...будет здесь жить

«У тебя такие красивые икры», — с тяжелым выдохом думает Леви, куда чаще чем в телевизор смотря, как продавливаются её мышцы под костью, когда он проводит по ним большим пальцем туда и обратно по всей длине — от щиколотки и до самой верхней части. Ханджи, как обычно при просмотре фильмов, лежит на диване, закинув ноги ему на колени, но если раньше он вынужден был изображать незаинтересованную подставку — максимум положив сверху ладонь, в конце концов, надо же было куда-то деть руки, уважаемый судья! — то сейчас ограничен исключительно своей фантазией. И частично сохранившимся здравым смыслом, не дающим закинуть её ногу себе на плечо, чтобы укусить под коленом и везде, где только позволит, и сжать ляжку пальцами, как плюшевого медведя, пищащего признания в любви при нажатии — хотя Ханджи, скорее всего, в ответ только зарядит ему ступнёй по селезёнке, и всё на этом: едва ли у них одинаковая конвенциональная система на подобные действия. Звук агрессивного всасывания воздуха заставляет поднять взгляд рефлекторно — Ханджи допивает остатки смузи, плотно обхватив губами трубочку, сильно втягивает щёки, чтобы высосать всё до последней капли. Леви усиленно сглатывает слюну, отчаянно прижимая к себе её ногу — как собака бережёт свою единственную косточку, свою драгоценность, закапывая её подальше от чужих глаз на заднем дворе. Даже умея довольствоваться малым нельзя не мечтать о большем — особенно, когда большее свалилось на его терпение ядерной бомбой всего-то меньше часа назад без какого-либо предупреждения: фантомные прикосновения её руки до сих пор вспышками возникают на теле, как неуловимый флешбек пропущенного сознанием столкновения во время аварии. Больше, чем сожаления об утраченных возможностях, его беспокоят её собственные слова и реакции — теперь, когда мозг вернулся к подобию рассудительности, когда в принципе вернул себе способность мыслить головой, а не просто исполнять рефлексы спинным или думать другими частями тела. Несмотря на всё благородство им сказанного, Леви с трудом верит в половину собственных слов — Ханджи не стала бы врать, как минимум, её «не в этом дело» звучало вполне конкретно и искренне, но её «не в этом дело» — это огромные белые пятна на карте её же желания, которые теперь навязчиво мельтешат у него перед глазами, сколько бы «ты не обязана ничего объяснять» он не говорил. Про то, что он теперь не будет об этом думать, обещания не давалось. А не думать об этом практически невозможно — неопределённость по старой привычке чешет вены и сухожилия, формируя в голове слишком много вопросов, и, в первую очередь: зная, что «что-то не так», но не зная что именно, страшно сделать «что-то не то» случайными действиями — мало ли на что ещё, что она умолчала, это распространяется, — но за любую попытку выстроить физическую дистанцию, Ханджи откусит ему голову первой. Если подумать, её «хочу» никогда не вызывало сомнений, а её «готова»… Ханджи, в целом, всегда действовала очень открыто, и однозначно, и не то чтобы хоть чего-то стеснялась, и если подумать об этом ещё лучше, то делала она так достаточно давно… но если долго думать в подобном ключе, можно довести себя до панической атаки на тему «что всё это время было не так с твоими глазами». С мозгами. Вообще со всем. И ей всё ещё не было смысла врать насчёт этого. Все её фразы больше были похожи на то, что он сам бы сказал в качестве оправдания, на какую-то проблему, которую она боится ему рассказать, и бесит не сам факт её нежелания делать это, а что она в принципе допускает мысль, что хоть что-то в этом мире может его от неё оттолкнуть. Господи, он смирился бы, даже если бы всё это время она прятала от него хуй. Впрочем, он наверняка бы заметил? Заметил же? Леви осторожно переводит взгляд на её тело и… нет, навряд ли причина именно в этом. Не лучшее время