поднимая у двери рюкзак, и скрывается в коридоре. Леви вслушивается, дожидаясь щелчка от двери ванной, и тут же подскакивает с дивана, стремительно несясь в комнату. Старательно стирает все следы с кожи, пытается заправить член куда-то в сторону, переодевает футболку и надевает самую длинную и объёмную толстовку — которая за последние несколько лет стала ему катастрофически большая и больше похожая на мешок ткани. «Как сопляк, ей-богу», — думает, возвращаясь в гостиную, где уже сидит Ханджи, допивая матчу. Леви хмыкает, видя, что она просто переодела белую рубашку на чёрную, действительно — сильно меняет дело. С другой стороны, если бы он увидел Ханджи хоть раз в действительно «клубной» одежде — не факт, что у него выдержало бы сердце.       — Замёрз, — выпаливает он, защищаясь, и присаживается рядом с ней на подлокотник. Ханджи пожимает плечами.       — Ладно, — говорит, отправляя в рот оставшуюся половину Ризеса, а после облизывает испачканный в шоколаде палец. «Не смотри», — приказывает себе Леви, поворачивая голову в сторону стены, и закидывает ногу на ногу. — А ты не хочешь с нами? Ну, то есть, — поправляет она себя, — я знаю, что не хочешь, и что ты хочешь спать, но не спросить я не могла. Леви с трудом сглатывает, и качает головой в отказе, всё же украдкой бросая на неё настороженный взгляд, не находя, впрочем, больше ничего опасного — Ханджи, доев, просто печатает что-то в телефоне, «Наверное, — думает, — пишет Нанабе».       — Подъехала, — констатирует она и поднимается. — Проводишь? Они доходят до двери, и Ханджи, как обычно на прощание, обнимает его — к чему он сейчас не был готов, — благодаря за то, что «приютил на время». Леви, обнимая её за талию, едва успевает напрячь руки, не позволяй ей прижаться полностью к своему телу, и осторожно отпускает, отходя назад, когда понимает, что снова начинает терять контроль, желая вдохнуть её запах и прижаться уже самостоятельно, как перевозбуждённый бродячий пёс без хозяина. Просит отписать, когда она будет дома, и провожает взглядом, смотрит, как она садится в пикап, за рулём которого сидит Нанаба. Леви запрокидывает голову, стоя посреди собственной гостиной, практически не мигая смотрит в потолок несколько минут и проклинает абсолютно всё — начиная с наглого зачатия, заканчивая человеком, что отпустил её раньше с занятий. Леви думает: «К чёрту», сдёргивает с себя толстовку, кидает её на диван и идёт в ванную. И Леви совершенно отупело последние минут двадцать пялится в кафельную плитку на стене затуманенными глазами, на которой проплывают слипшиеся во что-то одно пугающее и гротескное образы, которые он заставлял себя не представлять, которые он заставлял себя представлять, все виды безымянных обнажённых тел, разных форм и размеров, касающиеся его руками, языком и губами, то ускоряясь с ним, то замедляясь — от усталости, боли и раздражения, — и он агрессивно сжимает свою руку ещё сильнее, наказывая себя за наслаждение и возбуждение, умоляет, чтобы это уже хоть как-то закончилось, шепча «извини, извини, извини», когда вся его фантазия всё равно схлопывается до одного единственного лица, которое хочется прижать к паху, на которое хочется кончить, размазать сперму по губам и скулам, протолкнуть её в рот большим пальцем, а после слизать всё с кожи дочиста в знак покаяния, всё равно не чувствуя накатывающего облегчения — только удушающая вина и стыд, вырывающаяся с каждым новым стоном, вызванным скорее болью с оттенками злости, чем истинным наслаждением, и даже когда он, уступая, соглашается на сделку с дьяволом, представляя во всех красках всё, на что способна его фантазия — от скорости, с которой в ней мог бы исчезать его член, до того, какого ебать её языком, и как звучит его имя, когда она шепчет его прямо в уши, задыхаясь от наслаждения — забывая, что дьявол хочет лишь сделать душу соучастником греха плоти и доверять ему нельзя, сдаваясь, ударяется затылком о кафель от бессилия, тяжело дыша, уже не чувствуя онемевших мышц в обеих руках, зло шепчет: «Сука», практически не слыша себя от шума в ушах, с болью прикрывает глаза от пульсации в висках, едва ли хоть раз чувствуя себя настолько уничтоженным, как сейчас.