...принимает ответственное решение даже не стреляя себе в колено

Ханджи сказала, что он всё не так понял — она никогда не думала о смерти. «Но будь это так, меня можно было бы понять, — сказала она. — Ты прав, наверное все об этом задумываются».       Я не это имел в виду.       Я имел в виду не это.       Иногда мне страшно смотреть на кипящую в кастрюле воду или столовый нож.       Вдруг я потеряю контроль?       Иногда трудно поверить, что я не заслуживаю наказания.       Иногда я уверен, что не заслуживаю даже еды.       Все задумываются о чём-то своём. «Ты не спросил зачем я делала это, — сказала она. — Я думала, ты назовёшь меня идиоткой».       Я боюсь даже больше, чем ты.       Ты была у врача?       Нет, наверное, это лучше не спрашивать.       Их стало больше с тех пор, как мы познакомились?       Это тоже моя вина?       Это лучше тоже не спрашивать.       Я не хочу знать. «Я хочу, чтобы ты сама рассказала».       Я не должен был знать. Она постоянно извинялась — то посреди молчания, то посреди разговоров, а он не знал, как сказать ей, чтобы перестала: от её извинений становилось тошно, казалось, что извиняться сразу за всё должен он сам, но язык присох к горлу, словно подведённый к плахе, не в силах вытолкнуть из горла хоть что-то, напоминающее осмысленную речь. Речь склоняла его к аффекту и быстрому обмену сигналами — вцепиться в неё и не отпускать, будто она и в самом деле может исчезнуть — казалось, что и правда исчезнет, и не только она: в какой-то момент он подумал, что его вообще не существует, — только места, где они соприкасаются, удерживают его в реальности. Он обеими руками держал её ладонь и бездумно водил пальцами по линиям на коже, почти жалея, что ничего не знает о гаданиях, чтобы отвлечься хоть на что-то. Даже если это ересь и тяжкий грех — он бы совершил его совершенно не задумываясь. Комнату начинают царапать рассветные лучи — скорее всего, время уже близится к семи утра: прошло не просто несколько часов, а целая ночь, но Леви кажется, что прошло только несколько минут с тех пор, как она уснула. Он даже не сдвинулся с места — всё так же продолжает прижиматься лбом к её затылку, изредка морщась, когда волосы попадают в глаза или щекочут нос, и бесцельно гладить по талии. Он будто физически не может отстраниться, как если бы она его правда не отпускала, впрочем, этим мастерством она владеет в совершенстве — возможно, для этого даже не надо бодрствовать. Хорошо, что она хотя бы согласилась остаться, — Леви не уверен, что тут же не сошёл бы с ума, оставшись в одиночестве и не видя её перед собой. «Ты можешь, — спросила она, — относиться ко мне так же, как прежде?»       Я не могу.       Хотя бы не сегодня.       Я не знаю как. Его съедает паранойя и страх, иррациональные предположения о будущем, булыжником застревающие в глотке: она говорила, что это было давно, и что всё уже в прошлом, но если что-то… если что-то могло стать причиной, то почему не сможет стать причиной в будущем, почему… Леви несколько раз за ночь поднимал перед собой руку, пытаясь представить, как совершенно осознанно наносит подобные порезы, и не мог придумать ни единого «зачем» и «для чего» — вся картина была до одури абсурдной и жуткой, больше напоминающей сцены из мокьюментари со стилизацией под псевдо-снафф, чем что-то реальное. И чем больше он смотрел на неё, тем больше казалось, что рука растворяется в воздухе, будто протёкшая за границы фигуры акварель с неаккуратного детского рисунка. Комната пожирала его, а он не знал, как этому сопротивляться — только обнимал её ещё крепче и целовал между лопаток через ткань толстовки, надеясь остаться незамеченным. Из мыслей так и не получается выкинуть ещё один невысказанный вопрос — он болезненно продолжает всплывать в голове и вынуждает давиться горечью и злостью: почему она ничего не рассказывала? почему она ничего никогда не рассказывала? Её абсурдная уверенность, что он бросит её при первой же возможности, уже даже не вызывает обиду и раздражение — только усталое смирение и понимание, почему она всё же молчала, но это сейчас: вопрос, почему она молчала до этого — всё ещё актуален. Справедливости ради, они оба избегали рассказов о прошлом, и лишь недавно Ханджи поделилась таким мелким фактом, как курящий отец. Леви списывал это на нежелание вспоминать и стремление оставить прошлое, собственно, в прошлом: он сам не хочет впутывать её, не в силах избавиться от ощущения, что стоит только посвятить её хотя бы в самые безобидные детали, весь его смрад прицепится к ней, как тополиный пух с родных байу в жару. И его проблемы, очевидно, это его проблемы, с которыми он должен справляться самостоятельно и справляется самостоятельно: ему не нужна её жалость или дополнительный пункт в списке «как сильно ты ошиблась, выбрав меня». В конце концов, это просто неестественно, чтобы она, в придачу, возилась бы ещё и с ним, вместо того, чтобы чувствовать в нём опору. Защитить её — единственное, что от него требуется. Он всегда и во всём поддерживал её, так откуда у неё могло возникнуть ощущение, что… Чего она боялась? Его реакции? Что она ожидала? Что он посоветует резать вертикально в следующий раз? Ханджи сказала: «Я думала, ты назовёшь меня идиоткой». Она действительно верила в это? Вся их дружба для неё какая-то шутка? «Это её личное дело: что, когда и кому рассказывать», — напоминает себе Леви, пытаясь заглушить мысли её запахом, стараясь не думать о всём том времени, когда ей, возможно, нужна была помощь или поддержка, за которой она не могла обратиться к нему, потому что не доверяла, потому что он сделал недостаточно, чтобы заслужить это доверие, когда, по-хорошему, ему нужно стараться уснуть, пока боль, уже зародившаяся в глазницах, не перетекла в виски и не опоясала всю голову. Но больше, чем уснуть, потеряв при этом её из поля зрения, он боится, что Ханджи скоро проснётся. Леви не понимает, как ему нужно себя вести, что говорить и что делать, и что. сука. делать, и, разумеется, стоит только представить что-то — оно тут же исполняется. «Не нужно было думать об этом», — отчаянно думает он, практически цепенея от страха, когда слышит её несколько глубоких вздохов и чувствует, как она напрягается, переворачивается в его руках к нему лицом. Леви принимает единственное мудрое решение, на которое способен мужчина в подобной ситуации, когда полагаться на бесполезный мозг не получается: он притворяется спящим. И это самое позорное представление в его жизни: глупо рассчитывать, что Ханджи поверит в этот спектакль, когда его сердце разве что комично не выпрыгивает из грудной клетки, как в старых мультиках от уорнер бразерс, — лишь бешено стучит в шее у неё под ладонью, и как бы медленно он не пытался дышать — ему очевидно не хватает воздуха. Её взгляд ощущается почти физическим касанием, и он едва борется с навязчивым желанием распахнуть глаза, от которого сводит скулы. Единственное мудрое решение, способное исправить позор от предыдущего мудрого решения, — притвориться только что проснувшимся: ничего не соображающим, ленивым, с утренним возбуждением, желанием уткнуться во что-то мягкое и уснуть обратно. С временной амнезией. Жаль, что потеря памяти на самом деле не стирает прошлое. Он бы переписал её, если бы мог. Но сейчас он может только притянуть Ханджи обратно к себе с нарочито недовольным вздохом и уткнуться в волосы, дрожа от её дыхания на ключицах. «Это то, о чём ты просила? — думает Леви, проталкивая руку ей под шею и обнимая крепче. — Чтобы я не представлял, как они выглядят? Сколько их на самом деле? Не предполагал причины?» Ответом становится то, как расслабляется её тело и рука, робко ложащаяся на бок, и Леви хочет, ужасно хочет поддаться её желанию, как и той части своего мозга, которая так же мечтает утопиться в озере забвения, хотя бы ещё на несколько минут. С другой стороны — он утопится вполне буквально, если позволит себе пустить всё на самотёк, и в первую очередь — от тревоги. С другой стороны — поступить иначе — и с ней в том числе — сейчас он тоже не может. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас — мне тоже нужен спаситель от греха.       — Ты куда? — хрипло спрашивает Леви, чувствуя, как она начинает отстранятся. Он наконец распахивает глаза, сразу слегка морщась от резкого света в комнате, и теряется — по-настоящему теряется, забывая все свои мысли: домашняя, растрёпанная сонная Ханджи, наполовину утыкающаяся в подушку лицом, следит за ним одним полуоткрытым глазом, и ни мозги, ни дыхание больше не подчиняются его воле. Своей воле, кажется, больше не подчиняется и он сам. Практически инстинктивно, скорее из-за потребности, чем необходимости, он заправляет ей за ухо прядь, падающую на глаз, и ведёт пальцем по контуру брови к скуле.       — Хотела умыться, — еле слышно отвечает Ханджи, прижимаясь щекой к его руке. — Не хочешь вставать? Вопреки своим словам, Ханджи двигается обратно, как-то неуверенно и с осторожностью опуская голову ему на грудь, словно боится, что он её откусит, или, как минимум, спихнёт с кровати на холодный пол, в придачу отобрав и подушку, и одеяло. «О господи, отец небесный, — думает Леви, целуя её в лоб, — ну какая же ты всё-таки…». Вставать и правда не хочется: хочется спать от усталости, но сон в ближайшее время не светит, каким бы сильным не было желание; хочется найти способ сказать ей всё невыразимое и так, чтобы поверила; хочется излечить её избитую сомнениями голову — один раз и навсегда, чтобы больше никогда не замечать неуверенных прикосновений и панических