...просит мусю не диссоциироваться но диссоциируется сам

К субботе Леви окончательно убеждается, что сильного воина из него господь не сделает, сколько бы испытаний не насылал. После с трудом пережитой недели мучений с Фарланом (настолько тяжких, что даже внезапно выполненный манёвр не принёс ожидаемой эйфории), стримов самых душных игр (кто бы сомневался, что чат выберет что-то подобное, если дать им волю), и недели без Ханджи (недели без Ханджи!) — Леви был уверен, что закалён достаточно, чтобы вынести любые превратности судьбы. Сейчас, стоя в цветочном доме «У Бакли», посреди миллиона (он уверен, что их в лучшем случае миллион) самых разнообразных цветов, стоящих и в вёдрах на безумной мозаичной плитке, и на множестве больших и маленьких столешниц, и даже висящих на жёлтых стенах (словно вылезшие из лиминальных хорроров по бэкрумс обои) — Леви больше ни в чём не уверен. «Когда встретите бога, — просит он, — скажите ему, чтобы он оставил меня в покое». Неужели заставить меня печь шарлотку с вишней было недостаточно? Оказывается, принять осознанное решение купить Ханджи цветы к Дню святого Валентина, и действительно купить Ханджи цветы к Дню святого Валентина — это две разные вещи, а подготовился он только к первой, и его моральной подготовки хватило на выход из дома и поездку до маркета, но не к тому, что будет дальше.       — Глаза разбегаются? — после долгого молчания, не выдерживая, спрашивает кудрявая продавщица в коричневом комбинезоне и зелёном фартуке. Она улыбается, и чем-то напоминает одновременно Ханджи и Майка Уилера из Очень странных дел, и Леви чувствует себя чуть спокойнее вследствие этого. — Ты смотришь так, будто собираешься обезвреживать бомбу. Помочь с выбором? Из-за царящей вокруг пугающей атмосферы — в его личном видении — кажется, что сказано это очень даже буквально: сейчас и его, и её глазные яблоки выкатятся из глазниц и покатятся по полу, оставляя за собой длинные кроваво-красные следы, пока их тоненькие нитевидные мышцы не запутаются о стебли очередных роз — даже живые глаза не смогли бы победить многообразие этих чудовищ, ему и не стоит пытаться. История безумия в капиталистическую эпоху. Леви не может отделаться от ассоциаций с яблочной шарлоткой с вишней в более хоррорной перспективе. Сглатывая, он кивает.       — Впервые покупаешь цветы? — Она — на бейджике написано «Мария», и Леви надоело постоянно называть её «она» у себя в голове, так что — Мария в два шага подходит ближе и опускается на корточки около вёдер с розами. — Для девушки? Ещё раз сглатывая, он ещё раз кивает — сразу несколько раз для уверенности, — пока не осознаёт, что Мария сидит к нему спиной. Натужно выдавливает: «Ага». Она оборачивается через плечо, улыбаясь ещё шире.       — Розы? Самый популярный выбор для праздника. Или, может, что-то необычное? Или попроще? «Господи», — думает Леви, тяжело выдыхая. Мария всё время задаёт сразу несколько вопросов, лишая его прекрасной возможности просто кивать или мотать головой в отрицании на её реплики. Откуда же ему знать, что ему надо, если бы знал — не стоял бы здесь уже пять минут, боясь лишний раз шелохнуться. Тишина нарушается только её шумным дыханием и ударами его собственного сердца, и с каждой секундой Леви всё больше перестаёт понимать, где находится, будто наблюдая за собой со стороны, как игрок наблюдает за игровым персонажем в режиме от третьего лица. Оглянувшись ещё раз, но так и не цепляясь ни за что глазом, Леви тоже подходит к розами и присаживается рядом с Марией. Их крупные и влажные бутоны покачиваются от собственной тяжести, а цветок состоит из огромного количества лепестков, загибающихся на краях, и редкие струйки воды на них собираются в отдельные капли, еле-еле удерживающие в себе влагу. Прямо за ними находится длинная зеркальная панель — мутная, но всё ещё позволяющая разглядеть собственное отражение, — и Леви кажется, что отражение Марии и сама Мария внимательно наблюдают за ним одновременно с разных ракурсов, и на всякий случай он не оборачивается к её лицу. Эти розы совершенно не подходят Ханджи, но у Леви нет ни единой идеи ни почему, ни как это объяснить, ни что, собственно ей подходит, но букет из роз точно будет выглядеть как нечто, купленное ради соблюдения ритуала без капли искренности, и пока он усиленно пытается разобраться, что делать в этой ситуации, Мария внезапно дотрагивается до плеча — от чего он чуть не валится на задницу.       — Прости! — говорит она, тут же одёргивая руки и поднимая их перед собой. — Ты просто так странно завис, эм, ну, знаешь, если бы это был не магазин цветов, я бы подумала, что ты скулшутер. — Она нервно смеётся, поправляя волосы. — Всё же, если что… — Указывает пальцем ему за спину. Оборачиваясь, Леви видит плакат с надписью «GUN-FREE ZONE».       — Хорошо, что я оставил свой АК дома, или как там было.       — Чудненько! — говорит она, хлопая в ладоши, и поднимается. — Так что, ты надумал что-нибудь? У меня, если что, есть несколько готовых букетов, показать?       — Мгм… — Леви кладёт предплечья на колени и упирается в них подбородком, следя за перемещением ног Марии в отражении. — Розы не подходят, наверное. Они слишком… — Он задумчиво смотрит на каплю, которая вот-вот упадёт с цветка и добавляет: — Тяжёлые.       — Тяжёлые?       — Ага, — задумчиво говорит он, выдыхая, и повторяет ещё раз: — Тяжёлые.       — Тогда может… Она замолкает, начиная что-то перебирать у противоположной стены. «Наверное, — меланхолично думает Леви, — стоило просто купить букет у парня на обочине». Он встретил двух таких по пути до магазина, и у одного из них цветы были очень симпатичные, хотя и, скорее всего, с огромной наценкой: кто не захочет нажиться на растерянных мужиках, забывших какой сегодня день, и готовых на что угодно после работы. «Впрочем, — гордо думает он, — так им и надо. Я же, например, не забыл».       — Вот, смотри! Леви поднимается и видит перед собой несколько стеблей с огромными белоснежными цветами. Внутри бутонов цвет брызгами перетекает в ярко-винный, словно впитавшаяся в бумагу акварель, а по стеблям висят несколько ещё закрытых в плотные светло-зелёные трубочки. Длинные лепестки изгибаются на самом кончике, как шеи у динозавров.       — Это лилии, — торжественно говорит Мария, аккуратно поворачивая бутоны, как карликовым собакам на выставках поправляют бантики. — Редкий сорт. У них лепестки достигают до двадцати сантиметров в длину. «Длиннее, чем мой хуй во время эрекции», — с грустью думает Леви.       — Им нужно чуть постоять, и остальные бутоны тоже раскроются, — добавляет она. — Будет очень красиво. Что думаешь? Леви откашливается.       — Лилии… — говорит, пытаясь представить на месте Марии Ханджи с этим букетом в руках, и чувствует некое удовлетворение. — Да. — Он уверенно кивает. — Лилии легче.       — Лилии легче… — задумчиво повторяет она, разглядывая цветы, а потом поднимает на него взгляд и широко улыбается. Леви предчувствует недоброе. — Какой букет делаем? Моно? Добавить зелени? Можно эвкалипт или папоротник. Или другие цветы? Розы неплохо будет сочетаться. Или хризантемы? «Это было лишь первое испытание», — обречённо думает он, пытаясь понять, что от него требуется. Открывает рот и тут же закрывает, не зная, что говорить. Открывает ещё раз, решая всё-таки попросить выбрать её самостоятельно, но не успевает.       — Ещё можно добавить кустовых маргариток или…       — Вот, — с облегчением говорит Леви, радуясь понятному и знакомому цветку. — Маргаритки.       — Белые? Бордовые? Розовые? Лососевые? Есть ещё двуцветные… Он почти уверен, что Мария над ним издевается, но не может это доказать. Неуверенно говорит: «Белые?», на что Мария, кивая, отвечает: «Хороший выбор» и подходит к стойке, начиная показывать разные варианты обёрточной бумаги. Видимо, он выглядит достаточно жалко, раз она, смилостивившись, всё же советует выбрать плотную однотонную бумагу бледного, тёмного-розового оттенка и белую атласную ленту.       — Думаю, ей понравится, — говорит Мария, протягивая ему букет и возвращая кредитку. Леви очень надеется, что она не ошибается. — Ну, хорошего тебе свидания! — говорит она на прощание. «Навряд ли это можно так назвать», — думает он, наконец выходя на свежий воздух, только сейчас понимая, насколько сильно задыхался от плотного цветочного запаха в магазине. Первую половину недели он судорожно пытался принять решение пригласить Ханджи в кафе — хотя бы в то самое кпоп кафе около университета, — или куда-то ещё (последние несколько недель все заведения предлагают какие-то тематические мероприятия, напитки, блюда), но настолько долгое планирование никогда не было сильной стороной части мозга, принимающей волевые решения: на каждый вариант сознание подкидывало справедливые «а вдруг через неделю ты проснёшься и не сможешь никуда пойти?» или «Ханджи очень сильно расстроится, если ты вдруг отменишь все договорённости прямо в день встречи», и в целом — Леви предпочитает стабильно оправдывать ожидания, а не прыгать выше собственной головы. Едва ли Ханджи действительно ожидала от него чего-то грандиозного. Или нормального. Или вообще хоть чего-то, кроме базового минимума. Скорее всего, при выборе его в качестве партнёра, Ханджи руководствовалась чем-то вроде «не пьёт и не ходит под себя». Вечер дома с домашней выпечкой под какое-то романтическое аниме всё же лучше, чем сидеть уткнувшись в тарелку где-то в другом месте, умоляя весь мир на несколько мгновений исчезнуть вместе со всеми окружающими людьми, и портить Ханджи настроение своим раздражением. В конце концов, фокус под вторым номером — хочет он того или нет — будет исполняться и без того множество раз. В детстве он часто прятался: забирался куда-то в шкаф, под стол, под кровать, в кухонные шкафчики или даже за шторы, и сидел там подолгу, пока мама растерянно ходила по дому, испуганно звала его и просила выйти, пожалуйста, потому что она очень волнуется. Но чем больше она звала, тем страшнее было выходить наружу — казалось, что его мамы просто не может быть в таком пугающем мире, вот только здесь, в темноте и безопасных стенах вокруг, она, настоящая, могла бы находиться, но никак не там — там, скорее всего, был её двойник, нечто злое, имитирующее её голос, что пыталось обмануть, выманить его из укрытия, а после сожрать. Леви не мог представить, что происходит с детьми, после того как их поедают монстры — должно быть, он бы проторчал целую вечность у монстра в желудке, молясь в пустоту, потому что наверняка ни господь, ни ангелы не смогли бы расслышать его молитвы оттуда. Вечность — это очень много, и скорее всего, он бы даже состарился за это время до возраста дяди, что казалось самой пугающей перспективой в его сознании: настолько большие цифры он просто не мог представить у себя в голове. Кенни тогда был ненамного старше, чем он сейчас. И с переездом к Кенни ничего кардинально не изменилось, разве что сам Кенни, быстро поняв, что никакие попытки вытащить его не приведут к успеху, просто перестал обращать на это внимание и даже не пытался звать или просить выйти самостоятельно. На удивление, это работало куда лучше — не слыша никого постороннего, мозг быстро успокаивался, позволяя выбраться значительно раньше. И Кенни никогда не бросался к нему после, не обнимал в слезах и не рассказывал, как испугался, думая, что он потерялся, — только говорил что-то вроде «придурок», на что Леви злился и говорил: «Сам придурок», вместо бесконечного непонимания, вины и ненависти к себе за слёзы мамы. Он никак не мог понять, что делает не так, и не мог объяснить, что там, снаружи, была не она, и откуда и когда вообще появилась уже она, и неужели она не видела и не сталкивалась с этим двойником? В его понимании, они должны были прятаться вместе или, хотя бы, она должна была его похвалить за такое взрослое и осознанное решение по спасению собственной жизни, но почему-то получалось всё наоборот. В конце концов, он решил, что она и правда никого не видела (скорее всего, господь любит её больше, чем его, — что совершенно справедливо, — и бережёт от всех монстров на свете), и не стал ничего рассказывать: не моя воля, но твоя да будет. Леви никогда так не заблуждался, вверяясь чьей-то воле. И так и не разучился прятаться. Когда он возвращается домой, на телефон приходит сообщение от Ханджи: нас отпустили раньше, но меня подбросит нанаба, пишет она, всё равно по пути. С одной стороны — это лишает необходимости снова выходить и ехать за ней, с другой же — в отсутствии этой необходимости, он, поддаваясь паническому ожиданию и безделью, может придумать массу увлекательных способов саморазвлечения из разряда «доведи себя сам». И Леви бездумно ходит по комнатам в поисках беспорядка, перекладывает подушки с дивана на кресло и обратно, дважды греет чайник без объяснения причин и три раза ругается с отражением