...не знает, что с собой делать

«Раньше было проще», — думает Леви, поворачивая чашку на столе то ручкой вправо, то ручкой влево. Тяжело вздыхает, закидывает ногу на ногу и продолжает пялиться на круги расходящиеся по чаю от постоянного дёргания. Так тяжело рядом с Ханджи не было даже при первой личной встрече, хотя казалось бы — это было незабываемое впечатление по уровню воздействия. Он стоял посреди шумного тротуара недалеко от её дома, смотрел, как она — а он сразу узнал её, как-то неосознанно — подходит всё ближе, его бросало то в холод, то в жар, и это было похоже на переживание подлинного религиозного экстаза. «Они меня наебали, — подумал тогда Леви. — Не нужно молиться в пупок, чтобы увидеть фаворский свет. Любовь и есть мистический опыт». И так же быстро узнал, что это всё — от лукавого. За первые минут пятнадцать он не сказал ни единого слова. Так продолжалось до тех пор, пока Ханджи, резко перестав говорить, не расстроилась, придя к выводу, что ему с ней некомфортно. Он от нервов выпалил «Дура», и что ему некомфортно от всех людей, а не конкретно от неё, и от страха, что она сейчас уйдёт, внезапно схватил её за руку, лежащую рядом с ним на скамейке — точнее сказать, его тело само это сделало — до того, как он принял решение. Леви уже ожидал пощёчины, привычного разочарования или бурного смеха, и Ханджи действительно рассмеялась, но не так — а облегчённо. Сказала, что «так бы сразу и сказал, а-то я уже надумала», и что если ему нравится просто слушать её болтовню, она совсем не против. И даже не одёрнула руку. Он никогда не думал, что кто-то может так к нему отнестись, просто принять как факт его поведение, не уйти в тот же момент и даже не увидеть в этом проблему, быть собой и ему позволить быть собой, и если до этого Ханджи казалась слишком для простого человеческого существа (что он пытался списать на одиночество), то в тот момент, Леви наконец осознал: в неё не влюбиться было попросту невозможно. Сейчас прошло уже даже не пятнадцать, но основная проблема — Ханджи тоже молчит. Вторая: теперь, помня её вкус на губах, он вообще не в состоянии себя контролировать. Глаза сами жадно отслеживают каждое её движение, тело так и норовит поддаться вперёд, ближе к ней, и сердце останавливается каждый раз на один миг, стоит ей резко пошевелиться. Он чувствует себя умирающим от жажды прямо над ручьём воды.       — И давно ты начал курить? — внезапно спрашивает Ханджи, помешивая ложкой сухой завтрак с молоком.       — Я давно бросил, — растерявшись выпаливает Леви и тут же морщится, вспомнив, сколько выкурил за день.       — И раз уж мы бросили, то можем позволить себе по одной? Ханджи пытается улыбнуться, но у неё получается как-то нервно и даже истерически, она вся — нервная и истерическая каждую секунду времени: в том, как блуждает её взгляд по всей комнате, нигде не находя пристанища, как она дёргано двигается, перебирая пальцами что не попадя. «Это пройдёт», — напоминает он себе, отгоняя панику, в конце концов, ему тоже сейчас тяжело — там, где она сейчас ест, он совсем недавно сидел и целовался с ней. В это до сих пор верится с трудом.       — Ну, — говорит Леви, снова переставляя уже остывшую чашку, — скорее не бросил, а просто сделал перерыв.       — Почему вдруг сейчас опять начал? «Нет, Аккерман, ты не можешь сказать ей «Почему ты до меня вдруг сейчас доебалась?» хоть и хочется», — напоминает себе, зажмуриваясь, но фраза «Потому что я не мог перестать о тебе думать» даже в мыслях с трудом произносится. Леви, проиграв в недолгой борьбе с собой, сдаётся и просто пожимает плечами, опираясь локтями на стол. Снова тяжело вздыхает.       — Почему ты вчера оказалась одна? Он очень дерьмово меняет темы. Настало время вздыхать для Ханджи.       — Это на самом деле я виновата, — признаётся она, подпирая голову рукой. — В общем, ну, я была немного пьяна, — продолжает, кидая на него многозначительный взгляд, будто он сейчас должен был удивиться, — и мне вдруг показалось, что они так мало времени проводят вдвоём, и это наверное так грустно…       — И? — спрашивает Леви, когда она вдруг надолго замолкает. У него появилось предположение, что именно пьяная — даже трезвая — Ханджи могла выдумать, чтобы кому-то угодить, но это даже для неё слишком.       — И, — говорит она, отодвигая от себя тарелку, — я им немного соврала. Ну как немного, — осекается, отворачиваясь в сторону. — Сказала, что у меня есть кое-какие планы и домой меня можно не ждать если что. И что если они хотят побыть вместе… Или не слишком.       — Господи, — вздыхает Леви, опуская голову на ладони, — какая же ты…       — Я знаю, — жалобно говорит Ханджи.       — Но всё равно, ты же была настолько… — Он бросает на неё красноречивый взгляд, и всё же договаривает: — Бухая в дерьмо ты была, очкастая. Схерали они просто уехали?       — Тогда ещё не была, это я потом уже. Ещё лучше.       — А если бы я не услышал звонка, например? Или крепко спал? Леви даже думать не хочет, что могло случиться с Ханджи в таком состоянии, если бы он не приехал. С Ханджи в таком состоянии в дерьмовом заведении. С Ханджи в таком состоянии в дерьмом заведении в дерьмовом, блять, районе. Она поджимает губы и неопределённо качает головой:       — Я тоже об этом сразу пожалела, если честно.       — И почему тогда сразу и не позвонила? «Сейчас скажет, что не хотела навязываться», — думает Леви, вспоминая вчерашнюю ночь, которая наверное вечность будет преследовать его в кошмарах. Потом слова, которые она говорила утром. У него есть подозрение, что он ещё не раз всё это услышит, и что с этим делать — проблема, для которой у него нет никакого решения.       — Ну ты же всё-таки услышал и приехал, — говорит Ханджи, увиливая от ответа, и наконец улыбается искренне. Искренне и смущённо. Боже. — Сделаешь мне ещё кофе?       — Ты потом уснёшь? — спрашивает Леви, но всё равно поднимается. — Лучше б поела нормально.       — Как-то нет аппетита, — кисло отвечает она. — И мне как раз нужно не спать, днём же ещё на занятия. «Блять, точно», — обречённо думает Леви, засыпая в турку молотый кофе и заливая водой. Сейчас абсурдно сильно хочется — до зуда в костях, — схватить её в охапку и утащить в постель, дать ей хорошо выспаться и уснуть самому рядом, а потом, проснувшись, просто пялиться — по её словам крипово, — наслаждаясь тем, как она спит, и греть в своих объятиях вместо одеяла. Но её ждут лишь страдания в коридорах и аудиториях университета, а его — холодная постель и долгие попытки уснуть.       — Бог наказывает тебя похмельем, чтобы ты одумалась, — задумчиво говорит Леви, ставя турку на плиту. Его он, видимо, тоже за что-то наказывает.       — Я не думаю, что богу есть до этого дело, — смеётся она. — Навряд ли именно бог ответственен за похмелье.       — У бога есть мнение по поводу любой ситуации.       — Блин, Леви, — отвечает Ханджи, и он слышит, как отодвигается стул. — Ну ты же даже в него не веришь. Леви на это пожимает плечами. Не то чтобы это не было правдой, как и не то чтобы было. Сам он может и хотел бы не верить, но вера — это не вопрос выбора. Не верить — проще, чем ненавидеть. Леви хочет сказать, что подбросит её до университета, и даже уже открывает рот, но в этот момент со спины его обхватывают её руки, крепко прижимая к себе, вызывая дрожь в пояснице, и в волосы зарывается её лицо — он прикрывает глаза и открывает только тогда, когда досчитывает в уме до десяти и обратно, сначала чуть не попросив её отойти, пока не вспоминает — ему это больше не надо. Он может просто расслабиться и наслаждаться, не боясь чересчур шумного и очевидного сердца — пускай будет столь очевидным, сколько желает, — и даже то единственное, что его могло бы смутить, сейчас уступает переворачивающему внутренности восторгу.       — Всегда хотела так сделать, — шепчет Ханджи рядом с ухом, а будто прямо в солнечное сплетение. — Если ты конечно не против. Он пиздец как не против.       — Не припоминаю, чтобы тебя это хоть раз смущало, — отвечает, сглатывая. Она щипает его под рёбрами и начинает отстраняться. Леви с ужасом думает: «Нет, ещё хотя бы чуть-чуть», и перехватывает её руку, возвращая на место, втайне желая, чтобы она никогда оттуда не исчезала, а потом: «Что меня вообще останавливает?» — и поворачивается к ней лицом, задирая очки наверх. Нервно укладывает руки на плечи, всё ещё не имея уверенности в реальности происходящего и в том, правильно ли он всё делает, и, приподнимаясь на носках, тянется к губам, надавливая на них языком — они горькие от кофе без молока, но сейчас кажется, словно он никогда ничего и не пробовал слаще. «В прошлый раз они были со вкусом моей зубной пасты», — проносится в голове мысль, из-за которой внутри что-то разгорается ещё сильнее, а он этого даже не осознал в тот момент. «С вкусом моей зубной пасты, в моей толстовке, на моей кухне, моя, она вся моя». Леви перемещает руки с плеч на шею, и надавливает пальцем на щёку в безмолвной просьбе шире открыть рот — чтобы наконец-то добраться до неё языком, теперь попробовать всё, до чего сможет дотянуться и о чём раньше только мечтал, поймать ртом её неожиданный полувздох-полустон, на пробу касаясь кончиком нёба, и едва подавляет свой собственный. «Она реагирует так на тебя» сменяется на «ещё, ещё и ещё» — запустить пальцы в волосы и сжать их ещё и ещё сильнее, другой рукой потянуть на себя, быть ещё и ещё ближе, уничтожить любое свободное пространство между. Боже, Ханджи и правда невыносимая — когда сжимает крепче за талию, когда прикусывает зубами губу, выбивая последние остатки из лёгких, вынуждая делать глубокий вздох — её личного воздуха. Ему так хочется вжаться в неё ещё более жадно — всем телом и всей душой, преодолев клетку плоти забраться внутрь, схорониться где-то под рёбрами, оставшись там до скончания веков. Каждую её трещинку на губе и правда можно почувствовать, а на внутренней поверхности щёк действительно есть неровности, и все эти видео в ТикТоке — полное наебалово: никогда он не смог бы представить подобного, как бы сильно не хотел и желал этого, а обжигающие ощущения от пальцев, начинающих двигаться по его телу хоть и сквозь футболку — вовсе недоступно ни сновидениям, ни воображению. Леви отстраняется всё ещё в полубреду, практически горя от желания и потребности касаться её никогда не останавливаясь, когда вздрагивает от резкого звука за спиной, и Ханджи, так же задыхаясь, как и он, говорит ему в губы:       — Кажется, у тебя убежал кофе. «Угу», — бездумно мычит он, даже не открывая глаза, всё ещё прижимаясь носом к щеке и жадно дыша её кожей, пытается вспомнить что такое «убежал» и кто такой «кофе».       — Леви, — шепчет Ханджи — он это скорее чувствует, чем слышит, — и тянется куда-то ему за спину. И его просто разрывает на части, потому что сейчас, глядя в её затуманенные глаза, которыми она смотрит в его не отрываясь, кажется, что ничего на свете не имеет значения. Ханджи даже не улыбается — тяжело дышит с приоткрытым ртом, периодически облизывая губы розовым коником языка, и Леви непроизвольно снова подаётся вперёд — целует её в уголок рта, теперь уже чувствуя, как он изгибается в улыбке, вместе с ещё одним шёпотом: «Ну, Леви, кофе». Кофе. Вот что на самом деле должно было его остановить. Ханджи спасла кофе хотя бы частично — успела поднять турку до того, как всё в ней наличествующее разлилось по плите: почти хватит на чашку. Если бы растекающаяся лужа была более ровной формы, он бы даже не отреагировал, но от вида рваных краёв мутной жидкости, усеянной бежеватыми пузырями, расползающейся подобно проказе по всей