...ходит по тонкой грани

Это было наивно. Сон — последнее, о чём думает Леви, лёжа у Ханджи между ног, положив голову под грудь, деля с ней одну температуру, как при горячке или алкогольном опьянении. Она дышит глубоко и часто, пытаясь отдышаться, лихорадочными движениями перекладывает его пряди с места на место, вызывая непроизвольные спазмы мышц живота и бёдер, когда короткими ногтями проходит по коже от загривка до затылка и обратно, царапая голову будто изнутри черепа — задевает растёкшиеся по нему извилины, отключая их функциональность и жизнедеятельность. Его рука выводит неровные линии на её теле, от рёбер до обнажённой тазовой косточки, вылезшей из-под слегка задранной толстовки — его толстовке на ней — после постельной возни. Навязчивое желание задрать её ещё выше, до самой шеи, и сделать всё, что хочется, — от мелькающих вспышками порнолент перед глазами, до щенячьего вылизывания каждого миллиметра кожи, — нужно контролировать с особой тщательностью, как стремительно приближающуюся паническую атаку посреди торгового центра. Приходится зажмуриваться до белых мушек под веками, когда член, вылезший головкой из-под слабой резинки спортивных штанов, снова напрягается и упирается ему в живот, размазывая по коже смазку. Так хочется опустить руку чуть ниже и провести у неё между ног. «Она мокрая прямо сейчас?» — кажется, нет ничего важнее, чем узнать ответ на этот вопрос, и плевать на любые фундаментальные вопросы, мучащие умы человечества, — он мучается сейчас так сильно, что хочется в отместку укусить её за сосок, чтобы хоть как-то избавиться от напряжения. Ханджи настолько изумительная — сейчас особенно, — что ломит все кости, ему нужно сжать её до хруста, впиться пальцами в тело до белых следов в качестве спасительной инъекции, требующейся смертельно больному, если он хочет справиться с зудом, но всё, что ему остаётся, — обводить тазовую косточку по кругу в почти молитвенном жесте. «Это уже невыносимо», — отчаянно думает Леви, приподнимаясь на локтях, и целует в живот через ткань толстовки, после трётся лбом от распирающей внутренности привязанности. Ему почти страшно прикасаться к ней — кажется, что насмерть срастётся во что-то целое, как слипшиеся задом собаки, и потеряет остатки мнимого контроля: больше не сможет притворяться, что владеет собой. Он уже почти не может — носом вздёргивает задранную толстовку ещё выше и целует туда же, но теперь уже оголённую кожу. Её мышцы тут же реагируют, сжимаясь, и Ханджи рефлекторно бодает его бёдрами вверх, и это — «это уже невыносимо», — думает он снова, поднимаясь над ней на ладонях.       — Пойду покурю, — говорит Леви, переводя глаза на её лицо. Ещё одна ошибка, из-за которой еле-еле выходит протолкнуть слюну в пересохшее горло — сложнее, чем протолкнуть пальчики в кухонную мясорубку. Ханджи приподнимается, опираясь на локти, смотрит в ответ вмазанным взглядом, как от экстази, выпитого из красного пластикового стаканчика вместе с брусничным пивом на очередном альфа-бета-гамма-сигма собрании во время «адской недели» в качестве хейзинга. Из-за того, как её кроет под ним, становится ещё тяжелее отказывать себе в желании просто расслабить мышцы рук и упасть лицом на пизду, чтобы узнать, каким голосом она стонет.       — Останься, — говорит она требовательно и хватается ладонью за его шею, а после тащит на себя, лишая последних сил к сопротивлению. — И иди сюда. Сказано — сделано. Леви беспомощно ползёт ближе к лицу, упираясь коленями вокруг её бёдер, и практически вгрызается в губы, пытаясь вылизать всю внутреннюю оболочку рта словно лоллипоп с вишнёвым вкусом, надеясь, что его так же накроет, как и её, хотя казалось бы — куда ещё больше. Оторваться от неё физически невозможно, даже ради великой идеи сохранить остатки человеческого — приходится зарываться рукой в её волосы сзади и оттягивать, в немой просьбе отстраниться хотя бы для вздоха, а когда она так и делает — всё равно врезаться губами в скулу, мажа ими по коже.       — Пойду покурю, — повторяет Леви между вздохами, а когда Ханджи крепче обхватывает его обоими руками за шею, вынуждая упасть на себя сверху, честно добавляет: — Мои помыслы грешны. Ханджи улыбается почти безумно, что наверняка резонирует с его выражением лица, и говорит:       — Я имею в виду, останься и кури в комнате. Никуда не уходи. Леви чувствует пот на собственной коже так же отчётливо, как стоящий почти в горизонтальном положении член из-за чересчур свободных штанов, и думает, насколько нелепо будет выглядеть, когда встанет. Находясь так близко к ней, его мозги функционируют явно не там, где расположены области, отвечающие за неловкость или смущение, но этот фокус работает исключительно в таких условиях. Показательно стоять всё время спиной к ней будет ещё более абсурдно.       — Придётся открыть окно, — говорит Леви, заправляя ей за ухо прилипшую к виску прядь. — Ты замёрзнешь.       — Под твоим одеялом можно пережить нагишом даже самую холодную зиму. «Только не представляй это», — просит себя Леви. Она говорит это, обводя большим пальцем его губы по контуру, и от усердия, которое приходится прикладывать, чтобы обуздать желание облизнуть его и насадиться ртом, обхватив губами, у него, кажется, скоро лопнет вена на лбу, как пиньята на празднике в Майами-бич, только с набивкой из смеси венозной крови со спермой. Он перекатывается на спину, делает несколько глубоких вздохов, надеясь хоть немного справиться с отдышкой — Ханджи, гладящая его в этот момент по предплечьям с взбешёнными мурашками на них, делу не помогает и явно его не жалеет. Поднимает ставни, трезвея практически моментально — но всё ещё недостаточно — из-за приветствующего его ледяного воздуха, и только с третьего раза поджигает сигарету. Леви в блаженстве прикрывает глаза от первой затяжки, оперившись руками на раму, и подставляет лицо ночному холодному ветру.       — Довольно лицемерно, — говорит Ханджи с укором, — стоять теперь у окна в одной футболке. Леви согласно мычит: «Угу», особенно глубоко затягиваясь, и поворачивается в её сторону, моментально забывая обо всём, на что надеялся последние несколько секунд: её взглядом можно обгладывать кости, и он правда почти ощущает, что она делает это с его собственными. Он пытается одновременно и дышать, и выдохнуть дым, и в результате вдыхает дым обратно носом. Взгляд Ханджи скользит вниз по телу, и Леви не нужно гадать, во что упирается, чтобы чуть не сломать сигарету в пальцах. Кенни учил, что лучшая защита — это нападение, а Леви слишком смущён, чтобы контролировать вырезанное на костях, даже понимая, что, будучи на её месте, — делал бы тоже самое. Он занимался этим буквально несколько минут назад.       — Не ожидала увидеть у меня хуй, очкастая?       — Ну почему, — невозмутимо говорит Ханджи, даже для вида не поднимая глаза, и скорее всего в качестве протеста, — была вполне осведомлена. «Господи», — думает Леви, и «господи» говорит вслух под звук её смеха, отворачиваясь обратно в сторону беззвёздного неба. Интересно, Ханджи видела Денвер и Скалистые горы с высоты? Хочется свозить её, например, на Лукаут, откуда видны городские огни, а в небе — незаживающие порезы, под которые можно загадывать желания в момент их нанесения богом на кожу небытия: все мы нежеланные божьи дети, видимо, небесный покров тоже нежеланный ребёнок, страдающий ради красоты в разрушении, как гниющие в склепах цветы. Может, рядом до сих пор есть маленькая французская кофейня, куда они заходили с Кенни, Ханджи бы понравилось там. Леви делает последнюю затяжку и тушит окурок о дно почти заполненной пепельницы. Смешно даже думать об этом, если быть серьёзным, его мечты работают по правилам стрип-клуба: можно разглядывать эту фантазию, но не прикасаться руками. В его случае дом — лучшее место для свиданий, всё по законам андертейла, в её случае — это проёбанная жизнь. Почему ты не захотел просто любоваться замком, стоя на городской улице? Опыт Гриффита должен был показать, до чего доводят эгоистичные мечты. Не от Эрвина её надо было защищать. От себя самого. И думать хоть о чём-то, кроме сиюминутных желаний. Леви закрывает окно обратно. Она перекатывается к стенке и отгибает угол одеяла, вытягивая в сторону вторую руку в таком же приглашающем