и место для кризиса ориентации, но с ужасом он и правда понимает, что ему было бы всё равно — панически пытается представить на её месте кого-то другого, более очевидного, например Эрвина, и… Нет, дело определённо в Ханджи, исключительно в ней, и распространяется это безразличие только на неё. «Ты серьёзно пришёл к такому выводу, только потому что тебе отказали, Аккерман?» — раздражённо думает Леви, но мозг явно не хочет подчиняться ни смыслу, ни логике, ни его попыткам в здравые размышления, впрочем, а что если — и это ощущается почти как просветление — причина как раз в другом… Всё это время он не думал о том что Ханджи, это не только Ханджи, но ещё и женщина, и следовательно…       — Ты… нормально себя чувствуешь? — спрашивает Леви, откашливаясь. — Ничего не болит? Может, тебе что-то нужно? Ханджи наконец перестаёт терзать несчастную трубочку — вместе с его нервами — и смотрит не слишком довольно: возможно, в фильме как раз происходит что-то особенно интересное, но, если говорить честно, Леви не то чтобы помнит, что они вообще смотрят. Он вызывающе поднимает бровь — потрудитесь ответить, миледи! — и заключает её щиколотку в кольцо из пальцев для уверенности: его личный аналог почвы под ногами, работающий безотказно.       — Нормально, — говорит Ханджи, морща личико. — С чего ты вообще вдруг спрашиваешь? Леви пожимает плечами.       — Мало ли, — отвечает, барабаня другой рукой у неё под коленкой. — Может, ты что-то хочешь? Сладкое например. Я могу заказать. Её взгляд из удивлённо-недовольного заметно переходит в категорию подозрительного. Леви, не сдавая позиций, продолжает упрямо смотреть в ожидании ответа, пока она не уступает первой.       — Да ничего мне не нужно, Леви… — Ханджи откладывает пустой стаканчик на столик перед диваном. — Что на тебя нашло вообще?       — Я тебя раздражаю? «Господи, чего ты до меня доебался», как и «да ты, должно быть, издеваешься», можно прочесть даже не по губам и выражению лица, а чисто интуитивно, на телепатическом уровне. «Должно быть, мы и правда родственные души», — восторженно думает Леви. Ханджи, тем временем, окончательно отвлекается от фильма и, приподнимаясь из полулежащего положения, сгибает свободную ногу в колене, упираясь пяткой на его бедро — Леви успевает закинуть ногу на ногу, сжав между ними её ступню, и сильнее обхватить щиколотку на другой. За свою косточку он будет бороться до последнего вздоха.       — Леви, в чём дело? — спрашивает она, пододвигаясь ещё ближе. — К чему все эти вопросы?       — Ни к чему. Ханджи не выглядит убеждённой — вздёргивает обе брови наверх, наклоняя при этом голову вбок, как это обычно делают попугаи, прежде чем клюнуть в лоб за излишнюю приставучесть.       — Нет, правда, что ты хочешь на самом деле?       — Бладборн на ПК.       — Леви, — она щипает его за бок, — спросить. Что ты хочешь на самом деле спросить? «Есть ли у тебя хуй».       — Я спросил ровно то, что и хотел. — Он не без сожаления отпускает её ноги, но вместо этого притягивает к себе за талию, пересаживая на колени. — Смотри фильм. Ханджи пытается вернуться к разговору ещё несколько раз, но Леви лишь сильнее вжимается лицом в её шею, бессловесно прося перестать задавать вопросы — ничего такого, в конце концов, он не спрашивал, чтобы вызвать подобную мнительность: он, всего-то, пытался справиться со своей собственной. Больше никаких предположений из разряда безобидных в голову не приходят, а о любых других, с его склонностью прогнозировать катастрофы, опасно даже задумываться — что он отчаянно и пытается не делать. Даже от мысли, что у неё есть хотя бы самая маленькая проблема, которая её так беспокоит и мешает, к горлу подступает тошнота, а грудную клетку распирает от желания вырваться наружу, пробив в процессе лёгкие в нескольких местах.       — Тебе совсем, что ли, не страшно? Леви чуть не выпаливает «мне очень страшно», не сразу осознав, что Ханджи спрашивает про фильм. Возвращает взгляд на экран, пытаясь вспомнить, что вообще было в начале и о чём, и почти не лукавя отвечает, что фильм и не пытается пугать. Хоть большую часть он и пропустил, общий вывод сделать труда не составит.       — По-моему, — отвечает она, прижимаясь щекой к его голове, — очень даже пытается. И у него вполне себе получается.       — Ты просто хочешь, чтобы он тебя испугал, очкастая, — говорит Леви, — и с радостью реагируешь на любые его попытки, чтобы наконец перестать нервничать от ожидания. Сила чуда зависит от уровня веры. А сам фильм просто рассказывает тебе историю.       — И что? — говорит Ханджи. — Разве не все фильмы это делают? Леви поднимает на неё глаза, и кажется, что смотрит она с нескрываемой иронией, словно слушает наивные размышления двух глуповатых детей. «А ты знал, что детей аисты приносят в корзинке?» — «Да ты гонишь, серьёзно?» — «Да, серьёзно!» Не сдержавшись, он легонько кусает её за челюсть.       — Так история должна быть страшная, — говорит, тут же целуя в место укуса. — А не злоебучей драмой со скримерами.       — И какие истории по-твоему страшные? «Спроси что попроще», — растерянно думает Леви, пытаясь вспомнить вообще хоть что-то среди тонны пересмотренных ужасов, как назло не вспоминая вообще ничего: ощущение, будто все просмотренные киноленты разом вылетели из головы, как пуля из пистолета, оставив его в странном состоянии «а ты точно смотрел хоть один фильм в своей жизни?», несмотря на то, что один — по крайней мере — идёт на экране прямо сейчас. Ханджи терпеливо смотрит на него, снова разжёвывая нижнюю губу, и Леви машинально тянется, чтобы высвободить её из зубов.       — Ну хватит, — говорит, бережно похлопывая пальцем по центру губы. — Опять все искусала. Ответ приходит неожиданно из тех недр памяти, где, казалось бы, все воспоминания уже давно должны были истончиться до состояния чистой белой дощечки.       — Лестница Иакова. — Задумавшись, добавляет ещё: — И Кладбище домашних животных. Это был мой первый фильм ужасов. Я случайно нашёл этот сраный диск у Кенни с прикольной кошкой на обложке и даже не понял, что это ужасы. Навряд ли мне было больше десяти лет. В общем, — медленно говорит Леви, цокая, — я так и не смог его досмотреть и не мог уснуть неделю после этого.       — Кенни не узнал об этом? — спрашивает она, с практически лисьей улыбкой.       — Узнал, конечно. — Леви вздыхает. — Поржал и сказал, что то, что нас не убивает, делает сильнее. И что это будет мне уроком на будущее.       — Я помню Лестницу Иакова, — внезапно говорит Ханджи. — Ты рассказывал о нём в ролике про Сайлент Хилл. Она поднимает наверх его чёлку и внимательно вглядывается в лицо. Сейчас — скорее всего — с открытым лбом, заспанными глазами и огромными синяками под ними, он похож на рыбу-каплю, но Ханджи, кажется, не испытывает отвращения. А почему именно эти фильмы, Леви, спрашивает она. Леви пожимает плечами, переживая внутренний коллапс после её слов: «Она не просто смотрит, она запоминает, она…»       — Не знаю, очкастая, — говорит он, крепче прижимая её к себе. — Они показывают ад, созданный самим человеком в пределах собственного же разума. Любой может оказаться в такой ситуации при… — он запинается, — …при определённых обстоятельствах.       — Значит, больше нравятся психологические хорроры?       — Хорроры про психологию, — позабавлено поправляет Леви. — И старое доброе ультранасилие. — Чуть погодя добавляет: — А какие пугают тебя больше всего?       — Ты серьёзно спрашиваешь? — смеётся Ханджи. — Любые, Леви.       — Что-то же должно всё равно выделяться. Ханджи тянет его к себе ближе, упирается в лоб предварительно коснувшись губами несколько раз, как до чего-то нужного и необходимого. Леви всё ещё учится не вздрагивать в такие моменты, не вздыхать во все лёгкие как при кислородном голодании — хотя он очень голоден, буквально каждой клеткой своей кожи, которая начинает нестерпимо гореть вдали от неё, и абсурдным образом хоть что-то с этим сделать может только тепло и только от неё — тепло, согревающее внутренности как вязанные рождественские носочки. И сейчас это ощущается так остро, будто после пережитой ночи на заснеженной горной вершине, вдали от костра и надежды на выживание, хочется царапаться и кусаться бешеным животным, натягивать её на себя, как детское одеяло с пыльного чердака, после которого никогда не было настолько тепло, как в детстве. И после неё, кажется, никогда не будет — после неё каждая секунда это жизнь под толщей снега, в самую затяжную метель. Думать об этом тоже не стоит, лучше встряхнуть головой, чтобы объединить размазанные по черепу клетки серого вещества во что-то целое и контролируемое, выкинуть оттуда внезапную подавленность, оборачивающуюся коброй вокруг шеи, — распустил сопли на ровном месте без причины, без морального права, сидя с ней у себя на коленях. Ей-богу…       — Может, Связь? — неуверенно говорит Ханджи. — После него мне очень долго было не по себе.       — Это ты у меня спрашиваешь? Она пожимает плечами и говорит, будто оправдываясь:       — Да тяжело выбрать, когда что угодно, в принципе, подходит… — И торопливо добавляет: — Но этот лучше всего наверное. Хотя это даже и не фильм ужасов, если так подумать…       — Всё равно подходит, раз тебя напугало, — говорит Леви и признаётся: — Но я не знаю, что это за фильм, я не смотрел. Это неудивительно — у него даже нет профиля на Letterboxd. Он вообще почти ничего не смотрит, кроме рандомно выбранных ужасов или того, что включает она сама.       — Это научная фантастика про параллельные вселенные, — говорит Ханджи, перебирая руками его волосы, и Леви прикрывает глаза, откидываясь ей на плечо. — Из-за кометы несколько реальностей столкнулись друг с другом в одном месте, а люди из этой реальности — со своими двойниками. В общем, представь, — она настойчиво тыкает его в щёку, заставляя открыть глаза и, скорее всего, призывая не засыпать, и он подчиняется, вглядываясь в её увлечённое лицо практически завороженно, — что ты оказываешься в месте, которое точь-в-точь повторяет твою реальность, но при этом не является ей. И что все твои близкие друзья, твой партнёр, твоя семья тоже становятся чужими, но это всё ещё они, то есть… они другие в каких-то мелочах, интересах, воспоминаниях, которые есть у тебя, но нет у них или наоборот… они появились после того, как ты сделал другой выбор в своей вселенной, и это стало точкой раздвоения и расщепления, ты смотришь на них, и не можешь узнать тех, кто был тебе ближе всего, а они не могут узнать тебя. Это же так…       — Одиноко, — договаривает за неё Леви.       — И очень страшно, — кивает Ханджи. — Типа, если бы я однажды проснулась, а вместо тебя был ты из другой вселенной, и это вроде бы всё ещё ты, но… не тот ты понимаешь? Не… — Она резко замолкает, поджав губы, и почему-то Леви почти уверен, что она не осмелилась сказать «мой» — к его огромному и болезненному сожалению. С другой стороны, если бы она так сказала, он, возможно, умер бы на месте. — …не суть, в общем. А мне нужен был бы именно ты, а не тот другой ты. — И с досадой добавляет: — А тебе нужна была бы не я, а другая Ханджи, из своей вселенной. Леви молчит несколько секунд и, всё же не сдержавшись, коротко смеётся.       — То есть, — говорит, прикусывая губу, — из всего тобой перечисленного, больше всего тебя расстраивает тот факт, что не все Леви Аккерманы в бесконечных параллельных вселенных хотели бы быть именно с тобой, вместо своих Ханджи Зои? Ты только что заревновала сама к себе в масштабах квантовой физики?       — Нет, ну если так подумать… — задумчиво начинает она, а после, опомнившись, ещё раз тыкает его в щёку, но уже из вредности. — Да ну тебя! Я не это имела в виду!       — Значит, одного меня тебе мало?       — Мы же говорили про гипотетический сценарий, где тебя вообще нет!       — Вот как, — улыбается Леви, и, обхватив лицо ладонью, тянет её на себя, чтобы сдержанно поцеловать в губы. — Значит сразу стала бы искать мне замену?       — Теперь ты ревнуешь сам к себе? — говорит Ханджи, смеясь, а Леви активно кивает. Судя по её веселому выражению лица, она воспринимает его бессловесное заявление как шутку, но её голос, тем не менее, звучит серьёзно и искренне, когда она добавляет: — Тебя никто не заменит, даже твой собственный двойник. Леви вдруг кажется, что его вовсе не существует: как концепции, как человека, как тела с заключёнными внутри органами, и самих его органов тоже не существует — легкие замирают, горло отказывается сглатывать, а глаза моргать, даже после напоминания, даже от сухой рези в склерах, будто сейчас тот самый момент, когда галлюцинирующее сознание вдруг вспомнило, что всё это — несколько секунд перед смертью, мыслящиеся пределом желания, а сам он корова на забое, вдруг по ошибке осознавшая себя человеком и выбравшая умереть у неё на руках. И желая говорить во всеуслышание, возглашая бога на улице, он лишь утыкается в её плечо, чтобы не видела лица, и шепчет: «И тебя» — в качестве единственной возможной опции.       — И что, — тут же добавляет он сдавленным голосом, — никто из нас не назвал Звонок?       — И Проклятие, — говорит Ханджи, обнимая его ещё крепче.       — И Тёмные воды.       — Я ожидала услышать от тебя какой-то тайваньский хоррор с рейтингом ниже десятки на Метакритике.       — Ты мне это всю жизнь припоминать будешь? — ворчит Леви, вспоминая, как он действительно уговорил её посмотреть такой, утверждая, что это недооценённый шедевр — мнение, которое она, мягко говоря, не разделила. Её внезапное «поцелуй меня», он скорее чувствует ударом в сердце, чем слышит словами или даже чёртовой телепатией. «С удовольствием, — думает, — я только этого и ждал», — когда берётся за тонкую дужку очков и снимает с неё, оставляя на другой стороне дивана. Руки Ханджи обхватывают шею и сжимают, заставляя поднять голову, она просит поцеловать её, но сама не даёт двигаться и не наклоняется, вынуждая участвовать в этой внезапной молчаливой вивисекции, от которой так хочется спрятаться или хотя бы зажмуриться, а лучше всего как-то сократить возникшую между ними дистанцию, с каждой секундой кажущуюся всё более мучительной и противоестественной. «Ну чего ты?» — тихо спрашивает Леви, вглядываясь в её отрешённое лицо, слишком внимательно рассматривающее его собственное — настолько, что от желания потянуть её на себя или, хотя бы, просто потыкать, призывая к какому-то действию, начинает сводить пальцы, как при онемении. Ханджи, наконец, отмирая, качает головой и, опираясь на плечи, пересаживается, ставя колени вокруг него — руки сразу ложатся на её разведённые бёдра, будто привычка и образ жизни, выскобленный на генетическом коде, и когда губы наконец достаёт до её губ — тут же забывает, на что вообще жаловался. Скорее всего, пальцем, покоящемся над кадыком, она отчётливо чувствует, как отчаянно и безнадёжно он пытается сглатывать — он тоже чувствует, с какой силой она сжимает бёдра и вжимается в него, особенно, когда он добирается руками до талии, пролезая под толстовку, и перемещает их на поясницу, стараясь касаться как можно твёрже, не вызывая у неё щекотку — только всё более частые и отрывистые выдохи, горячее дыхание, ложащееся на кожу, которое хочется вдыхать вместо обычного кислорода, которое греет сильнее самого палящего солнца и самого крепкого алкоголя, в котором можно забыться успешнее любого прихода, комы или чистилища, отправив все воспоминания гореть в