...не справляется

«Не обольщайся, юноша, надеясь выплыть из пучины одной рукой, воздержание без смирения не приносит пользы», — думает Леви. И: «Намерение бесов — это сновидениями осквернять нас бодрствующих». И шепчет: «Господь, увидев немощь моего естества и бессилие, даруй мне целомудрие». И это всё не имеет значения: единственное, что тот услышит, — не мольба, а стон, который срывается со рта при пробуждении.       — Да насрать, насрать, насрать мне на тебя, — тихо говорит Леви и пытается отдышаться, выровнять сердцебиение, жмуря глаза и закрывая лицо предплечьем. Вот что ты заслужил своим грехом — даже не почувствовать наслаждения, оказавшись один на один только с последствиями. Он лежит несколько минут, бездумно пялясь в изнанку век без единой мысли в голове, пока ощущение липкой плёнки не расползается будто уже по всему телу, и мозг не подкидывает идею содрать с себя кожу — которая должна быть исполнена немедленно. Отмокание в горячей воде прерывается совершенно неожиданным и пугающим в тишине дома звуком, больше похожим на галлюцинацию, — ему никто никогда не звонит, он ни с кем не разговаривает, — и Леви несколько секунд недвижимо сидит пытаясь осознать (и вспомнить) откуда он доносится, пока, опомнившись, не срывается с места — в конце концов сейчас часа три ночи, кто бы ему не звонил, у него должны быть причины. Сейчас Леви в ужасе от любых, и от их следствий. Он смотрит на телефон, будто видит его в первый раз в жизни, когда буквы звонящего складываются в узнаваемое слово, кажется, рука трясётся, когда он проводит по зелёной линии ответа, пытаясь согнать тревожные мысли, клуб, Майк, машина, середина ночи, авария, авария, алло, Леви, ты меня слышишь?       — Алло? — переспрашивает Ханджи, и это точно её голос, но ему не хватает достоверности, подтверждения телесностью её физического присутствия во вселенной, в конце концов, осквернённым ангелам свойственно падение, а этого он уничтожил собственноручно не единожды, обычно его сны вещие, даже если ничего не снилось — пугающий антураж он способен додумать самостоятельно и довериться. Глубже Глубже Глубже       — Леви, ты тут? — Снова раздаётся из динамика, и Леви смаргивает морок, рисующий мрачные образы.       — Где ты находишься?       — Привет! — тянет она «е» на распев в весёлой манере под громкую музыку на фоне, и это приносит хоть какое-то успокоение. Он хочет попросить её не двигаться с места просто на всякий случай, она перебивает его уже на вздохе, добавляя, нечленораздельно мыча: — Леви, Леви, Леви, Леви, я тебя не разбудила? Господи боже. Леви спрашивает пьяна ли она, и так зная, что да, падает спиной на кровать, напоминая, что всё в абсолютном порядке, ему просто нужно пережить ночной звонок пьяной подруги, не доведя себя до панического припадка. Смеясь, она подтверждает, что:       — Ну да, — а после, говорит внезапно срывающимся голосом: — Леви, а ты не можешь меня отсюда забрать? От неожиданности, Леви кажется, что ему послышалось. В смысле, блять, забрать.       — В смысле забрать? — переспрашивает он. Ещё ему кажется, что только что смеющаяся Ханджи говорила это близко к слезам. — Что случилось? Где Нанаба? Где Майк?       — Я сейчас одна. Эту фразу она произносит с такой жалобной интонацией, что её тон резонирует в Леви желанием, схожим с желанием всех отцов его родного штата либо перестрелять из ружья, либо заколоть вилами каждого, кто косо посмотрит на его дочь. Такими темпами, скоро он начнёт по всем поверхностям развешивать флаг Конфедерации.       — Сейчас буду, — тут же соглашается он, пытаясь вспомнить, где вообще лежат ключи от «импалы». — Назови адрес.       — Я в «Адском рассвете», тут рядом с тобой, знаешь наверное?       — Блять, — вырывается у него бесконтрольно, но «какого хера», он всё же сдерживает. «Адский рассвет» Леви прекрасно знает — в «Адском рассвете» Кенни подпольно торговал контрабандой в обход эмбарго в компании людей, торгующих там всеми видами дерьма сразу, и если бы Ханджи тогда сказала куда они идут — он бы не доверил её ни самой себе, ни Нанабе, ни Майку и нахрен не выпустил из дома, сколько бы тейков о либерализме и феминизме та ему не пересказала. Первый он повесит на байке. «Придурок, у тебя нет байка», — напоминает он себе, лихорадочно натягивая первую попавшуюся одежду на всё ещё мокрое тело, а Ханджи внезапно снова плаксиво спрашивает:       — Я тебя раздражаю? Если быть честным — невыносимо, но Ханджи сейчас навряд ли поймёт контекста и смысла этого раздражения. Леви говорит:       — Я просто спросонья таким кажусь, — находя ключи у телевизора в зале. — Никуда не выходи, слышишь? И не отходи далеко от бара.       — Хорошо, да, хорошо, — отвечает Ханджи, и по шуршанию из динамика слышно, что она после каждого слова ещё и кивает, от чего телефон проезжает у неё по щеке или волосам. Потом ещё раз нерешительно спрашивает: — А ты правда приедешь? Леви говорит: «Да, правда» и «Только не клади трубку, пока я еду», и замирает, будто натыкаясь на невидимую стену, пройдя через кухню в гараж, врезавшись на всех скоростях в осознание требующихся от него действий. Он напоминает себе, что в машине будет спокойно, но всплывающая в голове картинка открытия гаражных ворот пронзает практически хтоническим ощущением ужаса, и Леви ненавидит себя так сильно, как только возможно ненавидеть, пока теряет лишние секунды, пытаясь уговорить мозг двигаться — который только больше противится от любых уговоров, — пока не сгибается, опираясь одной рукой чуть выше колена, пытаясь отдышаться, дыша по кругу, блять, квадрату, треугольнику, уже хоть как-то, а тебе не кажется, что сейчас ты умрёшь от остановки сердца или недостатка дыхания, если задуматься, это тоже неплохой повод для ещё одного витка паники. Леви шепчет: «Блять», и пытается вслушиваться в голос Ханджи, разобрать природу шума на фоне, чтобы хоть как-то вернуться в реальное пространство, да, давай, трать ещё больше времени, а если представить, что прямо сейчас она — и Леви отчаянно трясёт головой, пытаясь запретить любым мыслям подобного рода появляться перед глазами — давно известное правило: если представить что-то, оно обязательно случится, нет иных вариантов. Ему везёт, что голос Ханджи правда помогает, вкупе с попыткой пересчитать оставшиеся от Кенни инструменты, и где-то между торцовочной пилой и дрелью, удаётся совладать с телом и восстановить дыхание. «Надеюсь, она не говорила ничего важного», — думает он, садясь в машину. Открывающиеся ворота встречают запахом ночного города и колючей метелью, а после Леви слышит отвратительно громкий визг — будто режут свинью, которая при этом пытается хрюкать, — пробирающий до костей, пока до него не доходит. Леви выругивается — «ёбанные еноты», — ставя звонок на громкую связь и кидая на пассажирское сидение телефон.       — Ты нашёл енотов? — восторженно спрашивает Ханджи. — Я так давно их не видела!       — Слышу, как они дерутся, — кисло отвечает Леви. Лучше бы он тоже не видел, желательно никогда больше, но они постоянно пробираются к нему на задний двор вместе со скунсами. — Видимо решили, что достаточно потеплело. С тобой всё в порядке? Я совсем скоро буду. Ханджи утвердительно мычит, а потом начинает бормотать что-то совсем не связное — Леви кажется, что она уже засыпает, он, преодолевая ужасную разбитость, ускоряется, — транспорта в ночном Денвере нет совершенно, — и вскоре его район сменяется однообразными многоэтажками. Озвучивая вообще всё, что попадается на глаза, чтобы Ханджи и правда не отрубилась, Леви сворачивает в узкий переулок — чтобы знать, что тут можно проехать, надо знать о его существовании, — выезжая практически сразу перед «Адским рассветом». Он заезжает на парковку между клубом и дайнером, куда они часто ходили с Кенни, и где он иногда подолгу сидел в одиночестве, ел картофельные вафли — если их настигали резкие «взрослые дела не для сопляков», — и переспрашивает у Ханджи, где она, всё же, точно находится.       — Всё там же, у барной стойки, — слышит он, добегая до входа. На удивление — внутри ни одного вышибалы, зато антураж до ужаса нелепый: красные стены, бордовые занавески с золотым орнаментом вместо ещё одной двери, чёрный пол с — опять! — красными узорами, и тьма полуобнажённых женщин в свете неона. Ничего нового. Всё как прежде. Леви проталкивается сквозь потную толпу, проходя мимо подобия сцены, и глаз сразу находит Ханджи, одиноко сидящую в самом уголке под винтажной лестницей, ведущей к VIP-зонам на второй этаж. Она тоже сразу его замечает — и по её лицу бесконтрольно растягивается улыбка, а после, когда он подходит ближе, она внезапно притягивает его к себе, крепко обнимая, и — к его ужасу — ещё и обхватывая ногами. Приходит в себя Леви только через несколько секунд — уже выводящим на её спине бессознательные узоры, уткнувшись в плечо, в состоянии какого-то безграничного облегчения, практически блаженного. Реальность быстро напоминает о себе громкими басами из гигантских колонок (скорее всего, выше его собственного роста) и плотным запахом алкоголя. Он поднимает голову, рассматривает её поплывшие глаза, она, кажется, даже шатается — хотя и сидит. «Да ты не пьяная, — думает, — ты, блять, в дерьмо».       — Я тебя не потащу, вставай сама, — говорит он ей на ухо, аккуратно похлопывая по бедру, пока Ханджи наконец не разжимает ноги, выпуская его из объятий. — Какого хрена вы вообще здесь забыли? Это, блять, кабаре. И почему ты одна?       — Ну… Так вышло, — уклончиво отвечает Ханджи с пьяной улыбкой и опускает голову ему на плечо, пытаясь потереться об него лбом, — которую Леви тут же перехватывает в страхе, что она на нём уснёт. Он бы её может и понёс, но навряд ли донесёт до машины. Разговор про Нанабу он решает отложить — всё равно сейчас ничего не добьётся. — А тут мы, потому что Рассвет работает после двух. А может ещё посидим? — И улыбается сильнее. — Я хочу пить.       — Нет, ты шутишь? Ты просила тебя забрать, собирайся и пошли, — говорит Леви, оглядываясь по сторонам в поисках её вещей. Пуховик находит лежащим на соседнем стуле. — Где твой рюкзак?       — Рюкзак попросила забрать Нанабу, — медленно говорит она, тоже осматриваясь, будто вспоминая. — Ты уже меня забрал, больше не обязательно уходить. Леви тяжело выдыхает. Ханджи уже практически растекается по стулу, и чуть не сваливается с него, успевая в последний момент схватиться за его предплечье и — другой рукой — за барную стойку. Леви просит её подняться, предлагает на себя опереться — со стороны бармена раздаётся сочувствующий смешок (Леви задумывается, сколько тому пришлось терпеть её пьяные бредни), — и принимает решение поднять её самостоятельно, когда та вдруг выворачивается у него из рук одним резким движением и залпом допивает что-то из стакана, который Леви не успевает перехватить.       — Да чёрт тебя дери, очкастая.       — Я хочу пить, говорю же. — Ханджи трёт ладонями лицо, каким-то чудом балансируя на стуле, и икает. — Хоть что-нибудь. И практически ложится на барную стойку лицом, подкладывая под него руки. «Этого стоило ожидать», — напоминает себе Леви, вспоминая её редкие, но впечатляющие пьяные похождения, отличающиеся невообразимой капризностью и феерической ранимостью на любые мелочи. Он просит у бармена воды, но Ханджи бубнит: «Хочу вишнёвую колу», легонько, но настойчиво пиная его по икре, а потом пытается в такт подпевать «love you just a little too much, much» себе в рукав рубашки, подражая южному акценту Ланы Дель Рей. «Ну можно хотя бы без Ланы?» — обречённо думает Леви, заказывая вишнёвую колу.       — Держи, — говорит он, переливая колу из банки в стакан и ставит перед неё. — Пей, а потом мы уходим.       — А ты знаешь, — говорит Ханджи, отпивая прямо из стакана, и морщится, когда трубочка чуть не попадает ей в глаз, — когда египтяне строили пирамиды, по земле ещё ходили мамонты. Блять, Ханджи.       — Рад за них.       — Ага-а-а, — пьяно тянет она, облокачивается на одну руку, съехав локтём до середины барной стойки, а потом вытаскивает другой трубочку из стакана и начинает мять её в ладони. — Я тоже. А ещё, факт, египтяне не жили в пустыне, они жили в джунглях. Больших. — И кивает сама себе. — Африка вся была покрыта джунглями. Леви понятия не имеет, что ему сейчас отвечать и как вообще с ней разговаривать. Он, ещё раз показательно вздохнув, опирается поясницей о стойку, внимательно следя, как Ханджи медленно пьёт маленькими глотками, в очередной раз жалея, что пропускал не только день рук, но и вообще любой день, включая дни нормальной еды, последние несколько лет, и чисто физически не может забрать её отсюда без её желания.       — Вот. — А потом добавляет: — А мамонты реально ходили. Но на Урале где-то. В Сибири. В джунглях, наверное, очень страшно жить. Всё в лианах. Это так похоже на клетку.       — Не думай о клетках, — говорит Леви, — и тебе не будет страшно. Ханджи вдруг поддаётся в его сторону, чуть не соскальзывая со стула, и Леви едва успевает обхватить её за плечи и прижать к себе. Кожей он чувствует её судорожный выдох где-то под челюстью, и невольно сглатывает, пытаясь с помощью медленного дыхания успокоить бешеный пульс, который наверняка должна чувствовать уже она.       — А что, если это всё сон? — говорит она так тихо, что её еле слышно из-за громкой музыки, и Леви наклоняется чуть ближе к её губам. — Что, если мы все живём в клетке?       — Ханджи, — утомлённо отвечает Леви. — Ты живёшь в Денвере.       — Нет, правда. — Она отстраняется, опираясь руками ему на грудь. — Вдруг на самом деле мы все существуем, как мамонты в джунглях, и пытаемся выжить.       — Тогда вы были бы настоящими демонами, если бы вам удалось, — встревает бармен, с улыбкой протирая стаканы.       — Я тебя очень прошу. — Леви сжимает её локоть, за который всё ещё продолжает держаться, и добавляет: — Поехали домой. Она даже на него не смотрит — пялится пустым взглядом куда-то ниже его глаз и говорит:       — Нет, ты не понимаешь, — продолжая мять в ладонях его парку. — А если мы все там умрём? Если умереть во сне, то умрёшь в реальности? Леви не уверен, что выдержит ещё хоть минуту этого разговора, и — в особенности, — что его выдержит Ханджи, не доведя сама себя до пьяной истерики, — вынести ему её сложнее, чем вспомнить точный момент собственного рождения. Он уже имел с ней дело однажды, хоть это и было в текстовом виде: тогда Ханджи не сошлась во мнениях то ли с Нанабой, то ли с Эрвином по какой-то глупости, вроде впечатления то ли от просмотренного, то ли прочитанного, при этом не высказав своего — только соглашалась с их отношением, а после — заперлась у себя в комнате и пересказала ему всю эту историю пятнадцать раз подряд, уверяя, что теперь её точно бросят, одновременно с этим злясь, пока не дошла до «а теперь меня ещё и бросишь ты». И ещё один раз, уже у неё — когда ей показалось, что Альберт её больше не любит, но тогда она почти сразу уснула. И что хуже всего — он понятия не имеет, как её успокоить и что ему делать. Обычно, он