жесте, снова повторяет: «Теперь иди сюда», не замечая смены настроения — Леви делает всё, чтобы она не заметила: пытается улыбаться хотя бы одним уголком рта, выпивает залпом половину бутылки воды, чуть не давится. В её объятиях всё так же тепло, всё так же сладко, и всё так же хочется остаться в них жить — индивидуальная анестезия для эгоистичного человечка, подобного паразиту, через которую лишь иногда прорываются здравые мысли. Леви ненавидит быть слабым, но перед ней он слишком слабый — он слишком слабый, когда задирает её голову, держась за подбородок, чтобы проложить губами путь от линии челюсти до уха, выслеживая едва сохранившийся запах духов как собака на службе в таможне, натасканная на поиск стимуляторов и эйфоретиков.       — Ты в порядке? — спрашивает Ханджи, укладывая его голову на плечо. Она зачёсывает чёлку и верхние пряди наверх, формируя в руке подобие хвостика на темени, и гладит пальцами от виска до затылка, говоря, как это приятно на ощупь, глупо улыбаясь при этом. Такая дура. Радуется каким-то сраным мелочам, не понимая, чего заслуживает на самом деле. Не дождавшись ответа, после слишком долго молчания Ханджи добавляет: — Леви?       — А почему не должен? — спрашивает Леви вместо ответа, поднимая на неё взгляд. Плохо, что она смотрит так цепко и так внимательно, будто пытается сделать рентгеновский снимок его лобных долей и развесить результаты под самыми яркими лампами в поисках сокрытого. Леви непроизвольно закрывает глаза — вдруг и правда зеркала души — и говорит:       — Просто хочется спать.       — Ты слишком довольный, — продолжает она, сжимая волосы в ладони, вынуждая его всё же вернуть на неё взгляд, подняв голову. — Подозрительно довольный.       — И почему не должен? — повторяет Леви. — Я и есть слишком довольный.       — Да? — Ханджи задумчиво отслеживает собственные движения рук, всё сильнее замедляясь. Проводит рукой от затылка до первых позвоночных костей, практически вырывая из него судорожный выдох, и возвращается обратно. — Обычно, когда ты на самом деле довольный, ты похож на маньяка, которого сейчас вырвет, чтобы никто не дай бог не узнал, что у тебя есть чувства. Вот это вот, — она тыкает его в щёку, — подозрительно.       — Чушь, — говорит Леви. Ханджи умеет не быть дурой, когда это не требуется. Пытается спрятать лицо у неё в плече и повторяет ещё раз для надёжности: — Чушь. Давай спать. Ханджи просит выключить свет, а после крепко обнимает за плечи, шепча: «Спокойной ночи». *** Леви снятся тревожные сны. Он просыпается ещё до рассвета на грани панической атаки и оргазма одновременно — Ханджи во сне практически легла на него сверху, уложив ногу на живот, и надавливает коленом под головкой, прижимаясь всем телом к телу, но сознание всё равно предпочитает аффект, вызванный привычным сценарием: то, что не убивает, не имеет значения — его мысли всё равно убьют его быстрее, с особой жестокостью и любовью. Ощущение, что не сомкнул за ночь глаз. Странно, что она до сих пор не проснулась сама — Ханджи лежит головой ровно на сердце, что сейчас, кажется, пробьёт рёбра: он ощущает это болезненными конвульсиями в грудных костях и страхом приближающейся смерти — от тела избавляться не надо, оно избавится само от себя. Ей должно быть не сильно удобно. Леви пытается аккуратно выбраться из постели, не разбудив её, но Ханджи чуть не отправляет его душу к богу: хватается во сне за бок, недовольно хмурясь, и сжимает, пытаясь притянуть обратно к себе. Сил, конечно, ей, спящей, не хватает — рука почти сразу валится обратно на кровать, лишь слегка цепляясь пальцами за край футболки. Невыносимая даже во сне. Водой удаётся разве что смыть холодный пот, но никак не вытравить копошащий под кожей рой, отложивший яйца между волокнами в каждой мышце — его невозможно ни выцарапать, ни вытащить через глотку, как ни пытайся и сколько не пробуй. Он чувствует себя слишком маленьким для целого дома, для комнаты и даже для крошечной ванны, и не знает, куда себя деть и как от себя избавиться — в груди слишком тесно, словно вот-вот лопнут кости, и не хватает места для воздуха, обжигающего