...просит простить господа этого грешника

Ощущение разгорячённой кожи — совершенно неправильное — под ладонью, случайно отозвавшееся где-то на грани между сном и сознанием — скорее тягучей дремотой, — ошпаривает кипятком по мозгу, будит надежнее любых других способов: Леви ошарашенно просыпается с глубоким резким вздохом, и, даже не открывая глаза, понимает, насколько всё плохо. Пытается уловить — где он, что происходит, чувствуя перед лицом что-то мягкое, нежное и очень женское, пальцами проезжает по обнажённой талии, всё чётче и чётче осознавая непривычный вес на боку и на пояснице, и такой же в районе шеи: прижимающий его к телу, которое он узнает, наверное, из тысячи других подобных. «Я просто сплю и буду спать дальше», — принимает он моментальное решение, ещё раз блаженно вздыхая и сильнее прижимаясь пахом к бедру для облегчения, пока реальность, всё это время настойчиво стучащаяся где-то на задворках, наконец не прорывается, подкидывая ему калейдоскоп из всего произошедшего пару часов — минут? секунд? хрен разберёшь, — назад, отрезвляюще намекающая: это всё не сон, очнись, что ты делаешь. Леви тут же распахивает глаза, с ужасом отстраняется, одёргивая руку, так и норовящую залезть под задранную ото сна рубашку; сердце скатывается прямиком в желудок, стоит только Ханджи издать жалобный недовольный стон и потянуть его на себя во время попытки выпутаться из кольца её рук, боже, Ханджи, что же ты делаешь. Замерев, Леви нависает над ней, разглядывает очертание её лица в темноте, не находя в себе силы воли сразу же встать, всё ещё в полусне гоняя по кругу мысль: «Какая же ты, блять, красивая». «Что. Ты. Делаешь». Ему хочется заскулить и прижаться обратно к ней. Сколько бы раз они не засыпали вместе под просмотр чего-то, не сплетались случайно в обнимку, — подобного он себе не позволял даже во сне. До этого момента. «Смотрю, — огрызается он на себя же, — просто смотрю». Давит навязчивую червивую мысль наклониться и поцеловать её в плечо, аккуратно снимает сползшую до кончиков резинку с волос и подкладывает откинутую подушку ей в объятия — на неё она тут же ложится всем телом, утыкаясь в неё же лицом. Осознание настигает у зеркала, когда Леви, смотря в отражение, вспоминает кто он, вспоминает весь их ночной разговор, теперь чувствуя каждую её фразу и жест отдельным разрывом в сердце. Кажется, теперь оно состоит из лоскутов и испещрено дырами, и ему некуда деться от этих ощущений: из ближайших вариантов — разбить себе лицо, нырнуть в боль от сломанного носа, чтобы забыться, смотреть в одну точку бесконечно напрягая лицо, этой болью упиться. Или утопиться в холодной воде, набранной в ладони, с помощью которой он пытается прийти в себя и сдержать рвоту, подползающую к горлу при каждом новом вздохе; даже уже онемевшая, обожжённая от холода кожа рук не отвлекает на себя внимание: какой же бардак, Кенни, я всё проебал, всё воспитание, все уроки, я заслужил наказание, слыша в ответ только: «Не говори глупости, разве ты забыл? Меня уже нет среди живых». Нужно что-то, что привяжет обратно к реальности, вытрясет из головы те мысли, которые — и он это отчётливо понимает — со стопроцентной гарантией вызовут сдвиг в психике и — скорее всего — необратимый. Ему только этого не хватало — сейчас любая мысль о Ханджи может стать летальной, по крайней мере, пока руки не перестанут трястись, хотя, скорее всего трясутся они от холода — просто он не чувствует этот холод, он чувствует только ярость, которой, кажется, больше, чем способно вместить в себя его тело — хочется драться с воздухом, чтобы хоть немного стало легче. Леви забирает из холодильника бутылку воды для Ханджи, и, забравшись на стул и чуть с него не упавши, достаёт из шкафчика над ним забытую самим Кенни «заначку» — которую обнаружил пару лет назад и к которой почти никогда не притрагивался, — но сейчас нет сил бежать до магазина. Тихо открывая дверь, он проскальзывает в свою комнату, стараясь не разбудить Ханджи, — хотя её даже специально разбудить очень сложно, — и оставляет бутылку на тумбочке — там же, где лежат её очки. Накидывает на плечи парку и выходит на задний двор. Кенни говорил, прикуривая, что сигареты — это растянутая попытка самоубийства, а Аккерманы не боятся смерти — это смерть их боится, но Смерть каждый раз доказывала обратное, почему-то только для него делая исключение: забирала вместо него всех окружающих. «С Её стороны это огромное упущение», — думает Леви, молясь, чтобы старая зажигалка соизволила зажечься, стирает онемевший палец о колёсико до боли, и — наконец — раза с десятого прикуривает, пряча от ветра огонь в ладони. От первой же глубокой затяжки ловит головокружение, останавливающее копошащихся в голове сколопендр, старается как можно дольше не выдыхать, чувствуя, как кровь замедляется в венах. «Нахуй я вообще бросил», — думает. Всё равно смерть сама решает, какого Аккермана забрать и когда это сделать. Расползающийся по небу рассвет царапает сознание напоминанием — вскоре Ханджи проснётся, он всё ещё не умеет останавливать время (а умел бы — не вылез бы из постели сегодня), и нужно принять решение, хотя «принятие решения» — это вопрос интерпретации. Едва ли он хоть что-то решает — это выбор из разряда сойти с ума в одиночестве или сойти с ума вместе, утащив её с собой на самое дно, и под таким углом — он готов стать рыцарем веры, преодолеть страх несовершенного человеческого существа — страх неверия. Хотя, дно для неё — перспектива при обоих вариантах, не важно — чувствует ли она что-то к тебе, или ты ошибаешься: настолько ты её уже осквернил и проклял. «Потрясающе, — думает он, затягиваясь, — потрясающе, блять». Ночью, с весом её головы на груди и с щекочущим шею дыханием, он готов был абсолютно решительно сдаться. Сказать — будь, что будет, хуже всё равно не станет: ты угробишь себя при любом исходе — оставаясь с ней рядом в молчании или оставшись без неё в одиночестве, только хотя бы для неё ущерб будет минимальный; совсем без ущерба (для них) Леви с людьми не общается. Сейчас же — проще сказать, чем сделать. Часть мозга, ненавидящая принятие решений, восстаёт и пытается сожрать другую ради избегания катастрофы, Леви пытается заткнуть её, выдохнуть вместе с воздухом и дымом, не поддаться слабости — вспомни, в конце концов, хоть что-то, чему тебя учили. «Проще сказать, чем сделать», — повторяет Леви, вглядываясь в небо, пытается представить, что его не существует как концепции, он хорёк, он енот, он лиса и змея, нечеловеческое существо не способное думать. Говорят, у медуз нет мозга — ему бы пошло быть медузой. Не пришлось бы разговаривать с Ханджи и как-то объясняться. «Тебе всё ещё не обязательно, — проносится пакостная мысль в сознании, — просто прими всё как должное и ничего не делай, в конце концов — отложи на потом». И это даже звучит соблазнительно — только «потом» никогда не наступит, на «потом» он будет откладывать вечно, пока окончательно не сломается — в лучшем случае. В худшем — может и её доломать. И это — худшее из всех возможных вариантов и перспектив. Поток воды успокаивает — наверное, как-то так чувствуют себя другие люди в поездках по полупустому ночному городу, когда можно ни о чём не думая наблюдать за городскими огнями и тёмным глубоким небом, наслаждаясь скоростью и порывом ветра, редкими прохожими и автомобилями, задуматься, кто они и почему в такое время на улице — в общем, любая тупая херня отвлекающая от своего собственного мышления. «Ты даже не можешь быть уверенным, что дашь ей такую мелочь, как ночные поездки. Уймись — она пострадает, забудет и найдёт вариант получше, предотврати большее зло меньшим, как всегда бог поступает», — думает он, жалея, что не взял в душ сигареты. Пытается подбодрить себя: «может, ей не нужно лучше» — но не верит в это. Верит только в — «может, ты вообще ошибаешься». А может и нет — и в этом как раз проблема. Время бежит всё стремительнее, одновременно с этим почти не двигаясь — Леви с ужасом ощущает прошедшие минуты, при этом застревает в каждой будто на вечность: не может найти себе места, где его бы не преследовало ощущение грядущей катастрофы до тошноты в горле, не может придумать чем себя занять — листает Shorts пока не садится батарея на телефоне, смотрит какой-то тупой несмешной ситком про полицейского по телику, выходит покурить раз пять, пока дым не перестаёт влезать в него, и после каждой идёт чистить зубы, чтобы не вонять перед Ханджи настолько сильно, пытается сидеть на диване, в кресле, ходит по комнатам, залезает на кухонный остов, в тупую разглядывая стены — у него словно синдром беспокойных ног, только для всего тела, и спазм внутренних органов, вместе с болями в области сердца при вздохах: стоит лишь подумать о её скором пробуждении — сразу корёжит. Представить разговор даже не пытается — одна только мысль вызывает желание сесть на корточки и спрятаться под стол, что он будет делать, когда разговор всё же наступит — не знает. Всё ещё есть надежда на внезапный летальный исход по причине инфаркт от волнения — тяжело будет Ханджи застать его в таком положении. Когда Леви слышит, как в тишине дома тихонечко открывается дверь его комнаты — его и правда почти прибивает к полу каким-то физическим воздействием: приходится крепче ухватиться за край остова, чтобы не полететь вниз головой расшибив мозги. Через гостиную видно, как торопливо и по-мышиному Ханджи проскальзывает в ванную, даже не смотря на него или по сторонам, и Леви с трудом сглатывает — кажется, что он весь мокрый, что его трясёт, и что он сейчас задохнётся, что не вынесет ещё пять минут так же, как вчера не могла вынести их Ханджи, но вот она уже выходит обратно — с влажными волосами, зачёсанными назад, по шее стекают капли за воротник его толстовки на ней, и сердце хочет самоликвидироваться методом выпрыгивания изо рта вслед за мозгом. Первая мысль: «Я хочу видеть это каждый грёбанный день». Вторая, куда более ужасающая: «Если я этого хочу, сейчас придётся что-то сделать». Третья: «И не факт, что что-то получится». Он в полной заднице. Ханджи обычно всегда смотрит ему в глаза, но сейчас то разглядывает пол, то свои руки, снимающие и надевающие кольцо, медленно проходит на кухню, даже босыми ногами ступая так, чтобы не создавать лишнего шума, и останавливается в метре от него. Удобно, что так они на одном уровне глаз. Неудобно, что она так далеко. Надо спросить, как ей спалось и как она себя чувствует, не болит ли у неё голова и дать тайленол, предложить завтрак и кофе, которые нужно было заранее сделать, например — в те несколько часов, которые он потратил на занятия какой-то хернёй и попытку убить время, при этом проиграв у него. Но Леви кажется, что его сейчас вырвет, и это никакая не метафора. Он плохой эгоистичный человек и никогда этого не скрывал, а сейчас собирается совершить самый плохой и эгоистичный поступок в своей жизни — у него нет времени, поэтому Леви говорит:       — Подойди ближе, — надеясь, что Ханджи послушается. Ему слишком нравится отсутствие разницы в росте, и он не хочет вставать, а если честнее — не уверен, что выдержит собственный вес на ногах и у него не подогнутся колени.       — Леви… — говорит Ханджи и всё-таки подходит. Наконец поднимает голову, но так и не поднимает взгляд — плавает им где-то по нижней части лица. — Доброе утро? «Наверное и правда плохо себя чувствует», — думает он. Ханджи такая вялая и… никакая. «Надо отложить разговор» — и тут же даёт себе мысленный подзатыльник. Даже если она блеванёт ему в рот — он хотя бы побудет на месте Денджи, раз уж с Аки не вышло. Леви неразборчиво и тихо отвечает ей «доброе», смотрит, как она натягивает рукава на кончики пальцев и… И молчит. Не в состоянии подобрать и слова.       — Слушай, — говорит Ханджи, вздыхая, — я не совсем помню, что было вчера, но я знаю, что вела себя как дерьмо, и мне очень-очень жаль, и правда…       — Ханджи, — перебивает Леви, кусая губу, решает справляться с проблемами по мере их поступления и просит: — Посмотри на меня. Первая мысль: «Это уже успех» — когда она поднимает взгляд. Вторая: «Это было ошибочное заключение» — когда понимает, что всё, что он хотел сказать, теперь придётся говорить глаза в глаза. «Блять», — думает Леви, опуская свои собственные, смотрит на её губы, и третья мысль: «Это тоже ошибка» — когда она внезапно их облизывает. Блять, блять, блять. Если до этого его словарный запас опускался до трёх слов, то сейчас и они испарились, максимум — осталось «пожалуйста». «Ханджи, пожалуйста, прочти мои мысли, ты говорила, что умеешь, чёрти тебя дери, ну пожалуйста, блять». Но Ханджи либо и правда не умеет, либо просто издевается. Леви берёт её за руку чуть ниже локтя и тянет ближе, разводя ноги врозь, подталкивает её под коленом пяткой к себе, и собирается подавиться собственным сердцем или выплюнуть его прямо в неё — трудно понять чего оно добивается подобной скоростью, стоило лишь её телу коснуться его внутренней части бёдер, но навряд ли преследует миссию по сохранению жизни.       — Блять, — говорит еле слышно, прикрывает глаза, в надежде хотя бы сейчас подобрать хоть одно слово, пока всё не стало ещё более комичным, и Ханджи, не сдержавшись, не рассмеялась ему в лицо. Запрокидывая голову смотрит на потолок, надеясь увидеть там божий лик, поражающий молнией, и, разумеется, ничего не находит. Не может понять куда деть вторую руку и кладёт ей на талию. Выдавливает из себя:       — Короче… И:       — Правда, — почти шёпотом, и, глубоко вздохнув, повторяет чуть громче: — Тогда, ну, ты поняла, я говорил правду.       — Ты о чём? — сипло спрашивает Ханджи голосом, больше похожим на писк. Леви всё же опускает на неё глаза — он никогда не видел её настолько близко, и сейчас может утонуть в растёкшейся черноте её расширенных зрачков, кажется, она в полном, блять, ужасе, и сама вместе с ним не дышит. Он аккуратно снимает с неё очки и кладёт рядом с собой, ещё раз смотрит — возможно, вместо реакции «бей или беги» для неё естественнее просто «замри», поэтому думает: «Останови себя, пока ещё не поздно», а потом говорит:       — Останови меня, если я всё неправильно понял, — кладя руки ей на шею и притягивая к себе. Наклоняется ближе, замирая около рта — не встречая никакого сопротивления. Думает: «Боже, прости этого грешника», и обхватывает своими её нижнюю губу, осторожно касаясь её языком, машинально чуть сжимает её сильнее за шею, переплетая пальцы на задней её стороне и большими оглаживая скулы. Леви понятия не имеет, что он делает — он никогда не целовался, и всё, на что он сейчас надеется — не сойти с ума. От разливающейся по телу теплоты. Наслаждения. Блаженства. Не дать вырваться позорному стону. Контролировать движение рук. Вспомнить как дышать. Провалиться. Повторить ещё раз. Боже, господи, блять. Она отвечает. Ему не показалось. Пару часов назад он мечтал стать медузой, не рассчитывая, что это возможно, но - невозможно думать вообще ни о чём — когда целуешь её, ловишь щекой её прерывистый вздох, когда она приоткрывает рот, позволяя углубить поцелуй — это то, как умирала Венера, что при рождении испытывала Вселенная. Её шумные выдохи, аккуратные касания языка, руки, обхватывающие его за талию, — и тут же слова, цвета, звуки, кислород, любая херня перестаёт иметь значение, словно у него за спиной стоит Легион, воюющий с ними против целого мира, логики, смысла. Господи, пусть это будет не сном — он же и правда не выдержит. Когда она касается своим его языка, Леви с резким выдохом отстраняется, не выдержав ощущений, — лишь невольно сильнее сжимает её ногами и крепко обхватывает за плечи, прижимая вплотную к себе, скрещивает руки у неё за спиной и одну запускает в волосы. Еле дышит. Говорит:       — Знаю, я дерьмовый друг, но больше я не могу притворяться хорошим. Сердце будто хочет переломать все рёбра, преодолеть плоть и вывалиться наружу — он сам из своего тела не против вывалиться, но только упирается виском о её щёку, чтобы не видеть лица, когда она наконец что-то скажет, отдавая себя на вынесение приговора: он уже принял всех демонов и добровольно распял себя вместо смирения.       — Леви, — тихо шепчет Ханджи, дышит часто-часто, и он сейчас, кажется, умрёт от осознания, что это его вина. — Что на тебя нашло? Я вчера что-то сказала? Если ты это из жалости придумал…       — Не неси чушь, — перебивает он, сжимая в пальцах её волосы. — И ты ничего не сказала. «Тогда…», — начинает говорить Ханджи, а потом пытается отстраниться и просит посмотреть на неё — на что Леви прижимает её к себе ещё крепче и опускает голову на плечо. «Позволь мне спрятаться», — мысленно молит, и Ханджи сдаётся, говорит:       — Почему сейчас? Ему ужасно хочется огрызнуться, спросить: «Почему нельзя обойтись без разговоров? , и правда куда-то убежать, где его никто не найдёт, по крайней мере пока всё происходящее не перестанет ощущаться прелюдией к смерти, но раз ей так нужен этот символический акт в социальной игре — он хотя бы попытается.       — Просто мне показалось, — говорит, потираясь о неё лбом, — что я всё это время причинял тебе боль своей нелепой игрой в дружбу, которая тебе даже не была нужна.       — То есть ты хочешь сказать, — говорит Ханджи и — господи, боже, блять — опускает ладони ему на бёдра, — ты понял только найдя способ обвинить себя? Леви, ты…       — Ханджи, умоляю, — цедит он, — убери руки. Щекотно.       — Щекотно, как вчера? Он не уверен от чего именно сейчас задохнётся — от смущения или возмущения, и даже отрывается от её плеча, сразу натыкаясь взглядом на губы. Их так сильно хочется снова поцеловать — что он тут же и делает: крепко прижимается несколько раз, выбивая воздух из лёгких — заодно из своих тоже, пока это не становится невыносимым. Ему нужен холодный душ, стакан воды в лицо и внутрь, чай с ромашкой, с мелиссой, блять, хоть с чем-нибудь, но при этом отпустить её ещё сложнее — кажется, что она тут же исчезнет, и правда окажется сном, галлюцинацией или вовсе бредом. Он спрыгивает с остова, но не отпускает её далеко от себя — берёт за руку, сохраняя хоть какой-то контакт с кожей.       — Ответь мне что-то насчёт… ну… — говорит он, гладя её ладонь и пытаясь сосредоточиться на этом, как на единственном важном занятии на всей земле. — Насчёт… Я, в общем, не могу больше скрывать, дальше делай что хочешь. Ханджи молчит несколько секунд, и за это время его желудок успевает сжаться до таких маленьких размеров, что занявшей пустое место тревоги там больше, чем возможно вынести в целом любому человеческому существу.       — Мне страшно, — наконец говорит Ханджи. «Прости, Кенни, но я не могу не признаться», — думает Леви, отвечая:       — Мне тоже.       — Ты во мне разочаруешься, — едва слышно говорит она, а потом добавляет ещё тише: — И я боюсь тебя потерять из-за этого. Ему ужасно хочется сказать какая же она идиотка и последняя дура, это же такой абсурд — это она должна разочаровываться, а он бояться. Леви поднимает голову, желая посмотреть ей в лицо и — господи, зря он делает это: её глаза опять наполняются слезами, хотя она очень упорно пытается не моргать, не позволить ему заметить.       — Ты не всё обо мне знаешь, — добавляет она ещё. — И со мной может быть сложно.       — А со мной будет.       — Нет, ты не понимаешь… — И через переполненные слезами глаза одна всё-таки стекает вниз, как бы она не старалась. Если он и вынес из вчерашнего хоть какой-то урок — объятия с Ханджи хорошо работают. Леви возвращает руки на её талию и притягивает ближе, медленно выводит круги по спине, и — боже, сейчас это ощущается так по-другому, что сносит крышу. На стримах его множество раз обвиняли в безумии за любовь к вечному повторению одного и того же. Леви, снова надеясь на другой результат, говорит:       — Что мне сделать, чтобы ты поверила? Ханджи, не выдержав, всё же крепко жмурится, и, глубоко вздыхая, прижимается к его шее, шепча «блять» и «прости». Леви, похолодевший от беспомощности и бессилия, продолжает молчать в ожидании её ответа, стараясь не вздрагивать, когда его кожа обжигается от её слёз.       — Не знаю, — ожидаемо отвечает она, — я не могу.       — Тогда я сделаю так, что у тебя не останется другого выбора. И кажется, ей становится ещё хуже. «Блять, — панически думает Леви, целуя её в плечо, — ну что я опять не так сказал», а Ханджи говорит:       — Я же тебя не заслуживаю, я же… И это просто невозможно слышать, она, должно быть, за ночь успела сойти с ума, блять       — Блять, — не сдерживается Леви, — Ханджи, прости, но я не могу слышать эту чушь, серьёзно, что ты несешь. Давай я налью тебе воды, не знаю, заварю чай, хочешь — с мелиссой, или твою ослиную мочу, или что угодно ещё, у меня есть столько успокаивающего дерьма, на любой, блять, вкус, боже, я тебе такое тоже подарю.       — Леви, — посмеивается она сквозь всхлипы, и это уже хоть что-то, — я не уверена, что хоть раз слышала от тебя так много слов подряд. Леви, я… И замолкает.       — Ханджи, перестань, молю. Леви поднимает её голову с плеча и аккуратно стирает слёзы, пытаясь уговорить сердце хотя бы сейчас не рваться на части от этого зрелища.       — Просто скажи честно, если не хочешь, ну… быть со мной, — выдавливает он наконец после паузы. — Только без этого дерьма про «дело во мне».       — Я хочу, — испуганно говорит она, — хочу.       — Ну наконец-то, — выдыхает Леви и прижимает её к себе из последних оставшихся сил, утыкаясь в шею. Чувствует осторожный поцелуй на темени, внутренне снова умирая, и такие же осторожные прикосновения к выбритому затылку, по которому она проводит пальцами несколько раз, от чего всё тело моментально обдаёт дрожью и замирает сердце.       — Мне нужно умыться, — говорит она спустя несколько минут куда-то ему в волосы.       — Я пока сделаю чай.       — Кофе.       — Ладно. Она отстраняется и, тут же отводя глаза, бежит в ванную, пока он, как только закрывается дверь, так же бежит к раковине на кухне, включая холодную воду. «Только бы не проснуться, только бы, блять, не проснуться», — думает, набирая воду в ладони и опуская в них лицо. Ему бы самому поверить, что это и правда происходит, что это не сон, что это на самом деле, что он только что и правда её поцеловал, что она ответила «хочу», что так крепко обнимала его, и сколько же времени он потерял, превратив свою жизнь в сраный слоубёрн, а если бы он даже не дожил до этого дня. Леви открывает сразу кучу бумажных полотенец, вытирая руки и лицо, засыпает кофе в турку и заливает водой, ставя на плиту, а для себя включает чайник. Впервые позволяя в мыслях самому себе сказать: «Ханджи, я так сильно тебя люблю».