просто молчит и слушает, вставляя что-то абсолютно бессмысленное, когда она ждёт ответа, не зная, как вообще реагировать и что она от него хочет: весь собственный словарный запас у него испаряется в моменте, максимум сохраняя воспоминания о «хватит», «прекрати» и «пожалуйста, не надо». Их можно совместить в три разных предложения и перебирать по очереди. Это не просто бесполезно, но и тошно — с подобными навыками поддержки ему нужно держаться как можно дальше от любых людей, особенно любимых, а не становиться очередной причиной для разочарования, когда те уязвимы. Он мог бы сделать для неё что угодно, только попроси, но только, блять, не разговаривать.       — Ну хватит, Ханджи, прекращай, — говорит он, морщась от собственной формулировки, и растерянно заправляет её чёлку за ухо, поглаживая по голове. — Никто не умрёт.       — А если я умру, — спрашивает она наперекор всем его мольбам, поднимая взгляд прямо в его глаза, — ты бы заплакал? Господи, боже, мой. Вопреки всему, Леви кажется, что у него остановилось сердце: сейчас Ханджи смотрит на него, и в голове настойчиво бьётся одна единственная мысль, ошарашивающая осознанием, — глупым, дурным и неправдоподобным, — но тем не менее настолько привлекательная его дурацкому сердцу, что оно принимает это безотлагательно, как что-то естественное, и как, вообще, ты не подумал об этом раньше. «Она хочет меня поцеловать прямо сейчас», — думает Леви, хоть и понимает, насколько это звучит бредово, но не может ничего с этим сделать: у него сводит живот и отдаёт в солнечное сплетение — даже «она просто пьяная, и сейчас, придурок, поцеловала бы даже лягушку, на случай, что та может превратиться в прекрасного принца». А он даже не превратится. Леви выпаливает: «Нет» — быстрее, чем соображает, не особо разбирая, кому на самом деле из них отвечает, что явно расстраивает Ханджи. Пока он пытается осознать, что та только что спрашивала, Ханджи опускает голову ему обратно на плечо и жалобно говорит: «Почему?» «Просто невероятный, Аккерман, просто невероятный», — думает он про себя, мечтая отмотать назад время и просто провалиться на месте или — хотя бы — разложиться на атомы, чтоб больше ни с кем никогда не взаимодействовать. «Сделай уже хоть что-то» — и начинает водить по её плечам и спине, в процессе пытаясь не задохнуться, выкинув, заодно, оттуда все предыдущие мысли.       — Я бы тут же потерял способность хоть что-то чувствовать.       — Правда? — почему-то радостно спрашивает она, обратно поднимая голову и заглядывая в глаза всё таким же взглядом. Сейчас он кажется ещё более отчётливым, и Леви не может отвести от ней свой, пытаясь упиться этой фантазией так, чтобы хватило до самой смерти, — его собственной.       — Скажу правда или нет, когда отвезу тебя домой. От возмущения она аж открывает рот и отстраняется, будто в неверии шокировано округляя глаза.       — Несправедливо, — говорит сердито, и повторяет ещё более обиженно: — Несправедливо. Леви пожимает плечами.       — Пойдём и узнаешь. На какое-то время это работает — Ханджи послушно позволяет надеть на неё пуховик и, даже не сопротивляясь, поднять себя на ноги, тут же обхватывая его за талию, пока Леви расплачивается за колу. Он старательно пытается не замечать, как сильно она к нему прижимается, как часто и глубоко дышит, прислонившись к затылку, уже даже не убеждает сердце неубедительным «тебе кажется», которому то отказывает довериться, напоминая замест этого «она пьяная, пьяная, пьяная» и «ей просто хочется тактильной близости», а с кем — без разницы. Скидывает ораву чертей с плеч, утверждающих, что она даже не вспомнит, если ты её сейчас поцелуешь, а ты ей никогда не расскажешь, понимая, что будь он настолько же пьян — ему было бы плевать на все эти мысли, он бы уже сам прижимал её к этой стойке; совершенно внезапное наблюдение о пользе алкоголя, если не задумываться через сколько минут он убил бы себя на утро, об этом вспомнив. Как только они начинают двигаться в сторону выхода, Ханджи вдруг останавливается, чуть не пятясь назад, абсолютно уверенно утверждая: «А мне сейчас туда нельзя». Леви смотрит на неё с удивлением, уже даже не пытаясь препираться, — он знает это её выражение полной уверенности, а точнее — веры в то, что она говорит, и переубедить её, особенно сейчас, пьяную, задача не просто не из лёгких — из невозможных. Вопрос «Схерали тебе нельзя домой?» он, конечно, задаёт, но вместо ответа получает всё то же уклончивое: «Ну, так вышло», и откладывает его в тот же список на утро, где находится вопрос «Где, блять, Майк и Нанаба».       — Поехали всё равно, у меня переночуешь, — предлагает он, надеясь, что Ханджи просто молча согласится и хотя бы с этим не будет спорить. Ханджи молча соглашается. Леви притворяется глухим, когда около входа слышит знакомое «Аккерман!» от Витале, и это, к счастью, срабатывает. Они доезжают почти без происшествий под бесконечные попытки Ханджи то открыть, то закрыть окно, бессвязную чушь про сплющенные домики, лис и енотов и попытки их выискивать, ещё какую-то чепуху, и в один момент она чуть не пытается вылезти из окна, но Леви тут же затаскивает её обратно, цедя: «Когда же ты, блять, протрезвеешь». Она даже почти самостоятельно заходит на кухню, самостоятельно вылезши из машины, так же самостоятельно чуть не наворачивается на ступеньке, падая обратно ему в руки.       — Хочешь есть? — спрашивает Леви, роясь в шкафчике в ванной в поиске новой зубной щётки, пока она стоит в проходе, опираясь на косяк, всё время отказываясь отходить на него дальше, чем на полметра. Ханджи отрицательно что-то мычит, и Леви, кладя щётку на раковину, пытается выйти из комнаты.       — Не уходи, — внезапно говорит Ханджи, хватая его за руку, и притягивает к себе, ещё раз испуганно повторяя: — Не уходи.       — Очкастая, — выдыхает Леви вполголоса, стараясь не двигаться, но он, чёрт возьми, тоже не святой, не железный — слабый человек, обнимающий её в ответ чуть ли не до хруста рёбер. Чуть громче он добавляет: — Я просто найду, во что тебе переодеться, пока ты умоешься. Обычно она берёт что-то удобное с собой, если у него остаётся, но сейчас придётся изловчиться, чтобы подобрать хоть что-то ей по размеру кроме толстовок, может, из его старых вещей. Ханджи эта идея не прельщает — она активно качает головой в отрицании, зажмурившись, прижимается носом к его виску, и «чёрт с тобой», думает Леви, уже не находя в себе сил ни на что, особенно на сопротивление ей — лишь разворачивается с ней, облокачиваясь спиной о стену, и задирает голову к потолку, надеясь, что сейчас просто случится конец света и всё закончится, или — что он просто останется в этом мгновении навсегда из-за внезапной остановки времени, нарушения физических законов и пространственно-временного континуума, даже если от этого всего скорее больно и тоскливо, чем хоть что-либо ещё. «Если бы женщины сами прибегали к мужчинам, — думает, вслушиваясь в её дыхание, — то не спаслась бы никакая плоть». Потолок приветливо подсказывает ему, какие образы он в последний раз представлял недалеко от этой же стены и чем занимался, и Леви, сглатывая, отцепляет её от себя, ещё раз напоминая, что быстро вернётся. Она заваливается в комнату сама уже через несколько минут и тут же падает на кровать прямо в уличной одежде. Леви проглатывает все комментарии на этот счёт ввиду их бесполезности и кидает в неё футболку.       — Нет, — внезапно сопротивляется Ханджи сонным голосом. — Дай какую-нибудь толстовку. Смотря, как она обнимает его подушку, Леви понимает, что не будет стирать эту наволочку, пока не сдохнет вместе с ней от раздражения.       — Тебе же будет жарко, — тщетно пытается он её образумить, но та лишь скользит по нему взглядом вверх-вниз, говоря:       — Не будет, дай.       — Твоё дело, — говорит он, пожимая плечами, достаёт самую лёгкую и кладёт на краешек кровати. — Я схожу тебе за водой, а ты пока… Леви знает, что она сделает, по одному только выражению лица, её глазам, которые из весёлых, уставших и беззаботных умеют превращаться в несчастные глаза побитой кошки по щелчку пальцев, мысленно молит: «Ну не надо, пожалуйста, если ты опять попросишь, я же и правда останусь», и все мольбы, как обычно, остаются неуслышанными — она резко поднимается, вцепляясь ему в ладонь, и просит остаться. И внезапно это перестаёт походить на её привычно-пьяные капризы — зато напоминает привычно-пьяную истерику. «Нет, — с ужасом думает Леви, — не может быть, блять». Если подкидывать так много испытаний, с господом он встретится раньше времени, но тот, возможно, этого и добивается — иначе у него нет объяснений. Ханджи просто молчит, но её вид говорит о многом: как она опускает взгляд, глубоко дыша, всё сильнее вцепляясь ему в запястье, борясь как минимум с паникой, как максимум — со слезами. Леви аккуратно опускается на корточки перед кроватью, говорит:       — Тише, Ханджи, — отцепляя её запястье, и берёт за руку, другой осторожно водя по тыльной стороне ладони, пытаясь вспомнить всё что гуглил в качестве средства от паники — но он не помнит почти ничего, что помогает при панике у других, а не при своей собственной. — В чём дело? Она качает головой, так же упряма смотря куда-то вниз, пока не говорит, внезапно, последнее, что он был готов услышать:       — Я не хочу навязываться и нарушать твои границы, — чуть ли не всхлипывая, и продолжает неосознанно пытаться за него ухватиться.       — Очкастая, ты уже успела перегреться? «Я сам их для тебя нарушу», — думает мысленно.       — Но… — И Леви видит, что по щеке у неё всё же скатывается слеза. — Не… Я не знаю. Просто останься. Это очень, очень плохо — паника сейчас начнётся у него, и неизвестно, чем всё закончится, — это одно большое «что делать» и «какого чёрта», напоминающие о собственной бесполезности и несостоятельности, «хватит, не плачь» — скажи ей, покажи насколько она ошибается, делая тебя своим выбором для доверия, докажи насколько ты неподходящий в качестве человека.       — Дыши, — говорит он вместо этого, сжимая её ладонь, снимает её очки, откладывая на тумбочку у кровати, — объясни, в чём дело? — И то, что она не может ничего объяснить понятно и без её молчания, но он не знает, что ещё спрашивать, кусая губу наблюдает, как её глаза всё больше наполняются слезами, как чаще она начинает всхлипывать.       — Просто, — говорит вдруг она, — если ты уйдёшь… — И обрывает саму себя, сгибаясь почти наполовину, утыкаясь лицом в колени. Он терпеливо ждёт, продолжая бездумно растирать её ладонь, пытается нащупать пульс, посчитать сердцебиение, даже проворачивает на пальце её кольцо, и скоро перейдёт на магическое мышление и абсурдные сделки с богом и вселенной, пока Ханджи постепенно от плача переходит к рыданиям.       — Если ты уйдёшь, — продолжает она, — то будешь меня там ненавидеть, а я всё это время буду об этом здесь думать и сойду с ума.       — Блять, Ханджи. — Он пытается поднять её голову и заставить посмотреть себе в глаза, но Ханджи тут же противится. — Что это за чушь, откуда ты её взяла.       — Я не выдержу, не выдержу, не хочу. У него нет больше ни идей, ни вариантов, поэтому Леви делает единственное умное, что может сделать мужчина. Садится рядом с ней на кровать и обнимает.       — Не говори глупостей, это неправда, — шепчет на ухо.       — Правда.       — Полная чепуха.       — Значит потом будешь и бросишь меня.       — Тоже чушь.       — Нет, я это точно знаю. Леви отрывает её от себя, чтобы всё же посмотреть в глаза, хочет спросить, что ему сделать, чтобы она перестала так думать, но слова застревают у него в горле, царапая внезапной горечью, и даже рука замирает около её плеча, боясь любого движения. Тебе не кажется. Тебе никогда не казалось. Что ты с ней сделал. Он не сумасшедший, но действительность происходящего сводит с ума, хоть и ощущается, чем-то выдуманным — скорее всего так и есть, но сейчас он не может перестать об этом думать: как благими намерениями выкладывал дорогу в ад, он видит в ней своё отражение, только куда более разрушенное и расклеенное, думает: «Это не может быть правдой». Просто не может. Это обычная истерика, как из-за крысы, Нанабы или сраного Эрвина и плохая переносимость алкоголя, но её отчаяние сдирает заживо кожу, не давая времени хоть о чём-то другом подумать — больше похожем на правду, — только прокручивает отрицание, торг, так и не доходя до принятия. Ему кажется. Однажды, лет десять назад, когда они с Кенни ездили в гости к родителям Микасы, а потом они с ней вдвоём пошли к озеру под палящем солнцем — у него был солнечный удар, и — чуть перед этим не проблевавшись — он потерял сознание. Сейчас он чувствует себя так же — пытается медленно вдыхать и выдыхать, делает паузы, задерживает дыхание, ищет способ вернуться в реальность в её лице и ощущении её кожи под пальцами, что только топит и топит сильнее, выбивая из-под ног почву окончательно. Он уже ничего не понимает. Он так устал. Он её такой никогда не видел.       — Что ты хочешь, — спрашивает он, заглядывая в её глаза — тёмные, глубокие, красные, - откашливается, — что бы я сделал? — Добавляет: — Чтобы ты успокоилась и поверила?       — Не знаю, — отвечает она, снова прижимаясь головой к его плечу, — это невозможно. Это пиздец.       — Что угодно, Ханджи, пожалуйста.       — Не знаю, Леви… Это невозможно… — повторяет она, после каждого слова ударяясь лбом о его ключицу, пока он не прижимает её к себе, останавливая. — Я хочу ударить тебя ножом, чтобы ты почувствовал то же, что и я.       — Очень мило, — говорит он, перебирая её волосы, — а ещё какие варианты? «Ты сама — это незаживающее ножевое, на которое я добровольно согласился».       — Не знаю, — упрямо повторяет она. — Останься.       — Я никуда не ухожу.       — Точно? Это она переспрашивает шесть раз, и Леви видит, что никакие его подтверждения вообще не воспринимает всерьёз — она в них не верит. Но хотя бы начинает успокаиваться, и даже как будто засыпать — он предлагает ещё раз сходить за водой (на этот раз вместе), но снова получает отказ, как и на предложение выйти буквально за дверь, чтобы она переоделась. «Хрен с тобой, — думает, — делай уже что хочешь», и так же думает, когда она утягивает его на кровать, используя вместо подушки, положив голову на грудь. Он не может ни дышать, ни двигаться, отчётливо понимая только одно: Он не справляется. Пусть упадёт метеорит. Это больше невыносимо. Все попытки держать дистанцию, играть в дружбу, глупо думать, что это сработает, что будет возможным, достаточным, и сотни других тупых предположений, на которые он наивно надеялся, сейчас выбивают заживо рёбра, с каждым днём делая это всё наглее и увереннее: чем больше становится Ханджи, тем меньше он способен её терпеть. И он не может от неё отказаться, даже если она умоляла остаться, а он, полностью ошибившись в её словах, сделает так, что ей придётся уйти самой без каких-либо сожалений. Появляясь в чей-то жизни, эту жизнь ты обязательно губишь, но он всё равно сожжёт всё дотла.