трахею. Несколько часов назад кожа знобилась и выстилалась мурашками от её прикосновений, сейчас — от ледяной воды, от рассматривания комнаты через зеркало, в поиске вероятностей быть видимым, если между ним и стеной умещается кислород — пространство слишком больше допустимого. Леви курит в «импале» вторую сигарету подряд, стряхивая пепел через окно прямо на пол гаража, — раньше взбесился бы из-за грязи, но сейчас это не самое грязное, что есть в помещении, если учитывать метафоры. Наблюдать за тёмными ночными улицами через безопасное лобовое стекло это как заниматься умерщвлением плоти в крайней форме аскезы, личный способ бичевания — удовольствие из тех, что принадлежат мазохизму, но всё ещё одобряемы. Против навязчивой идеи вжать педаль газа остаётся всё меньше и меньше аргументов — те, что здравые, давятся насмешливым «докажи хотя бы себе, что ты дееспособен, прежде чем заводить отношения». Домашнее задание от Тайлера — соверши саможертвоприношение, если не хватает секса — выеби себя сам, в жанре эрогуро-нансенсу с пометкой «селфцест» и «нездоровые отношения», исключи любое самосовершенствование и не пытайся отвлечься от боли. Ещё один шрам, который останется навсегда, и, к сожалению, — это не поцелуй от ожога. Леви едет в 7-элевен. Леви едет в 7-элевен вдоль Гарвард-авеню, и это оказывается просто, словно он уже на стадии, когда организм отключается, чтобы ничего не чувствовать и не умереть от болевого шока. Нарочито медленно, чтобы, забывшись, не проверить работоспособность подушек безопасности методом въёбывания в ближайшую стену, разглядывая редких людей и редкие автомобили, которые занимаются тем же самым — если чувствуешь принадлежность, значит ты нормальный. В магазине тоже практически пусто, за исключением блондинки у кассы — на бейджике криво написано маркером «Бритни» — весьма похмельного вида. В глаза сразу бросается вывеска над ней, стаканчики «peach cherry blossom» на цветастом фоне — «peach cherry blossom» очень напоминает Ханджи. В Бриттани Хилл ты её тоже не свозишь. Он сразу просит сделать йогуртовый смузи с вишней и персиком для Ханджи и набирает всё подряд — от яиц и хлеба до маффина с шоколадом. В машине, уже почти подъехав к дому, получает сообщение. вы: если проснёшься, я в магазине, скоро буду. очкастая🖤: я проснулась (╥﹏╥) очкастая🖤: где ты ༼ಢ_ಢ༽ Вместо ответа Леви заезжает в гараж, потом проходит на кухню, сразу натыкаясь на Ханджи — она сидит за столом, греется обоими руками о кружку, используя в качестве подставки собственные колени. Всё ещё сонная — едва приоткрытые слипшиеся глаза, взлохмаченные распущенные волосы и недовольный взгляд.       — Не ходи босиком, очкастая, — говорит Леви. — Полы холодные. Такая милая. Вот бы видеть это каждый день до последнего вздоха. Убрав пакеты и поставив на стол смузи и маффин, Леви прижимает её голову к животу, в качестве объятий, пытается пригладить торчащие в разные стороны волосы, периодически бережно проводя пальцем по уху.       — Ты холодный, — жалуется Ханджи, кутаясь в толстовку, и прижимается к нему сильнее. — И вот надо было тебе так рано куда-то вылезать. Могли вместе потом съездить.       — Хотел купить что-то к завтраку, — лукавит Леви. — Так и вижу, с какой радостью ты бы сейчас куда-то поехала. Он двигает ближе к ней кекс со смузи и добавляет:       — Достаточная плата за индульгенцию?       — Леви, ну ещё и семи утра нет… Не будь таким душным… — жалобно хнычет Ханджи, ставя кружку на стол, и обнимает его обеими руками, предварительно ущипнув за бок. — О чём ты вообще? «Достаточно, что я понимаю о чём».       — Для отпущения грехов не бывает слишком рано, очкастая. Ханджи бессловесно комментирует это тяжелым демонстративным вздохом в ткань, потираясь носом о живот. Леви ощущает опасность ещё до того, как осознаёт её, и отстраняется с поцелуем в лоб — смотреть, как член поднимается у неё перед лицом — у неё на глазах, — не то, чего бы сейчас хотелось. Может быть, когда-нибудь… впрочем… Всё ещё не то, о чём позволительно думать. Разложив продукты в холодильник, Леви хочет спросить, сделать ли ей завтрак, а обернувшись, видит, что она сама переместилась ближе к нему — сидит на кухонном остове, болтая в воздухе ногами, и задумчиво смотрит в ответ отрешённым взглядом. Её ноги разведены как раз так, что он наверняка сможет поместиться между, и желание проверить, прав ли он, сильнее той части мозга, пока сохраняющей здравомыслие, что просит перестать домогаться Ханджи. Хотя бы каждые десять минут. Хотя бы каждые пять.       — И чего тебе там не сиделось? — спрашивает Леви, походя ближе. То, что на ней теперь нет очков, и без ответа говорит, что она здесь делает. «Слабая проклятая душа!» Он действительно умещается — и кладёт руки ей на колени, медленно двигая их вверх по бёдрам через плотную ткань легинсов — сжимая сильнее в верхней части — до поясницы: чтобы притянуть её ближе и сразу вернуть их обратно. Утыкается в грудь, с сожалением думая, что она сидит слишком высоко — так неудобно целоваться, зато было бы очень удобно…       — Там скучно, — говорит Ханджи, перебивая его мысли. — Я слишком долго сидела в одиночестве.       — Очкастая, — говорит Леви, поднимая на неё взгляд, — я пришёл через пять минут после того, как ты отправила сообщение.       — Мог вообще не уходить. Она бодает его носом в лоб, а после сама наклоняется и целует — слишком жадно и яростно для утренней сонливой лени; ощущение холодного языка со вкусом вишни и горького кофе на оголённых нервных окончаниях взрывается желанием расцарапать себе кожу, чтобы избавиться от пожара под ней, распространяющего сродни лесному, после выброшенного по пьяни тлеющего бычка, неконтролируемым стоном и острой вспышкой раздражения на самого себя за реакции тела на каждый второй поцелуй, ей-богу, как подросток со спермотоксикозом, впрочем… Это — не настолько далеко от правды. Но это перестаёт быть нормальным, переводя ощущения в категорию слишком мучительного, а его — в категорию живого зомби, движимого желанием размножаться. Все категории Ханджи мыслятся через сплошные «слишком», через сплошные «ещё, ещё и ещё», сколько не сопротивляйся — её победа безукоризненно исключительна. Стоит только начать отстраняться, и она движется следом, заново вовлекая его в поцелуй, сжимает бёдрами и обхватывает щиколотки за спиной, так и говоря — ты в ловушке. Леви похлопывает её по бедру, в знак просьбы-предупреждения, и распахивает глаза, тут же натыкаясь на её ответный взгляд: он словно видит в ней своё запыхавшееся отражение, что сводит от дрожи — с одной стороны, с другой — вместо страсти в ней чувствуется отчаяние, граничащее с сумасшествием, до глупого желания спросить «всё в порядке?» даже зная, что, в общем-то, всё в порядке. Наверное. Он не решается спрашивать.       — Ты меня так съешь, — вместо этого так же глупо говорит Леви, снова пытаясь отстраниться, и снова безуспешно, — Ханджи, серьёзно, не дразнись…       — Почему? — внезапно спрашивает она прямо в губы. Перекладывает руку на шею, ведёт большим пальцем вверх от ямочки между ключицами до подбородка, вынуждая задрать голову выше. Её хочется снова поцеловать почти бессознательно — почти бессознательно он это и делает, ненадолго обхватывая своими её нижнюю губу, продолжает слушать почти как при трансе, сквозь шум в ушах от сбивчивого ритма сердца. — Если тебя так устроит… ну, если, в общем, ты… не будешь меня трогать… Ханджи вновь возвращает руку на шею, надавливая под кадыком, и ведёт всё ниже и ниже по телу — Леви беспомощно откидывает голову назад, моля всех богов о её здравомыслии, и закатывает глаза, едва удержавшись на последних нитях контроля, чтобы не поддаться телом вперёд, вцепляется сильнее одной рукой в её талию, а другой — в край остова, когда она неожиданно опускает ладонь на член и сжимает его. На «что ты делаешь?» не остаётся никаких сил: его разрывает на части от желания положить свою ладонь на её и сжать ещё сильнее и приступа панического ужаса от внезапной картины, как Ханджи будет надрачивать ему двадцать минут до изнеможения, закончив всё жалостливым «всякое бывает, ничего страшного, только давай ты дальше как-нибудь справишься сам, без негатива». Тем не менее, он слышал каждое её слово — и каждым её словом бессовестно пользуется:       — Это обоюдный процесс, Ханджи, в котором участвуют двое. — Леви перемещает её руку в ладонь, не без сожаления. — Тем более, не надо заставлять себя, когда сама не готова и не хочешь.       — Это не так, — говорит она, протестующее качая головой. — Я хочу и готова, просто… не в этом дело, в общем. Это неважно. Ханджи снова приближается к лицу, и что она собирается делать — совершенно очевидно, так же очевидно, где окажется её рука, стоит только потерять бдительность, и очевидно, всё что она говорит — полная чушь с непонятной причиной. Леви абсолютно уверен в последнем, и в том, что как только…       — Готова, говоришь? …он вернёт руку на талию и пролезет пальцами под резинку легинсов, стягивая их вниз, останавливаясь буквально через сантиметр — она хватает его за запястье, не давая двигаться.       — Я вижу. — Он возвращает руку на колено. — Не пудри мне мозги, Ханджи.       — Леви, я серьёзно, не в этом…       — Хватит, Ханджи, — говорит он, — я не собираюсь тебя ни к чему принуждать, пока ты…       — Я уже сказала, что не в этом дело.       — Хорошо, — раздражённо выдыхает Леви. — Я не собираюсь вовлекать тебя ни во что серьёзное, пока ты панически хватаешь меня за руку при попытке снять с тебя штаны.       — Так просто дай снять их с тебя и всё! Леви молча качает головой и поднимается на носочки для кроткого поцелуя в губы, ещё раз говоря: «Не нужно». Ханджи опускает взгляд вниз, с какой-то досадой рассматривая то ли его, то ли собственные ноги, несколько раз компульсивно напрягает мышцы на бёдрах, а после перекладывает его руку с колена на талию, ещё раз повторяя жалобно «не в этом дело», больше ничего не объясняя.       — Тебе не нужно ничего объяснять, если не хочешь, — говорит он, слегла сжимая её талию. — И не нужно торопиться.       — Ты меня не хочешь? — внезапно спрашивает Ханджи, поднимая на него почти испуганный взгляд.       — Блять. — Леви, не сдержавшись, закатывает глаза. — Как ты вообще могла прийти к такому выводу.       — Тогда скажи это, — неожиданно просит она, снова наклоняясь к лицу, и обхватывает его в ладонях. Всматривается в его глаза, проводя под ними пальцами, словно в микроскоп.       — Ты серьёзно что ли, очкастая, я… Внезапно оказывается, что говорить с Ханджи о сексе было просто, когда это касалось той части разговора, где затрагивалось непосредственно сама Ханджи — вкупе с панической попыткой мозга размазать между строк и скрыть собственную дефектность: слишком сфокусированным на этой задаче мозгом, чтобы потерять бдительность и отвлечься на любые другие проблемы. Говорить с Ханджи о сексе, говоря при этом о себе, больше не чувствуя опасность на грани миокарда — не просто сложно, а физически невозможно: даже простое признание «я пиздец как сильно тебя хочу» застревает в глотке, лишая его доступа к воздуху, и сколько не пытайся вытолкнуть его наружу — выходит скверно, особенно, под её пытливым взглядом в несколько сантиметрах от лица, выискивающим в нём одному богу известно что, если бог способен разобраться в Ханджи — в чём он не слишком уверен. Ну же, Леви, первый скилл и третий. Получается только положить руку ей на шею и потянуть на себя, снова целуя, а другой сжать грудь, несдержанно выдыхая прямо ей в рот — он отслеживает её реакцию, и это, видимо, входит в список допустимого и приносящего удовольствие. Красноречиво вжимается в бедро на несколько секунд.       — …я всегда хотел так сделать, — говорит. — Если ты, конечно, не против. Отстранившись, Леви прочищает горло и спрашивает:       — Так что насчёт завтрака? Пытаясь сообразить и вспомнить, что вообще покупал, и параллельно пытаясь отдышаться, Леви открывает холодильник и тут же слышит, как Ханджи спрыгивает с остова на пол.       — Я не хочу, — говорит она, крепко обнимая его со спины, прижавшись щекой к затылку. — Хочу спать. Или смотреть что-то по телику.       — Хочешь спать под телик? «Может быть», — смеётся Ханджи. Леви закрывает холодильник и поворачивается в объятиях к ней лицом, так же крепко прижимая в ответ, и предлагает выбрать какой фильм посмотреть.