поверхности огромным ярким пятном, выбивающимся из кухонный гарнитуры, невольно сжимается челюсть, несмотря на бьющееся в горле сердце и головокружение, через которое и реальность с трудом узнаётся. «Иди к чёрту, — думает Леви, гипнотизируя его взглядом через плечо, — ты сейчас ничего не испортишь, мне всё равно», но всё равно машинально оборачивается и тянется к тряпке, сжимая от тремора руки в кулак, чтобы не заметила Ханджи. «Попробуй быть нормальным хотя бы полдня», — сердито просит себя, агрессивно стирая разлитый кофе, и почти давится воздухом, чувствуя внезапный поцелуй на задней стороне шеи, отдающий выстрелом в грудь, и почти сразу ещё один — чуточку ниже.       — Очкастая…       — Значит, спина и шея? — перебивает его Ханджи, и это даже не звучит игриво — она будто проводит невероятно увлекательный эксперимент, выбрав его в качестве подопытного.       — Очкастая, побойся бога. — Она тут же оттягивает вниз воротник футболки, оставляя новый поцелуй ещё ниже, от чего всё тело тут же выгибается, и, побеждённый, Леви выдыхает, наплевав на смущение: — Блять, только спина. Теперь перестань. Просьба, разумеется, остаётся не услышанной — Ханджи лишь хмыкает и через пару секунд Леви чувствует невесомые прикосновения пальцев сначала к затылку, а позже их медленное движение вниз. Это всё чудовищно ярко, остро, тепло и практически нестерпимо, и он по-звериному автоматически отклоняется назад, пытается сбежать от неё уткнувшись в неё же, откидывая голову на плечо, и потирается о него шеей, стараясь успокоить распалённую кожу.       — Такой же сделать? — спрашивает хриплым голосом, пытаясь хоть как-то отдышаться, и тут же откашливается. — Или добавить сахар и молоко? Она так ласково и настырно пытается заправить чёлку упавшую ему на глаза (что совершенно не приносит результата) за ухо, что сжимается сердце и ком, булыжником, встаёт посреди глотки. «Как это вообще может быть правдой», — нерешительно думает Леви, жмурясь, но когда открывает глаза — совершенно ничего не меняется: её дикие, слившиеся в один цвет со зрачками, всё ещё смотрят на него, щурясь, она говорит:       — Добавь. — И целует его в лоб, прежде чем отстраниться. Боже. Молоко он наливает слишком медленно и слишком медленно размешивает сахар — тянет время: перед глазами всё расплывается, предметы рассеиваются и тают, отдавая свои границы в дар воздуху, а лицо ужасно горит — как же, всё-таки, повезло, что на нём не заметить красноты — ещё и это он пережил бы с огромными трудностями. Особенно с бесцеремонными замашками Ханджи. «Зараза», — думает Леви не без восхищения. Ставит кофе на стол, пока Ханджи, обхватив себя руками, смотрит в окно, и, когда Ханджи подходит, Леви — заразившись, видимо, от неё же — нагло сам садится на стул, утягивая её на колени, и крепко обнимает поперёк живота, укладывая подбородок на плечо. Первая автоматическая мысль: «Какая же дерьмовая необдуманная идея». Леви изо всех сил пытается не вжимать её в себя и не может удержаться от поцелуя за ухом, тут же проведя носом вниз по шее, вдыхая запах с её кожи, перемежаемый с запахом его геля для душа, от чего хочется начать скулить и укусить её за плечо, кажется, он только что открыл истинную теорию происхождения видов, отыскав у человека родство с собаками, — иначе у него нет объяснения этим желаниям. Но сидеть от неё на расстоянии, пытаться скрыть неловкость и придумывать любые темы для разговоров, лишь бы избежать молчания — это выше его сил и ужасно пугает, если быть честным, подкидывая целый ряд склизких вопросов, о которых не хочется думать вообще: что теперь будет дальше? как мне себя вести? как теперь к ней привыкнуть? а когда она привыкнет ко мне? Гораздо приятнее и проще теряться в её слизистых и забывать себя как отдельную личность, прилепившись к ней чувствовать себя её продолжением хотя бы на время. Хотя бы на пару минут. Ханджи пытается встать, бормоча, что ему же тяжело, и Леви на это прижимает её обратно к себе, прося не быть идиоткой.       — Во сколько тебе нужно уехать? — спрашивает, опираясь щекой о её спину.       — Скоро, — отвечает Ханджи и разочарованно вздыхает, начиная ёрзать у него на коленях, от чего он чуть не валится со стула. Леви предупредительно обхватывает её чуть сильнее, надеясь, что она самостоятельно догадается перестать это делать. — Нанаба за мной заедет перед занятиями. Блин, ужасно не хочется никуда уезжать… Я так не привыкла учиться по пятницам, мне уже не нравится. От сердца отлегает — Леви чувствует сумасшедшее облегчение от того, что Ханджи начинает вести себя как Ханджи, а не как ведёт себя обычно он сам, и это даёт надежду — несмотря ни на что, они не потеряют то, что было между ними прежде. По крайней мере — хочется в это верить.       — Семестр только начался, — говорит он и, собравшись с духом, добавляет: — Завтра у тебя выходной. Если нет никаких планов, ну… можешь снова приехать. И сглатывает, вцепляясь в неё ещё крепче.       — У тебя же наверное полно дел, я буду тебе мешаться. «Не будешь», — отчаянно думает он, с одной стороны, абсолютно неуверенный в правдивости этой мысли из-за отсутствия веры в себя, с другой — абсолютно к ней равнодушный. Если Ханджи просто будет рядом где-то сидеть, или лежать, смотреть, читать что-то, есть, пить, писать, и что угодно даже не глядя на него — он будет чувствовать себя безгранично счастливым. И вот в этом уже он точно уверен.       — Ты всё равно можешь. Если хочешь, конечно. Ханджи едва слышно говорит, что хочет, и Леви бессильно признаётся себе, что больше нет дороги назад: он уже не сможет вернуться к жизни-без-Ханджи или к жизни-с-Ханджи-в-роли-лучшего-друга, не переломав себе перед этим хребет — чтобы забыть как ощущается её вес на коленях. И не сказать, что это ужасно страшно — прости, дядя, — значит нагло слукавить, и прежде всего — самому себе. И он понятия не имеет, что с этим делать: кажется, что если отпустит её от себя на минуту — тут же сойдёт с ума, не найдя себе места от паники. «Всё же, ты нашла как ударить меня ножом, чтобы я тебя понял, — думает Леви, осторожно поглаживая её от плеча вниз по лопатке и обратно. — И даже сама не в курсе». И он понятия не имеет как выразить из всех этих чувств хотя бы маленькую их часть, как подобрать слова, как вообще их назвать — он может разве что касаться её так часто и нежно, как только умеет, надеясь, что она сможет догадаться самостоятельно. Ханджи пьёт свой кофе ужасающе неторопливо, может, даже делает это специально, за что Леви пиздец благодарен: он чувствует себя настолько умиротворённым, как, кажется, никогда раньше — будто всю жизнь у него был перманентный невроз, который только сейчас вдруг оставил его в покое — даже кровь по венам течёт медленнее, — предложив своё место бешеному и непривычному покою, в который хочется вцепиться зубами, умоляя это мгновение остановиться; он даже и не бодрствует словно, а плывёт по какому-то полусну вместо недружелюбной действительности.       — Проводишь? — спрашивает Ханджи, ненадолго сжимая его ладонь прежде чем встать. — Кстати, дашь мне эту толстовку на сегодня? Просто…       — Бери, — отвечает Леви, вставая. «Я бы отдал тебе всё что хочешь и не только на сегодня» — думает, скользя по ней взглядом. Ханджи говорит, что сходит забрать телефон с зарядки, и уходит в комнату, а он только сейчас в полной мере осознаёт, что она уедет. Это ощущается ошеломляюще тоскливо — до желания сжаться где-то в постели не вставая, пока она снова не окажется рядом, — а ещё ужасно странно: с каким-то сломанным течением времени. Она же вот… только что была рядом, не прошло и секунды словно, а теперь… как будто что-то неправильно, и даже злит с настойчивой детской обидой. До чего же ты докатился. Что