аду, ради освобождения души. Её сжатая локтями грудь ощущается ещё тяжелее, упруго и отчётливее — от чего всё отчётливее тяжелеет член, вдобавок прижатый её бедром, и Леви почти сдаётся желанию пустить всё на самотёк, при везении кончив в штаны, надеясь, что если Ханджи продолжит подобным образом ёрзать на нём — она сделает тоже самое, но дважды проигнорированное входящее сообщение на его телефоне, на третий раз не игнорирует Ханджи и отстраняется (перед этим вжавшись особенно сильно, прогибаясь в спине, от чего у него практически сводит челюсть). Леви кажется, что ему не хватит всего времени мира, чтобы оплакать эту потерю. Ханджи выглядит довольной, будто выиграла в Powerball несколько миллионов, выбрав в качестве чисел день рождения кого-то из крыс. Он почти спрашивает, чем она так городится, но в действительности лишь откидывает голову на спинку дивана, когда Ханджи снова наклоняется, но уже к его шее, начиная целовать от уха и почти до самой ключицы, оттянув ворот футболки, сбивая сердце в ещё более безумный ритм и вызывая новую волну дрожи в позвоночнике. Почти просит остановиться. Почти просит не останавливаться. Ханджи делает и то, и другое, и к сожалению в обратной последовательности — Леви ревностно пытается снова притянуть её к себе, получая вместо этого лишь поцелуй в нос и ощущение холода на всё ещё горячем от возбуждения теле.       — Никто не будет писать мне по какому-то важному поводу, Ханджи, — пытается он торговаться, но она явно не впечатлена его попыткой — лишь качает в ответ головой и просит всё равно проверить. Леви пробует ещё раз:       — Это наверняка может подождать, — подразумевая, что он уже подождать не может — у него сейчас сварятся мозги. Ханджи выглядит непреклонной.       — Я никуда не денусь за пару минут, Леви, — говорит, поправляя волосы: распускает их и собирает верхние пряди в пучок, и он не успевает попросить оставить их распущенными. Вложив в выдох всю скопившуюся в теле безысходность, Леви отлепляется от дивана и тянется к телефону — в конце концов, он сам решил не останавливаться, это исключительно его проблема, — после ложась головой ей на колени, и закатывает глаза, вместо того, чтобы посмотреть на экран, когда чувствует в волосах её руку, массирующую кожу головы. Ханджи слегка дёргает его за прядь, замечая, видимо, что телефон скоро выпадет у него из рук прямо на пол. Леви ещё никогда не испытывал настолько сильного желания узнать у Фарлана, где тот живёт, чтобы приехать к нему и придушить лично — он готов даже сделать это на собственной машине, потратив на поездку несколько дней.       — Это просто Фарлан, — говорит он, переворачиваясь на спину. — Попросил помочь сделать что-то в игре для ролика. В качестве награды к руке в волосах добавляется рука, аккуратно прикасающаяся к лицу, обводящая по контуру брови, скулы, и когда доходит до губ — Леви не выдерживает, прижимает к губам и целует пальцы.       — Сейчас?       — Не обязательно, — говорит он, целуя ладонь. — Он будет делать этот ролик ещё хрен знает сколько времени. Можно договориться на потом.       — Ну, мне всё равно скоро надо будет домой. — Ханджи, едва касаясь, проводит пальцем от кончика носа до переносицы, и трудно сказать чего хочется больше — чтобы она почесала лоб, или сжала волосы, или сжать её саму. — Завтра занятия. Больше всего хочется, чтобы она никуда не уезжала, но ему, как всегда, остаётся только смирение. Тяжело выдыхая, Леви поворачивается на бок и двигается ближе, вжимаясь лицом в её живот, всё больше подставляясь под прикосновения, жаждая их, как лабрадоры желают услышать «хороший мальчик», — если же ему осталось не так много времени рядом с ней — и раз нельзя остаться жить прямо здесь навсегда, вдыхая запах её тела, — он урвёт от этого мгновения как можно больше. Даже если досадно заснёт в следующие десять минут.