...«бля ебать чето я»

      — Ты можешь курить, если хочешь. Леви чуть не давится воздухом. Оборачивается на кресле в сторону Ханджи — она сидит, сосредоточенная, в позе лотоса на кровати на пледе, что-то печатает в телефоне, не поднимая на него глаз. От неожиданности он даже забыл, что хотел записать в заметки по сценарию, хотя они только что это обсуждали.       — Ты о чём? — спрашивает он, подкатываясь на кресле почти вплотную. Гасит огромный соблазн перелезть сейчас на кровать и просто рухнуть сверху на Ханджи, чтобы заснуть на её груди. Усиленно трёт глаза.       — Я же вижу, — говорит Ханджи, откладывая в сторону телефон, и пододвигается ближе к краю. Леви пытается отвести глаза от её бёдер в чёрных скинни, напрягающихся при каждом движении, но ощущается это как попытка сопротивляться косоглазию. — Обычно, когда ты чем-то занят, ты напоминаешь статую, а сейчас весь издёргался. Леви, ты барабанил по столу! Я впервые вижу, чтобы ты это делал. И… Он молит всех известных человечеству богов, чтобы это не было началом фразы «и мои глаза, если что, находятся выше».       — И, — продолжает Ханджи, — я не против, если тебя именно это беспокоило. Мне даже нравится запах сигарет вообще-то, — добавляет она чуть тише после паузы, а после снова начинает его отчитывать: — В конце концов, ну выйди ты на улицу. Я не понимаю, зачем ты продолжаешь притворяться некурящим, когда мы сидим в и так прокуренной комнате.       — Не такая уж она и прокуренная, — ворчит Леви, скрещивая на груди руки. Он, вообще-то, перед её приходом разве что стены только не вымыл. — И кому вообще может нравится запах курева? В чём-то Ханджи права: ничто не мешает ему выйти покурить на задний двор, перестав ловить себя на желании потянуться к пачке каждые пять минут, — кроме отсутствия соблазна вообще куда-то выходить посреди дня при ярком солнце, даже если сейчас мысль об этом не ощущается особо дерьмово.       — Он мне с детства нравится, — говорит Ханджи, пожимая плечами, и опускает глаза на плед. Начинает комкать его в руках. Леви практически перестаёт дышать. Ханджи никогда не говорит о прошлом, о детстве, хоть о чём-то, связанном с собой, кроме собственных интересов, а он слишком боится спрашивать, видя, как в любых разговорах она уходит от этой темы или отмалчивается. Никаких воспоминаний, никаких историй, есть ли у неё вообще семья? Братья? Сёстры? Каким было первое домашнее животное? А оно было? Все его познания умещаются в одно предложение: она приехала из Солт-Лейк-Сити на учёбу, и это была её единственная возможность переехать. Справедливости ради, сам он тоже мало что ей рассказывал.       — У этого есть какая-то, ну… — аккуратно спрашивает Леви, — …предыстория? Ханджи снова пожимает плечами, так и продолжая пялиться вниз:       — Просто в детстве от папы прикольно пахло табаком и какими-то типично-мужскими духами, с тех пор мне и нравится. — Она наконец отвлекается от пледа, чтобы обхватить руками свои щиколотки в кольцо. — Потом он бросил курить. Так до сих пор и не сорвался, кстати. Всегда держит слово и обещания, — добавляет она со смешком. Леви вспоминает, что адекватная коммуникация это не его стихия, только когда неожиданно спрашивает скучает ли она по нему, видя в ответ на Ханджи очень кривое выражение лица. «Все с чего-то начинали, — пытается он себя подбодрить. — Самое худшее происходит, когда пробуешь впервые». Это не помогает уменьшить навязчивое желание раз и навсегда завязать с разговорами. Не можешь срать — не мучай жопу.       — Ну, я могла бы ездить к ним на каждых выходных, но как видишь… — Она постукивает большими пальцами по косточкам на лодыжках, а потом резко поднимает на него взгляд: — А ты сам, кстати, так и не надумал? Ханджи явно не на его стороне, либо просто выбрала месть. Леви тщательно пытается подобрать слова, позволяющие сказать хоть что-то, при этом не говоря ничего, но чтобы попытаться объяснить что-то Ханджи, надо для начала объяснить что-то себе; все его попытки упираются в одну единственную логическую цепочку: не надумал, потому что не хочу, почему не хочу — не знаю, но даже от мысли об этом становится тошно. Дальше пытаться не хочется. В очередной раз Ханджи принимает его молчание за должное — но сейчас ощущается перерезанным горлом, с освежающим вкусом преданного доверия. Хочется искренне дать ей хотя бы какую-то крошку в ответ, но ещё сильнее — перевести тему, как и она раньше, в любое другое русло. Попытка выпалить что-то импульсивно, не думая, заканчивается на: «Нет, не надумал» и «Пойду и правда выйду». На этот раз Ханджи его настроение чувствует, и не сказать что «слава богу». Он даже был бы рад какой-то мини-истерике и обвинениям в духе: «Тебе что, настолько сложно со мной поделиться, мудак?», потому что это было бы заслужено. Что совершенно не заслуженно — то, как Ханджи встаёт на колени, немного неуклюже ползёт на них ещё ближе к краю, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров, опирается ладонями на его бёдра и тянется к губам, оставляя на них короткий поцелуй. «Я тебя не заслуживаю должен был говорить именно я», — думает Леви и, вопреки собственным мыслям, обхватывает её за шею и аккуратно прижимает обратно к губам, стараясь не давить на очки. Воздействие Ханджи на него — это воздействие уровня гравитационного: стоит ей оказаться рядом, и кости начинает знобить от желания выбраться из кожи к теплу её тела.       — Я тебя чем-то расстроила? — спрашивает она, отстраняясь и чуть сильнее сжимая руки. Не самое подходящее время для внезапно выползших на оголённые предплечья мурашек, но и Ханджи использует не самые честные приёмы, даже если делает это неосознанно. Леви берёт её лицо в ладони и большим пальцем освобождает прикушенную зубами нижнюю губу. Так ничего и не отвечая встаёт с кресла, чтобы — прежде всего — обнять её за плечи и упереться лбом о щёку. Видеть её несмелые глаза, избегающие прямого взгляда, попросту невозможно.       — Не говори глупости. — Леви отодвигается, ненадолго сжимая её плечо перед этим. — И не думай глупости.       — Тебе и правда необязательно, — говорит Ханджи и хватается за его ладонь, не позволяя далеко отойти. — Ну, уходить куда-то.       — А тебе необязательно быть удобной, — повторяет Леви. — Хотя бы не со мной. Попытка в импульсивную искренность снова приводит его в ту точку, где остаётся только переосмыслять всю свою жизнь и каждое принятое решение, которое довело его до этого момента действительности. Леви не ожидает ничего хорошего — они это уже проходили, — и замирает в ожидании оглашения вердикта. Он успевает почувствовать себя беспомощным ещё до того, как Ханджи, осмыслив всё сказанное, успевает почувствовать себя обиженный. Но почему-то ничего из ожидаемого не сбывается. С шумным выдохом Ханджи пересаживается с колен на край кровати, так и не отпуская его руку — просто рассматривает ладонь и проводит по неё от запястья до кончиков пальцев туда и обратно, — и ещё через несколько секунд молчания — за которые Леви успевает попрощаться с частью нервных клеток, — говорит, что она и не пытается. Не удержавшись, он снова вытаскивает её зажатую зубами губу, а Ханджи, в отместку, внезапно невесомо целует его палец, вынуждая всю кровь отхлынуть от лица. Кажется, у него начинает кружиться голова. Вести с Ханджи серьёзные разговоры это как ходить по минному полю, постоянно напарываясь то на невозможность связать и двух слов, то на внезапный неуместный стояк.       — Ты единственный, — продолжает она и глазом не ведёт, — с кем у меня это получается. Ну, по большей части. Леви не слышит почти ничего после «ты единственный» — слова проступают словно сквозь вату из-за взбешённого сердцебиения, отдающего пульсацией в шею. Он принимает лучшее решение, на которое способен (и чему, говоря честно, не может сопротивляться): наклоняется к ней, раздвигая ноги коленом, вжимает в матрац и начинает целовать с практически звериным отчаянием, постепенно переходит на шею, еле сдерживаясь, чтобы не прикусывать кожу, и так же быстро отстраняется, садясь рядом на край кровати. Пользуясь тем, что лежа она видит только его спину, несмотря на нехватку воздуха говорит:       — Просто будь собой, очкастая, — расчёсывая шею, и добавляет чуть тише: — Я… От гула в ушах мозг распирает так сильно, что он едва умещается в черепе. Только потом он осознаёт, что не знает как и что вообще нужно сказать дальше. Леви зажмуривается, сжимает её руку, стараясь дышать как можно медленнее и глубже, и всё же говорит: «Пу-пу-пу», вместо долбящего по вискам «я полюбил именно тебя и мне не нужно никого другого».       — Короче, ты меня поняла. Теоретически, у него есть достаточно времени, чтобы быстро сбежать, пока Ханджи не успела подняться — что он и пытается сделать, вставая с кровати. Но Ханджи явно не разделяет его гипотез — она вообще не оправдывает никаких предсказаний, — тут же поднимаясь следом за ним. Леви лишь краем глаза замечает, как она тянется своей рукой к его, но кисть замирает в воздухе, сжимаясь в кулак, прежде чем опуститься. Ему даже хочется фыркнуть от того, как Ханджи смущается любых крошечных жестов и собственной нежности, зато совершенно не имеет тормозов, когда переходит к чему-то более интимному — иногда ощущается так странно, насколько они диаметрально разные. И он не помнит, чтобы она вела себя раньше подобным образом. «Ещё одна вещь, к которой она рано или поздно привыкнет», — с сожалением думает Леви: очень хочется утонуть во всей её ласке, от которой и раньше передёргивало нутро, хочется, чтобы брала первой за руку, так же перебирала волосы в любой промежуток времени, и делала, в общем-то, всё что хотела — не задумываясь об уместности и ничего не страшась, принимая его как естественную часть собственной жизни. Не многого ли ты хочешь? Прошёл всего один день. В конце концов, он и сам может поймать её руку в воздухе.       — С тобой пойду, — говорит Ханджи.       — Очкастая…       — С тобой пойду, говорю, — повторяет она, дописывая что-то в телефоне следующие несколько секунд.       — Не замёрзнешь? — спрашивает Леви, глядя на её небесно-голубой свитер, тёплый, но всё ещё… — Дать что-то накинуть? По тому, насколько тепло за последние часы стало в комнате, можно точно сказать, что на улице будет не особо холодно даже в майке, но Ханджи одевается очень тепло в любую погоду и время года.       — Да ты че, там было жарко ещё когда я приехала, сейчас и подавно. Он отвечает: «Как скажешь», надевая толстовку. Леви никогда не испытывал потребность подглядывать через окна за соседями, желая раскрыть неожиданное убийство в доме напротив, или понять с кем охотнее всего здоровается мужик, стригущий газон на другой стороне улицы, или спит ли балерина справа от него с доставщиком пиццы — но сейчас от жгучего желания узнать, чем занималась Ханджи всё это время, пока он записывал в заметки идеи по сценарию, у него чешутся кости. Самое обычное человеческое желание быть в курсе даже самые маленьких деталей о предмете своего обожания — как бы ни было странно называть таким образом Ханджи, сейчас Леви не в состоянии подобрать выражение получше, — включая то, как он дышит во сне. Ничего необычного и нездорового — он почти в этом уверен. Точнее, чем она занималась он и так догадывается, но что именно она писала… Тем более, она уже несколько дней ничего ему не скидывала. И ничего не спрашивала — никаких «нормально получилось?» и более внезапных «может ли мужчина поссать во время стояка?»       — Что писала? — спрашивает он как бы между делом, открывая дверь в коридор. Пропускает перед собой Ханджи. Всё же, не удержавшись, жалуется: — Ты мне давно ничего не показывала. Он не видит её лица, только спину перед собой, но видит, как она пожимает плечами и обхватывает себя руками за плечи.       — Да как-то нечего было.       — В смысле нечего? Ты же всегда что-то пишешь, в любое свободное время, — справедливо подмечает Леви, догоняя её около двери на задний двор. Он и правда оказался прав — под солнцем тепло настолько, что уже хочется раздеться, несмотря на лёгкий прохладный ветер, как будто и не было всех последних до жути мёрзлых дней. Хотя скорее всего — это, как обычно, ненадолго. — И сейчас тоже писала. Ханджи выглядит так, будто хочет избежать продолжения разговора любой ценой. Ещё раз отмахивается неопределённым «да правда нечего», проходит дальше по крыльцу к перилам, вглядываясь в яркое чистое небо. Так странно осознавать, что совсем недавно он стоял точно так же, чувствуя себя разбитым на бесконечное количество осколков, которые невозможно склеить обратно. Кажется, будто это всё было в прошлой жизни. А ещё до сих пор кажется, что всё, что происходит, — тоже какой-то сон или симуляция реальности из видеоигры. От первого лица и с хорошо продуманным погружением. Леви старается не зацикливаться на мысли, что чаще всего вид от первого лица используется в хоррорах. Даже если сейчас он чувствует себя оскорблённым до глубины души. Он страшно гордился тем, что Ханджи скидывала ему всё-всё-всё как только дописывала перед публикацией, интересовалась его мнением, даже если знала, что он всё равно скажет, что ему нравится, а половину вообще не поймёт. А теперь ей вдруг «нечего показывать». «Я всё равно прочитаю это на ао3 и ты это тоже знаешь», — сердито думает Леви, поджигая сигарету. Ханджи внезапно коротко хмыкает.       — Вспомнила, — говорит, — как приехала к тебе в первый раз.       — Только не это.       — Именно оно. — Ханджи поворачивается к нему лицом, облокачиваясь на перила. Они сталкиваются взглядами, и в её глазах отражается солнце, отблеском от линз очков. — Я сначала так удивлялась тому, какой у тебя милый задний дворик, все эти подушечки с вышивкой в гостиной, лампы везде, картины. Как будто попала в дом из «Один дома». Как-то… — она проводит по нему взглядом сверху вниз и обратно, — короче, как-то не ожидала, что у тебя будет подобный интерьер…       — Ты не можешь отчитывать меня второй раз за то, за что уже отчитывала, — возмущается Леви, когда лицо Ханджи из мечтательно-ностальгирующего превращается в то самое, что и было на ней в прошлый раз.       — Я тебя и в первый не отчитывала, — говорит Ханджи, удивлённо вздёргивая брови. — Это просто было запоздалое столкновение с реальностью, мои розовые очки от Маккаллистеров слишком внезапно разбились о комнату Макконахи из Настоящего детектива.       — У меня, вообще-то, есть кровать, — обиженно замечает Леви, выпуская дым в сторону неба. — И стол.       — И шкаф. И блэкаут шторы на всё окно, — продолжает Ханджи, улыбаясь. — Это всё меняет, да? Солнце светит так ярко, что хочется жмуриться не останавливаясь, либо вообще отвернуться, как сделала Ханджи, а от злых палящих лучей собственная толстовка уже начинает душить. Леви вспоминает, что ненавидит не только зиму — от весны, на самом деле, тоже удовольствия мало. Как и от лета. Осень ещё терпима — как минимум, потому что осенью день рождения у Ханджи. Она просто не может быть плохой из-за этого. Навязчивое «поделись хоть чем-нибудь» просыпается и сразу начинает выносить мозг к чертям собачьим. Меньше часа назад казалось, что он умрёт быстрее, чем сможет выдавить из себя хоть что-то, сейчас — сожрёт себя сам, если не заговорит, будто в сознании зародилась ласковая добродушная идея «либо сделай, как я говорю, либо пеняй на себя». Даже если это испортит ей настроение. Лучше справляться с этого рода виной — к ней он мастерски натренирован.       — Она раньше была такая же, — говорит Леви, подходя к перилам и опираясь на них локтями рядом с Ханджи. Старается не ловить её взгляд на периферии, смотря куда угодно, только не в её сторону. — Весь ремонт в доме делал Кенни ещё, кажется, до моего рождения. Он замечает — Ханджи замирает, как он сам до этого, стоит практически не дыша, не поворачиваясь, и для Ханджи это выглядит слишком искусственно — привычнее наблюдать её шебутные движения под быстрый поток слов, ощущается правильно, когда она дёргает рукава, или вытаскивает нитки из обивки мебели, или рвёт на кусочки салфетки перед собой, но не когда превращается в подобие манекена — хочется потыкать её пальцем и попросить прекратить: слишком жутко — как оказаться в морге посреди ампутированных конечностей. Леви перекладывает сигарету в другую руку, ухватывается за ткань свитера в районе её плеча и тянет, прижимая её к своему.       — Когда он умер, мне стало казаться, что дом меня душит. — Он делает сразу несколько глубоких затяжек и морщится, выдыхая дым, — стоило подумать заранее о направлении ветра, теперь всё летит прямо на Ханджи. Как только Леви пытается отойти, она кладёт на спину руку, ухватываясь за капюшон толстовки в довольно однозначном жесте «не двигайся». — Хотелось освободиться от всех напоминаний хотя бы у себя в комнате. На все остальные… не знаю, ощущение было, будто у меня нет права что-то менять.       — И до сих пор хочешь? — спрашивает Ханджи, оглядываясь на него через плечо. — Я имею в виду, ну, устроить капитальный ремонт? Её глаза дикие — смотрит жадным взглядом, будто хочет запомнить всё даже на случай Альцгеймера. Леви чувствует себя практически раздетым, еле подавляет желание накрыть ладонью либо её лицо, либо своё собственное. Вспоминается её «крипово» — наверное, и правда можно назвать именно так, но это опасность из разряда вызывающих привыкание и дофамин, в том числе в самых маленьких дозах. Что хуже: умереть во власти этой зависимости или так ничего и не почувствовать? Леви уже сделал свой выбор — Кенни бы гордился им.       — На самом деле, стало всё равно где-то через неделю, — признаётся Леви, оборачиваясь в её сторону. — Но к тому времени я уже успел избавиться от всех вещей.       — Ты по нему скучаешь? Леви закрывает глаза, как от внезапного удара, выбивающего весь воздух. Этого стоило ожидать, говоря честно, и не то чтобы воспоминания о Кенни причиняли хоть какого-то рода боль или меланхолию — но отвечать не хотелось бы самому себе.       — Нет, я… — Делает последнюю затяжку практически у самого фильтра и повторяет ещё раз: — Нет. Я скорее зол, потому что лишился возможности всё же сказать ему, каким дерьмом он на самом деле был, а потом сказать спасибо за всё, что он для меня сделал. Острая неровная расселина на перилах — в которую он сам для себя незаметно вцепился — неприятно жжёт ладонь, а догоревшая до фильтра сигарета обжигает пальцы, пока Ханджи внезапно не вытаскивает её из них. Как жаренный цыплёнок на вертеле, обложенный со всех сторон то солнцем, то ещё какой-то херней, от которой начинает дергаться глаз и дыбом встают волоски по всему телу. Единственное искреннее желание — что-то избить или с кем-то подраться до разбитых в хлам костяшек, может, именно поэтому Кенни так сильно любил охоту. Или хотя бы спрятаться в маленькую тёмную комнату, где его никто не найдёт, а лучше всего — как в детстве в шкаф. Он чувствует шумный выдох на затылке ещё до того, как ощущает прикосновение тела к спине и смыкающиеся на талии руки, не может двинуться ни одной мышцей, из последних сил подавляя порыв оттолкнуть её от себя. Ханджи обнимает — крепко, тепло, утешающе, зарываясь носом в затылок, и в отличие от всех предыдущих раз, когда от любых её касаний сглатываешь непроизвольно, сейчас глотка немеет, не пропуская даже вздох — его будто облили кислотой, которую хочется немедленно стряхнуть и которую незаметно стряхнуть невозможно — она почти вжимает его в перила и в собственное тело. Всё другое она поймёт не правильно, воспримет на свой счёт, будет шугаться его, боясь совершить ошибку, и это всё бумерангом разорвёт ему сердце, пугает больше действительности, даже если сейчас от расширяющегося всё сильнее пространства перед глазами, слепящего света и острого, чужого, неестественного чувства от её объятий почти передёргивает до зуда в районе селезёнки и гула в ушах.       — А теперь он стал призраком, — продолжает Леви, старательно произнося слова, чтобы закончить весь этот разговор как можно скорее, — вместо того чтобы сидеть себе спокойно и ждать страшного суда для справедливого распределения прямиком в ад. Я не планировал встречаться с ним до второго пришествия. Пойдём обратно в дом. Ханджи молча отходит — наконец-то получается вздохнуть во все лёгкие. Желание встряхнуться словно собака успешно подавляется не моргнув глазом, как и все остальные обычно — ещё один доведённый до совершенства навык. На кухне, пользуясь прикрытием «налью в чайник воду», Леви отупело рассматривает стену перед глазами, пытаясь окончательно прийти в себя, и, слишком отрешившись, чуть не переливает через край.       — Пойду умоюсь, — говорит он и включает чайник, пытаясь звучать как можно увереннее и непринуждённее, хотя сейчас лучшим решением было бы вообще не разговаривать. Обернувшись, он видит Ханджи, стоящую чуть поодаль, но всё ещё недалеко от него, сливающуюся, как домашняя мышь, со стенами и кухонной мебелью.       — И чего ты притихла? — спрашивает Леви, прочищая горло, стараясь не опускать взгляда с её глаз — ему ужасно стыдно за свои реакции и мысли, и что она, видимо всё же что-то почувствовав, сейчас испытывает дискомфорт. Ему стыдно быть собой и стыдно жить — и впервые он понимает название того чувства, что всё время гнало его как можно дальше от Ханджи. Это стыд. Ханджи пожимает плечами, медленно двигаясь в его сторону словно к заражённой бешенством карликовой собаке, от которой не стоит ожидать ничего хорошего.       — Мне показалось, тебя сейчас будет раздражать любой шум.       — Ты не шум, — возмущается он, и каждое её слово колет, как метастазы от застаревших опухолей. Вместо того, чтобы просто быть нормальным, чтобы просто наслаждаться тем, что у него теперь есть, чтобы…       — Я не про это, — перебивает она его мысли, внезапно оказавшись совсем близко. — Просто думаю, что у тебя химический дисбаланс в мозге из-за слишком большого объёма входящих стимулов.       — Очкастая, — утомлённо выдыхает Леви. — Давай без этого.       — Давай, — лукаво улыбается Ханджи и неожиданно наклоняется к его лицу. Леви едва успевает накрыть её рот рукой, отвлекшись на типичный укол в сердце от любых её действий.       — И что ты делаешь? — спрашивает, бережно поглаживая щёку большим пальцем. — Я же только что ку… Последнее, что он мог ожидать — ощущение её языка на своей ладони. Он одёргивает руку — от щекотки, тут же вызвавшей холодные мурашки от кисти по всему телу, от чего-то ещё, и Ханджи, пользуясь этим, быстро целует его уже в губы.       — Сама решу, — шепчет, отстраняясь на мгновение, прежде чем поцеловать ещё раз. И если в нём оставалось нечто, на чём держалась тяга к самобичеванию, то Ханджи — в очередной раз — прошлась по нему утюгом, заставляя забыть и забить, как на обучающий туториал в игре, о котором забываешь через две секунды после прочтения — только уже не снимая лоскут за лоскутом и не соскребая налёт аккуратными движениями ногтей, а до желания сдаться и рухнуть ей в руки, выпрашивая ласку и поглаживания по голове словно пёс, которого ещё не бил новый хозяин. Чего он, конечно, не делает — как и не сопротивляется желанию поддаться вперёд за ней, когда Ханджи начинает отстраняться, чтобы поцеловать в третий раз, завершая триаду полнотой искупления.