бы сказал на это Кенни? «Кенни, возможно, меня бы понял, — тут же с усмешкой думает Леви. — Ты, блять, так хотел, чтобы я нашёл себе девку, а я даже не могу тебе рассказать об этом, подонок». Когда Ханджи возвращается и начинает обуваться, его снова окутывает чувством неловкости — даже в глаза ей смотреть невыносимо без желания отвести взгляд, пытаться выдавить хоть слово вообще почти невозможно, а кожа щёк горит так сильно, что хочется тут же приложить к ней ладонь. Но что он точно хочет и может сделать — прижать её к стене около входа и снова поцеловать, с упоением чувствуя, как быстро под рукой на шее начинает биться пульс, и как крепко её рука обхватывает плечо. Говорить с ней губы в губы отчего-то намного легче.       — Я буду скучать, — говорит он для себя непривычно просто, обводя большим пальцем линию челюсти. Кажется, сейчас вот так он способен сказать ей вообще всё что угодно. В пределах разумного.       — Я тоже, — отвечает Ханджи, и он целует её в нос на прощание. Она тоже. Она тоже. Она тоже. Как только пикап Нанабы отъезжает с подъездной дорожки, Леви прислоняется спиной к той же стене, в которую только что её вжимал, и пытается объяснить мозгу, что с ней ничего не случится прямо сейчас, что не нужно срочно писать ей сообщение и спрашивать всё ли в порядке, что не прошло и пяти минут, как она ушла, что он сможет пережить этот день самостоятельно, а в идеале нормально поспать, и что ничего, кроме статуса их отношений не изменилось, но всё заканчивается только несильными ударами затылками о стену и нарастающей паранойей. «А чего ты вообще ожидал? — думает Леви, пытаясь дышать как можно глубже. — Ты же неадекватный». Но сколько бы он этого не говорил, повторение не помогает вытравить из головы привычное «с тобой никогда не происходит ничего хорошего, вселенная просто хочет, чтобы ты расслабился, прежде чем окончательно тебя сломать», пока он не вспоминает о сигаретах, но тут же бьётся ещё один раз, мысленно представляя выход на задний двор прямо сейчас. «Да и посрать», — думает, роясь по шкафчикам и полкам на чердаке, после того как перерыл всё в кладовой и гардеробной в поисках старой пепельницы Кенни. От того, насколько тут пыльно, кожа на руках ужасно чешется и даже будто слазит самостоятельно; мысль немедленно устроить уборку кажется здравой первые несколько минут после возникновения, пока попавшие на глаза фотоальбом, ноутбук на диване и коробка с чайным сервизом не напоминают о необходимости сталкиваться с их старыми вещами для исполнения этой идеи. Леви с облегчением выдыхает, найдя, наконец-то, пепельницу, и практически бегом добирается до своей комнаты, тут же прикуривая. Выкуривает первую сигарету почти не замечая этого, бездумно пялясь в пустоту, и на второй вспоминает про разряженный телефон. Подключив к зарядке включает и получает сразу несколько уведомлений. очкастая🖤: я уже в университете! очкастая🖤: ты наверное сейчас спать, сладких снов, леви! очкастая🖤: („♡ᴗ♡„) «Храни тебя господь за твою общительность», — думает Леви и облегчённо прикрывает глаза, наконец-то вздыхая свободнее. вы: хорошего дня. вы: 🖤 Он открывает чат в Discord. R≡Dgnosis: привет! посмотри обложку, это то, что ты хотел? если что, правки сделаю бесплатно и НЕ ВЫДУМЫВАЙ пожалуйста как обычно R≡Dgnosis: как у тебя вообще дела? где ты пропадал почти всю неделю? всё в порядке? Леви думает, пока тушит сигарету, думает, оперившись лицом о ладонь, думает и понимает, что сейчас лопнет. b1ack sword: изабель. R≡Dgnosis: ого, как серьёзно, мне стоит начать волноваться? R≡Dgnosis: подожди, я присяду R≡Dgnosis: всё, слушаю! b1ack sword: не паясничай. b1ack sword: изабель. R≡Dgnosis: так? b1ack sword: я посмотрю обложку вечером, спасибо. R≡Dgnosis: так?.. b1ack sword: изабель. R≡Dgnosis: так?...... R≡Dgnosis: ну хватит, рожай уже! b1ack sword: я ей признался.