мыслей, вынуждающих её то цепляться за него сильнее, то замирать мраморным изваянием, то лить слёзы; хочется задать все свои вопросы и получить какую-то стопроцентную гарантию, что при любом желании что-то с собой сделать, она найдёт другое решение, скажет, в конце концов, ему, чтобы он смог обнять её крепко-крепко, лишая, хотя бы, физической возможности это сделать; хочется просто поверить в её слова. Курить тоже хочется — и это единственное, что сейчас возможно осуществить. Леви, прикладывая невероятные усердия, садится, опираясь ладонью на кровать, и усиленно трёт глаза, пытаясь избавиться от растекающегося перед ними пространства, плавающих чёрных мушек и болезненной сухости. День будет не самым приятным — и для осознания этого факта достаточно его текущего айкью, уровня комнатной температуры, — если не получится лечь спать в ближайшие часы. Ханджи, скорее всего, нужно будет скоро уехать, и возможно — его мозг, в компании с тревожностью, после доведёт его до потери сознания. Это было бы наилучшим вариантом.       — Сделаю кофе, — говорит Леви. — Тебе какой? По провисанию матраца позади себя он чувствует, как она тоже садится и двигается в его сторону, но всё равно оказывается не готов к тому, как она обнимает сзади, кладя подбородок на плечо, и господи, ему и без этого было так тяжело подняться с постели, он так устал, говоря по правде, и так довёл свою нервную систему, что сопротивляться желанию просто откинуться назад и, упав прям на неё, и лежать так следующие часов десять, приходится едва сдерживая скулёж. Она просит просто чёрный (видимо, тоже не выспалась), а когда встаёт, потягивается всем телом, как кошка на нагретом паркете в солнечных лучах, — Леви закусывает щёку изнутри, давясь внезапно вставшими поперёк груди и горла чувствами, которым он не в состоянии подобрать название, но которые заставляют дышать сквозь сдавленные рёбра крохотными вздохами воздуха, с трудом протискивающегося сквозь напряжённую трахею. Ханджи, не оборачиваясь, так быстро сбегает из комнаты, что он даже не успевает поворчать на забытые около кровати тапочки и холодный пол в доме. Леви тащит с собой на кухню пепельницу, и чуть не падает от резкого головокружения после первой затяжки. Есть какое-то извращённое удовольствие сделать сразу же ещё несколько глубоких, закрыв глаза, чтобы с шумом в ушах и взрывающимися под глазами фейерверками, найдя опору разве что в упирающейся в поясницу столешнице, на несколько мгновений избавиться и от чувства реальности, и от собственного тела, и вообще от всего происходящего: барахтаясь где-то на грани потери сознания с пустой головой держаться на единственной цели — не завалиться сейчас на бок, разбив голову о кафельный пол. И всё заканчивается так же резко, как и началось — покалывающие конечности быстро напоминают о необходимости следить за закипающей в турке водой, а подползающая тошнота от поднесения сигареты ко рту — что желательно хотя бы что-то поесть, или, для начала, просто попить. Леви наливает кофе для Ханджи, и, с неохотой, наливает ещё и себе, разбавив его огромной порцией молока и сахара. Едва ли это поможет действительно ощутить бодрость хоть одной клеткой организма, но заниматься самовнушением ему никто не запретит. Он оставляет кофе на остове и занимает ванную, когда Ханджи заходит на кухню, надеясь, что ледяная вода, объединившись с кофеином, избавит его хотя бы от самоощущения в качестве только что родившегося полуслепого котёнка, а возвращаясь, находит Ханджи уже на диване, вместе с чашками на столике перед ним. Она сидит, подняв одну ногу и обнимая её руками, не мигая пялится на стоящий в кувшине букет, и практически не двигается, изредка снимая и надевая кольцо обратно на палец. Всё это — последнее, что могло бы охарактеризовать Ханджи, но именно этого в глубине души Леви боялся: было ожидаемо, что она вернётся ко всем своим мыслям как только проснётся, снова погрузится в себя, снова будет бояться. Вчера он чуть не умер от паники, когда Ханджи внезапно стала напоминать глиняную вазу (откликающуюся только на прямые прикосновения и просьбы в духе «посмотри на меня» и «скажи что-нибудь»), больше, чем человека (хотя бы человека испуганного, замершего, да хоть какого угодно), и продолжения этого состояния он едва ли выдержит: он вообще не понимает, что ему делать с этим. Он садится рядом на диван и вздыхает. Это не вызывает никакой реакции — не то чтобы он надеялся, но он… надеялся, какой-то глупой частью своего мозга, что именно так всё и произойдёт. Ханджи всё ещё растерянно смотрит в одну точку, словно и не замечает его присутствия, либо сознательно не хочет замечать. Леви залпом выпивает едва тёплый из-за холодного молока (которое он поленился погреть) кофе и ложится ей на колено. