...отказывается от любого сопротивления

Закрыть глаза и пытаться расслышать её спящее дыхание, выкрутив до максимума громкость пользователя — это священное таинство, одна из немногих доступных человеку мистерия, где он — входящий в число посвящённых по чьей-то невиданной милости, разве можно сказать после этого, что господь не всеблаг, не всемогущ и не всеведущ. Идти по пути праведному, любить всех, без исключения, креститься, рук не жалея. Даже если расслышать что-то не предоставляется возможным — всё можно дофантазировать, было бы только желание — у него имеется и желание, и время вслушиваться, использовать белый шум в качестве саундтрека подлинной реальности, звучащий на той частоте, что недоступна слышимости, зато интуитивно считывается напрямую сердцем. Леви отключает звук собственного микрофона и камеру, не закрывая приложение, — резкое уведомление выхода из голосового канала почти наверняка покажется только что уснувшей Ханджи выстрелом в барабанные. Ему всё равно страшно даже дышать чересчур громко, хотя шансов быть услышанным нет и быть не может — но её присутствие ощущается почти рядом физически, он словно чувствует её фантомные вздохи и выдохи своей кожей, сигналами нервного импульса. Полупустой холодильник не обнадёживает сводимый голодными спазмами желудок — об этом надо было задумываться ещё вчера, до принятия решения лечь спать до вечера, но Леви не особо хорош в планировании на несколько шагов вперед от текущего времени. Погано, что даже чай покажется сейчас испытанием адовым — шансы не столкнуться с тошнотой от первого же глотка тяготеют к нулю слишком стремительно. Зато перемыть все полы и сменить постельное выходит отличным отвлечением от голода как минимум, так и от желания лечь спать немедленно, не уснув при этом и просто ничего по итогу не делая ближайшие часы, — самый надёжный способ прогрессии в шкале усталости. До шести он записывает озвучку для ролика, при этом борясь с абсурдным чувством дискомфорта из-за громкости собственного голоса — каждые несколько минут перепроверяет не включился ли микрофон магическим образом, и каждые несколько минут ругает себя за подобную паранойю. «Вот бы скорее увидеть и прижаться к ней ближе» — отчаянный взгляд так и тянется в сторону аватарки её профиля — фотография крыс с наложенными поверх стикерами в виде бимбо-бантиков, — и Леви, не сдержавшись, ещё раз открывает сохранённое селфи, чтобы рассмотреть все детали, улыбку и изгибы на нём запечатлённые — на самом деле, они запечатлены уже под его собственными веками, возможно, если сильно закатить глаза, можно увидеть и на обратной стороне черепа. Кто сказал, что ночи были созданы, чтобы спать. Ханджи чихает во сне — и с этого всё начинается заново: круговорот циркуляции крови и его динамика, реквием по здоровому сердечному ритму, похоронка слаженной системе дыхания. Он отвлекается, снова открывая черновики и заметки, пришедшие в голову во время пересказа Ханджи абстрактных идей и ощущений — Ханджи прослушала практически всё, находясь в полусне, но он только рад, что ей удобно засыпать под звуки его голоса. Хоть чем-то он ей полезен. Основным должно выступать чувство одиночества и инородности — это сможет раскрыть заявленный Эрвином сюжет, но как это ощущение можно передать через экран и без возможности особо сильного погружения — вопрос другого порядка, но первостепенной важности. Леви вспоминает Фасбиндера. Вычурные декорации барокко создавали эффект чужести происходящему, но засчёт узнавания бытовых деталей — бара, переулков, комнат, улицы — ощущалось не абсурдно, а скорее зловеще и затягивающее: непривычное не позволяет отвлечься, провокационное не даёт выпасть из сцены обратно в зал кинотеатра. Подобные декорации можно заменить имитацией театральной постановки — традиционного театра Японии, основные сюжеты которого — фольклор и, в том числе, страшные легенды. Кабуки, Но, Бунраку, Кёгэн — Кабуки выделить жирным, рядом с Кёгэн поставить знак вопроса. Если взять ту же онрё — зачеркнуть онрё, — если взять тех же ёкаев… — Тут следовало бы подробно рассмотреть разные варианты, но в голову приходит мононокэ — не просто мстящий призрак умершей, а живое воплощение человеческой ярости (ревность? зависть? месть?), требующее справедливости. И так сходящий с ума от неозвученных чувств герой (представим, что после своего решения он сам же с ним не справился), подвергшись её влиянию окончательно теряет рассудок (уточнить, актуальна ли для мононокэ метафора безумия). Леви смотрит на всё написанное и не может понять, где в этом вообще теперь разглядеть изначальную задумку Эрвина. Он идёт заваривать кофе — в наивной надежде, что кофе поможет избежать сонливости, — а когда надевает наушники — слышит сначала разъярённые писки, а после — очень сонливое, ленивое и раздражённое «ну чего вы опять не поделили…», от которого вздох застревает на пути к лёгким.       — Проснулась? — Голос опять сел из-за долгого говорения, и сейчас это отличное оправдание.       — Леви?.. — удивлённо спрашивает Ханджи, зевая. — Сейчас, подожди, я надену наушники. Ты до сих пор здесь? Сколько вообще времени? Да, должно быть выглядит странно, даже если теперь они вместе — всё же, рассматривать — расслушивать — спящих людей не входит в понятие адекватного поведения — Леви себя и без того не считал адекватным, и лишь пожимает плечами, хоть Ханджи этого и не сможет увидеть.       — Уже утро, — юлит Леви, игнорируя другие вопросы, прикуривает, забираясь в кресло с ногами. — Что у тебя там случилось?       — Крысы опять не поделили гамак, — утомлённо вздыхает Ханджи, и Леви едва не хмыкает от умиления такому уровню драматичности. — А Чикачирони не понравилось, что Альберт лёг на него сверху. Самый обычный дурдом.       — Разве у них не два гамака? — спрашивает он, вспоминает планировку их клетки, стараясь скрыть звучание улыбки в голосе. Иногда кажется, что клетка крыс большее и разнообразнее, чем вся их квартира. — Ты хоть выспалась?       — Нет, ты не понимаешь! — возмущается Ханджи. По одному только голосу он способен представить, как наяву, как она закатывает глаза, качает головой в раздражении, поджимает губы в выражении «это очень большая проблема, просто посмотри, с чем мне приходится мириться». — Им, видите ли, не нравится второй, поэтому они всё время дерутся из-за первого. Леви слышит тихие шаги и звук включения электрического чайника. Наверное, делает утренний кофе, прислонившись бедром к столешнице, сонно моргает, скрестив руки под грудью. В голову сразу лезут разные образы — как он подходит к ней сзади, утыкается в надплечье лицом, во все лёгкие вздыхая её запах, прижимает к кухонной тумбе, заключая в ловушку из рук. Уснула на диване, говоришь? Он делает глубокую затяжку, стараясь вернуться к разговору оттуда, куда его настойчиво отправляют собственные фантазии и мысленные визуализации — посредственная помощь, но хотя бы такая, — переспрашивает, как ей спалось. Христос. Оставаться с ней в трезвом уме больше минуты это практически достижение, тяжелее платины в самой сложной игре — навык, которым он не обладает в должной мере. Он перестаёт пытаться — возможно, это битва для другого дня.       — Вроде? Я не проснулась до конца, чтобы ответить, выспалась ли, — говорит Ханджи, добавляет: — Слушай… — и так же резко замолкает снова. Леви тоже молчит и ждёт, чувствуя, что с каждой прошедшей секундой пульс начинает ускоряться всё отчётливее и отчётливее, от простого волнения до чего-то почти пугающего: молчание Ханджи хоть умом и понимается, как нечто безобидное, но мозг не перестаёт подкидывать идею за идеей: разнообразные «а вдруг», приводящие к одной и той же мысли: «Слушай, вчера я была пьяна и явно не в себе, блин давай прекратим общаться теперь вообще, извини». «Она бы так не поступила, — убеждает он себя, — и она была абсолютно в себе, когда принимала решение». Пепел почти падает с сигареты, и Леви едва успевает поднести руку к пепельнице.       — Слушай, насчёт того что ты говорил вчера… — начинает она неуверенно, и от этого, кажется, каждый орган в теле на мгновение замирает. — В общем, если ты всё ещё не против, я могу сейчас приехать. «Ну разумеется ты про это», — облегчённо думает Леви, и чуть не повторяет свои мысли вслух. Конечно, ей всё ещё неловко, она тоже боится как и ты, проносится в голове, она боится быть навязчивой. Леви её понимает. Как бы близки они не были раньше, стоит только вспомнить всё произошедшее, и возникает желание сразу отвести взгляд, ощущается как знакомство заново двух почти незнакомых людей — или отдельных, недоступных ранее фрагментов их личностей. Ему даже хочется попросить прощение за всё, что она вынуждена сейчас испытывать, как бы абсурдно и иррационально это не было. И как бы бессмысленно. Кажется, что всё, что происходит в его голове, когда Ханджи рядом — абсурдно, иррационально и бессмысленно, и плевать на это на самом деле. Недорогая цена. Он бы отдал намного больше при необходимости.       — Приезжай, — говорит Леви и откашливается, понимая, что это звучало едва тише шёпота. Повторяет ещё раз: — Приезжай, конечно.       — Ты опять всю ночь озвучивал ролик? Леви чуть не выпаливает: «Как ты догадалась?» от неожиданности, смущённый, что она вообще заметила и обратила внимание. Логичное «этого невозможно было не заметить» не производит на опьянённый мозг никакого впечатления — он готов слизывать любые крошки её внимания, возможно, если однажды она отметит, что он каждый день бреется, — это вызовет пару глупых заминок в сердце без объективных причин.       — Да, но… — говорит он, пытаясь подобрать слова. — Всё в порядке, короче. Не обращай на это внимание. Ханджи шепчет: «Конечно», и говорит, что тогда пойдёт собираться. Леви сидит, не двигаясь, несколько минут, в очередной раз чувствуя себя идиотом из-за невозможности адекватно выражать свои мысли и чувства, решает ещё раз проверить всё ли везде убрано, сходить в душ, когда заходит на кухню — морщится, снова вспоминая о пустом холодильнике — впрочем, как раз с её приходом можно будет что-то заказать, — едва не подпрыгивает на месте, слыша звонок и стук. Стоит открыть дверь, и Ханджи сходу суёт ему в руки подставку с двумя напиткам и пакет с коробками китайской лапши, суетливо начинает расстёгиваться, говорит:       — Я подумала, что любой чай будет хуже, чем у тебя дома, и взяла тебе капуоранж, — нервно пытаясь стянуть рукава, — ты не против? Тебе же, вроде, нравятся апельсины? Ему нравятся апельсины. Ему нравятся духи Ханджи с чем-то цитрусовым. Ему нравится, что она это как-то заметила и запомнила, хотя он, вроде, никогда об этом не говорил. Сегодня она, кажется, решила довести его до сердечного приступа своей заботливостью. Ему не нравится, как она нервничает, всё это говоря. Леви ставит пакеты и кофе на столик напротив дивана и, вернувшись, помогает снять ей пуховик, сразу после обхватывает её лицо ладонью и тянет на себя.       — Не суетись, — говорит и целует в губы, невольно жмурясь, несколько секунд прижимается носом к щеке, прежде чем отойти. — Но не стоило всё это…       — Только не опять, — вздыхает она, пока Леви вешает пуховик в шкаф. Она отходит на несколько метров, но тут же разворачивается, возвращается и переставляет сапоги на полку для обуви. — Не начинай даже, я просто так захотела. Пойду руки помою. Леви тоже показательно вздыхает — более драматично, чем это было необходимо, — но сдерживает все комментарии. То, что именно Ханджи, а не он, делает подобные жесты, раздражает, если говорить честно, очень и очень сильно — до зубовного скрежета и желания задарить её тут же всеми видами подарков, которые только смогут прийти в голову, — но его маленький глупенький мозг всё равно выделяет маленький глупенький дофамин, когда думает, что она выбирала, думала, хотела что-то для него сделать, даже если сам он — сильно этого против. Когда Ханджи возвращается, он уже успевает сделать несколько глотков, так и стоя около дивана. Она встаёт рядом, переступая с ноги на ногу, и это наверное выглядит до одури комично — особенно с учётом того, как они старательно не смотрят в сторону друг друга. Леви снова тяжело вздыхает.       — Нравится? Я решила взять тёплый, ну, знаешь, твоё горло… Невыносимая.       — Хочешь есть прямо сейчас? — спрашивает он, ставя стакан с кофе на стол. Ханджи теряется — когда он переводит на неё взгляд, замечает, как она часто-часто моргает, несколько раз открывает рот, желая что-то сказать, и тут же закрывает, в конце концов отвечая очень вопросительным на слух: «Нет?»       — То есть, нет, — добавляет она ещё раз, — просто я удивилась, к чему ты?..       — Просто иди тогда сейчас ко мне, — говорит Леви, делая несколько осторожных шагов в её сторону. Он отчётливо видит момент, когда её дыхание перебивается, вместе с шумным складыванием, и это движение заставляет что-то в голове жадно пульсировать, требуя ещё. — На пару минут. Она тут же обнимает его — стоит только взять её под локоть, скользнуть вниз по предплечью, цепляясь за пальцы, робко сжимающие его в ответ, и медленно потянуть за себя. В нём слишком много всего, чтобы продолжать молчать, и это всё абсолютно невозможно выразить никакими словами, ни на каком языке — сколько не пытайся тщетно их подбирать, выдумывая бесконечную вереницу предложений, каждая из которых не сможет передать и крупицы её необходимости — рядом, близко, прямо сейчас и в жизни в целом, — его кусачей потребности чувствовать её кожей, будто любое расстояние причиняет реальную физическую боль — именно так это ощущается, практически до зуда в самых костях. Леви продолжает вести её за собой, пока не утыкается голенями в диван, и, продолжая медленно выцеловывать дорожку от шеи вверх, через линию челюсти, прямо к губам, просит снять очки — что Ханджи сразу же делает. Когда она ненадолго отрывается от его губ, отворачиваясь, чтобы положить очки на столик, первое, почти инстинктивное движение — двинуться следом, чтобы тут же сократить образовавшуюся между ними дистанцию, словно он ненавидит эту дистанцию, как ничего в жизни до. Леви садится, продолжая притягивать её на себя, и на секунду оказывается между её разведённых колен, которыми она опирается на диван по обе стороны от его бёдер, стараясь продвинуться глубже. Не в силах сдержаться, одной рукой он ведёт вниз от бедра до колена, несильно его сжимая, и сам обнимает её крепче, утыкаясь в живот лицом. Собственное сердцебиение ощущается как у подопытной лягушки на лабораторном столе перед смертью — прямо в момент занесённого над ней скальпеля. «Если бы я и правда сейчас умер, — глупо думает он, с отчаянием вздыхая, пытаясь пропитать себя изнутри её запахом, — я бы умер, навечно оставшись счастливым». Ханджи наконец опускается на его колени, прижимаясь почти вплотную к телу, — оно в ответ начинает гореть, требуя всё больше и больше прикосновений. В её расширенных зрачках отсвечивает точно такое же забродившее желание близости — он чувствует это в её жадных объятиях и движениях, как она запрокидывает назад голову, позволяя и приглашая впиваться в обнажённую шею, открывая всё больше доступа. Он стремительно пьянеет. И едва ли хоть раз был настолько пьян от алкоголя — бесконечно огромный припадок выстланный ощущением её кожи под языком. Леви ведёт от талии вверх до шеи, несильно сжимая плечи мимоходом, поворачиваясь падает спиной на диван, и утягивает её вслед за собою. Она сидит у него на бёдрах, и её взгляд дикий и поплывший, как и у него — он уверен, — ей так идёт краснота на щеках и столько голода в зрачках, которыми она не может сфокусироваться ни на чём, рвано блуждая по его лицу от одной случайной точки к другой. Становится всё сложнее игнорировать грудь, сжимая вместо этого рёбра, как и спускаться, оглаживая, от них вниз к талии, не соскальзывая при этом руками на задницу. Если бы его спросили, что хочется сильнее — ответить не смог бы, даже находясь под дулом пистолета. Её язык накладывается на его, периодически задевая десна и внутреннюю поверхность щёк, и это ощущается взрывом во рту и под кожей, ощущается почти вырвавшимся стоном прямо ей в губы и полностью вставшим членом, упирающимся в её бедро, когда она наклоняется сильнее — Леви давит в себе желание немедленно вылезти из-под её тела, всё же, скорее всего для неё не является секретом мужская физиология уровня старшей школы. Судя по тому, как сильнее она сжимает его бёдрами — ещё и не смущает при этом. Он отрывается только чтобы вздохнуть и провести большим пальцем по контуру нижней губы, подушечками невесомо пройтись по коже от челюсти до скулы, словно проверяя, не галлюцинация ли, и снова прижаться ртом, потянув на себя за подбородок. Ханджи подкладывает ладони под его шею и голову, то сжимая пряди в кулак, то медленно почёсывая затылок короткими ногтями, и её становится так-так-так много, что даже пугает — будто вообще весь мир исчез, сузившись до веса её тела на нём, до её сбитого дыхания в рот, Леви пытается сглотнуть — в пересохшем горле застревает воздух, видимо, врезаясь в пульсирующее где-то в глотке сердце, он правда сейчас задохнётся и правда сейчас кончит, если она не перестанет так сильно ёрзать. Он прижимает её к себе изо всех сил, пытаясь ограничить движение, одной рукой сжимая бедро чуть выше колена, в безмолвной просьбе просто не двигаться, сжалившись, и почти не чувствует сожаление, когда она начинает подниматься — первые несколько секунд. В Ханджи явно нет ни капли жалости — она только лишь перелезает с бёдер на диван, меж его разведённых ног, полностью ложась на него всем телом, и не на ту его половину, где хотелось бы, где член не упирался бы ей в живот, постоянно двигающийся от дыхания. Леви сжимает её ещё сильнее, вцепившись в талию и зарывшись пальцами в волосы, обездвиживая и шипя что-то в качестве предупреждения, но в Ханджи нет ни капли жалости, а Леви всё ещё плох в планировании — прижимать её к своей шее было вопиющей ошибкой, либо слишком большим актом доверия трикстеру — когда её язык перемещается широким мазком от кадыка до места под челюстью, не выходит ни сдержать шумный выдох, ни тихий стон сквозь зубы: его хватает только не завыть в голос и умоляющее попросить «не дразнись» в отчаянии. Губы продолжают невольно тянуться к её лбу снова и снова, а пальцы медленно двигаться вдоль позвоночника, вдавливая в себя сильнее, — ну же, просто продолжай так лежать, и этого будет достаточно, чтобы увидеть под веками и звёзды, и бога, и вселенную, её резкий смех, похожий на выдох, опаляет кожу, тут же в ответ покрывающую мурашками сразу всё, кажется, тело, от неё так-так-так тепло — до мозга костей. Леви почти ноет, когда она трётся о шею носом:       — Тебе меня ни капельки не жаль? — полностью охрипшим голосом. Ханджи снова смеётся, жадно дыша, — он это скорее чувствует, чем действительно слышит.       — Всё, что нам нужно, — немного терпения, — пытается напеть прямо в кожу, повторяя себя же, и это слишком даже в сравнении со всеми предыдущими слишком. Леви сжимает её волосы в руке чуть сильнее, приподнимая её голову, чтобы снова прижаться губами к губам, замерев ненадолго уткнуться в челюсть. — Тебе, знаешь ли, тоже. Он согласно мычит, действительно не чувствуя ни капли раскаяния, и, собравшись с духом, принимает самое тяжёлое решение — подняться одним рывком из лежачего положения, в последний раз крепко-крепко обнять и пересадить её с себя на диван, тут же залпом выпивая половину кофе, надеясь избавиться от жажды хотя бы этого рода.       — Нравится, — говорит Леви, стараясь выровнять дыхание, зачёсывает наверх волосы. — Ты спрашивала. — И указывает пальцем в сторону стакана. От лапши — даже всё ещё тёплой! — он чуть не закатывает глаза в блаженстве, только сейчас ощущая и вспоминая, насколько сильно всё это время был голоден. Ханджи молчит вместе с ним не слишком долго — вскоре забирается с ногами на диван и задумчиво говорит:       — Насчёт твоей идеи…       — Ты о чём? — Леви откладывает коробку обратно на стол и делает несколько глотков кофе. Ханджи повторяет движение — и обнимает себя за ноги, укладывая подбородок на колени. — Я думал, ты сразу уснула. Улыбку сдержать не получается — глядя в её сощуренные глаза и общее выражение лица разъярённой кошки (как ты посмел предположить обо мне подобное!) это и правда почти невозможно.       — Ладно, я уснула, — признаётся она, сцепляя пальцы в замок. Леви пытается не думать о щиколотках и не соскальзывать взглядом на обнажённую кожу, выглядывающую между облегающих укороченных джинс и коротких носков — но это попытка из разряда игнорировать слона в комнате. — Но перед этим я правда думала! Просто не успела озвучить.       — Так что? — переспрашивает он, подкладывая под себя ногу, и откидывается боком на спинку дивана, повернувшись в её сторону. Ему так тепло — и от её близости, и от всего остального, что самого начинает клонить в сон.       — В общем, — начинает она и немного сдвигается ближе в его сторону. Леви сразу отслеживает это движение, будто следить за ней — его единственная форма веры, и тут же сглатывает. Её приближение ощущается адреналиновой опасностью. — Ты говорил, что если добавить мистику в бытовуху, то…эм…       — То это перестанет пугать, — помогает Леви. — Любая бытовая чепуха работает только пока наблюдатель сопереживает, понимает и узнаёт происходящее на экране. Если добавить туда большую страшную ебаку, то погружение разрушится в этот же момент. Хоррорный нарратив в этих жанрах выстраивается по-разному. Ханджи двигается ещё ближе. Одновременно хочется и схватить её за шею, притянув вплотную, и сбежать от неё куда-то в другую комнату, прийти там в себя (его последняя попытка до сих пор числится среди неуспешных) как минимум, как максимум — облиться холодной водой. Но ещё настойчивее бьётся мысль «замри и ничего не делай», жди, что будет делать она, кроме лукавых взглядов из-под длинных ресниц. «Бей, беги и замри» в эротической перспективе.       — Именно, — кивает она. — А я тогда подумала, зачем это вообще совмещать? В смысле, если ты хочешь использовать театр, то там же будут разные акты? Каждый из них может быть в разном времени, например, и в разном жанре, при этом рассказывать какую-то общую историю. Нелинейное повествование.       — Разные секции для разных жанров, — задумчиво повторяет Леви. — Как хоррорная секция для Грейс и экшен для Леона в рамках одного повествования. И на первый взгляд это звучит интересно. Леви поворачивается, опираясь спиной на диван, и запрокидывает голову, пытаясь представить фильм в подобном формате, глядя в потолок. В остальном — нужно обдумать всё это в более бодром сознании — во-первых, во-вторых — когда вся кровь в организме не циркулирует где-то в районе паха. Но на первый взгляд — это самое удачное и, при этом, простое решение, которое, к тому же, позволит и расширить историю, и даст больше возможностей для реализации нарратива.       — Я так понимаю, на путь исправления ты не встала.       — Как ты догадался? — говорит Ханджи, кладя голову ему на плечо. Упирается носом куда-то в ключицу, и от её дыхания кожу почти начинает знобить. Невыносимая.       — Наитие такое появилось, — обречённо отвечает Леви, Ханджи на это со смехом улыбается — он чувствует это телом. Раньше он об этом только мечтал. Когда-то терпение, возможно, и было его главной добродетелью, но скоро может стать его главным грехом. Леви обнимает её, практически вжимая в себя, и упирается головой на затылок, чувствуя еле уловимый запах кокоса от шампуня и духи от кожи за ухом. С каждым собственным вздохом и её дыханием у шеи чувствует, как спокойствие наполняет его, с какими-то оттенками блаженства, а гнетущее чувство в груди рассасывается, уступая место чему-то другому. Гнетущее чувство, которое обычно называют одиночеством.