в зеркале, когда кажется, что оно в ответ насмешливо ухмыляется. Назойливые мысли даже удаётся задвинуть куда-то на задний фон, как бормотание телевизора, включенного посреди ночи, чтобы было чем заглушить тишину дома. Несмотря на «нас отпустили раньше», Ханджи приезжает даже позже, чем если бы он поехал за ней к оговоренному времени, по пути останавливаясь минимум трижды у придорожных маркетов, при этом снимая застрявших на высоких деревьях котят, при условии, что все денверские котята решили бы заняться своеобразным скалолазанием. Недовольство вылетает из ума с восторгом вылетающей из шампанского пробки в рождественский вечер — говоря по правде, не то чтобы недовольство успело возникнуть: Ханджи ведёт себя как Ханджи и делает что-то, что делает её собой, — маленькие детали из которых складывается её образ, если хотите, сущность, от чего грудная клетка начинает содрогаться лёгким смехом, вызванном скорее умилением. Как смотреть на только что снятого с дерева котёнка, который возмущён самим фактом собственного спасения.       — Прости, — говорит Ханджи, снимая пуховик, — встретила на выходе одного преподавателя, у меня был к нему один вопрос, а потом как-то ну… И мозг перестаёт функционировать от ступора, по причине отлива крови в направление нижних конечностей, когда он видит на ней шорты чуть выше колена, и все мысли с визгом тормозят, когда думает: «Это не колготки», замечая передавленное вязанными чулками бедро. Ханджи, наклонившись, расстёгивает застёжку на обуви, а он не знает, в какие дебри затолкать желание опуститься сейчас на колени, провести пальцами по складке, сжать ляжку, провести по ней языком, избавиться от льняного пояса, завязанного на бантик. Цвет шорт, неожиданно совпадающий с обёрточной бумагой, напоминает Леви о главном — у изменения ритма пульса сейчас совсем другие причины по графику, и вовсе не эротического характера: хвост вытащили, нос увяз. Он идёт за букетом на кухню, предварительно покивав на возмущения Ханджи о какой-то спорной статье про взаимодействие правого и левого полушария, даже не пытаясь сделать вид, будто что-то понял, и долго не может представить у себя в голове, как возвращается в гостиную и дарит ей цветы. Когда дети не могут представить себя взрослыми, то думают, что умрут маленькими, — Леви уверен, что просто умрёт от смущения и разрыва нескольких органов под его давлением, и именно поэтому у него не получается. «Небо же на тебя не обрушится», — успокаивает себя он, разглядывая лилии, но в это всё равно слабо верится — ему слабо верится вообще во всё разумное, попытка, изначально обречённая на провал. За неимением выбора, выхода и альтер личности, способной взять на себя управление телом на ближайшее время, Леви может только протяжно выдохнуть, возвращаясь обратно, сглотнуть, глядя на её спину, и резко приложить букет к её груди, когда она оборачивается:       — Это тебе, — говорит он, рассматривая её скулы. Кажется, что голос звучал выше обычного, вдобавок с забытым южным акцентом, и Леви откашливается на случай, если ему и правда не чудится. — Держи. «Вот и всё», — подбадривает он себя, стараясь дышать как можно глубже и медленнее, чтобы избавиться от тошноты, проступающей, как пузыри над утопленниками, и стучащего в висках сердцебиения. Осторожно начинает поднимать взгляд, но тут же оказывается в её объятиях: выдохнуть, можно выдохнуть, уткнуться в изгиб плеча и глубоко дышать знакомым цитрусом с едва заметным кокосом, словно вернувшийся домой путник, пока сердце не успокоиться само. Кажется, она улыбается — он слышит это в её голосе, — говорит: «Никогда не ожидала, если честно» и «Очень красивые», на что он отвечает: «Всё бывает впервые», потираясь носом о её шею. Останавливает поцелуй, прикусывая губу, когда её язык почти проходит по деснам — испытание, которое сейчас он точно не вынесет: перед тем, как получить новую тахикардию, нужно придумать, как избавиться от предыдущей. Он, конечно, не придумывает. Попытка отвлечься на рассказ про шарлотку и выбор чая кажется жалкой даже ему самому, хотя Ханджи (возможно из вежливости) внимательно слушает, и улыбается, и, в конце концов, прижимается губами к затылку, и это становится критической точкой, после которой невозможно вернуться к исходному положению. Он оборачивается к ней лицом в мгновение ока, а через несколько секунд вжимает поясницей в кухонный остов, ввиду отсутствия возможности вжать в стену, в матрац или в самого себя — к сожалению. Ханджи отвечает шумным выдохом, но не удивлённым («Ты такой предсказуемый», — думает Леви, видя, как она снимает очки ещё до того, как он начинает тянуться к губам) — стабильно оправдывает ожидания, предсказуем каждой своей косточкой, и каждой своей косточкой тянется к ней, как к спасению, просто сейчас спасением кажется упиться её слюной до самого скотского состояния, пока из головы не сотрётся вопрос: «Как я вообще продержался эту неделю?» и «Как продержаться следующую?» Она на вкус ценнее любого питания, и если есть для человеческого организма ещё какие-либо вещи, необходимые для выживания, в ней наверняка можно найти и это всё — сейчас он не особо способен думать, сейчас он может лишь подсадить её на столешницу, чтобы, тут же ощутив как смыкаются лодыжки у него за спиной, а колени давят по бокам, практически простонать ей в рот всё, что он чувствует, с помощью докультурного опыта. Сквозь рваное дыхание, Ханджи, почти смеясь, говорит, что она тоже очень соскучилась, когда Леви движется языком вниз от подбородка, всё сильнее запрокидывая её голову назад, — он очень жадный, и ему нужно ещё больше доступа к оголённой шее, и он едва сдерживает желание восторженно похвалить её какими-то самыми глупыми словами за то, что понимает его без слов, а потом едва сдерживает разыгравшуюся фантазию, когда понимает, что ей бы понравилось. Он пытается отдышаться, прижавшись носом к горячей коже около воротника белой блузки, медленно оглаживает её вздымающиеся рёбра — и всё начинается заново, когда Ханджи так же медленно начинает вести пальцами по позвоночнику, и выдыхает около его уха — звук, ставший для него вторым пульсом. Леви снова тянет её на себя за талию, чтобы быть ещё ближе, ненавидя любую дистанцию между, где они друг к другу не прикасаются, словно аллергик с отёком — только у него не отёк, а сразу паралич всех органов вдали от её кожи. Ханджи сжимает его так сильно и целует с такой остервенелой яростью, что, говоря по правде, это становится единственным, что удерживает его в сознании, не давая скатиться в почти наркотический полубред и истечь слюнями и смазкой и отказаться от всего человеческого и всех мучений, обращаясь к чему-то более подлинному: всё его существование это лишь попытка вернуться обратно туда, откуда его так грубо выпнули во время рождения — никакой романтики, никакой поэтики, только онтологическое доказательство бытия человека — я существую, пока ты способна мыслить меня. Или как-то так — не то чтобы Леви разбирался в вопросах философии. Не то чтобы Леви разбирался хоть в одной сфере в жизни. Не то чтобы это его волновало — его важное и ценное, тёплое и мягкое, хрупкое и неловкое мыслится вполне доступными категориями, не требуя ничего большего. Переместить руки с плеч на шею, проиграть в попытке отстраниться под её напором, сдаться — как скажешь и всё, что захочешь, — продолжить: Леви привычно опускает одну ладонь на бедро, ловя её судорожный выдох, и ведёт от колена вверх, пока не ощущает мёртвую хватку на запястье. Но Ханджи не успевает. Она понимает это с той же ясностью, что и он, и теперь вцепляется ещё и в плечо с упорством покойника, держащегося за улику в качестве предсмертного желания. «Мне кажется, — говорит себе Леви, проводя пальцем по неровной коже, и вжимается щекой в её щеку, в попытке обрести реальность, — мне кажется, кажется, кажется», но сколько бы он не повторял, это не превращается в правду: мысли становятся материальными только тогда, когда от них этого — и ни в коем случае — не требуется. Он чувствует, что Ханджи дрожит, и даже вроде что-то ему говорит, похожее на «только не сейчас», но он сам ослеп и оглох и плохо понимает, где находится. Иногда в детстве, после проигрыша в школьной драке, ловя лицом пыль от кед, приземляющихся по животу, или во время слишком громких ссор мамы с соседями, когда спрятаться под стол было недостаточно, он представлял, что он находится где-то не здесь, а в каком-то спокойном и безопасном месте, и тело его — не его вовсе, ему не принадлежит, пока мозг не начал делать это автоматически. Автоматически его мозг сейчас принял происходящее за удары по почкам и выбитые зубы, только Леви не уверен, что эти — вырастут снова. Он чувствует себя безнадёжным идиотом, и что под рёбрами у него что-то взрывается — вся кровь превращается в иглы, которые протыкают органы и в придачу сгнивают — до рвоты, — когда его догоняет осознание, когда он, сопротивляясь её практически звериной попытке удержать его руку на месте с упорством матерей, прижимающих раненых младенцев к груди, всё же цепляется за её запястье, забирается под рукава блузки и ведёт пальцами вверх по внутренней стороне предплечья с замиранием сердца и прокусанной губой — едва сдерживает шумный выдох облегчения, не находя ничего летального — хотя бы; это даже звучит абсурдно, но miserere mei, deus впервые были услышано, хотя бы таким образом, но ему всё равно кажется, что он сейчас задохнётся — и это не драматизация, а трезвая оценка реальности. И, разумеется, на этом хорошие новости приходят к концу — по всей внешней стороне картина точно такая же, выше он даже не поднимается, медленно и бездумно переводя кончики пальцев с одного на другой — как похороненные на коже трупы дождевых червей. Её как будто трясёт, а может её трясёт — нужно что-то сказать, но что говорить он не имеет понятия, он вообще забыл, как складывать слова в предложения, он хочет сделать вид, что ничего не произошло, изобрести машину времени и вернуться в прошлое, сделать что угодно, чтобы это перестало быть правдой. Его тоже как будто трясёт от вины сразу за всё: от «я должен был догадаться» до «я должен был предотвратить, даже если мы не знали друг друга настолько давно».       — Ты должна была сама сказать мне, — говорит он совершенно не то что думает, и не успевает себя поправить.       — Леви, прости меня. Я знаю, но… — Она замолкает, а после добавляет ещё тише: — Я должна была, но… — И не договаривает. Её голос звучит жутко — он ожидал (не то чтобы он успел об этом подумать, но всё же) чего-то похожего на ночь поле бара, к примеру, думая, что хуже ничего быть не может, в очередной раз ошибаясь — её безэмоциональный холодный голос действительно оставляет ножевые, если бы она не сжимала с такой силой его плечо он почти бы поверил, что только что увидел, как кого-то можно возненавидеть и вычеркнуть из жизни за несколько секунд. В том, что она ненавидит его прямо сейчас он уверен — и так же сильно он сам злится сразу на всё.       — Я имею в виду, — пытается он ещё раз, — ты должна была сама решить, когда захочешь сказать.       — Я лишил тебя этого, — говорит он. Он хочет спросить «почему?», «зачем?» и что-то ещё подобное так же сильно, как и не хочет ничего слышать и знать правду — в любом случае, сейчас в этом нет смысла: если бы она хотела добровольно поделиться с ним хоть какими-то «почему» и «зачем» он знал бы это и так. Он ничего не спрашивает. «Старые, старые, старые», — думает Леви, продолжая водить по коже, и это единственное, что успокаивает.       — Я не могу позволить тебе снова делать… это, — говорит он, снова не получая никакого ответа. — Ханджи? Он отрывается от её щеки и заглядывает в глаза — она отрешённо смотрит куда-то в стену и кивает в ответ только когда он зовёт её ещё раз.       — Они старые, — так же без эмоций говорит она. — Мы можем, пожалуйста, не… Леви отвечает, что можем, но Ханджи, противореча сама себе, опускает голову ему на плечо, и спрашивает, что он думает о девушке, которая делала что-то подобное, а ещё добавляет, что они уродливые, что теперь, наверное, он думает, что она ненормальная. Говорит: «Я не сумасшедшая». Говорит: «Ты меня теперь бросишь, да?» Господи. Он чуть сам не просит её «мы можем, пожалуйста, не», изо всех сил сдерживаясь. Чтобы ответить хоть на что-то, нужно вспомнить, как вообще разговаривать, и чем вообще думать, и как соединить два этих процесса во что-то одно. Леви всё ещё не уверен, что в полной мере присутствует в собственном теле, и не знает как ускорить этот процесс — всё ощущается словно сквозь вату, пар от горячего молока. Только тепло её кожи отличается реальностью. Он говорит, что каждый человек думает о чём-то подобном, и просит её слезть с остова. Слишком светло, слишком много. Он бы предпочёл спрятать её где-то в шкафу вместе с собой, но сойдёт хотя бы его комната.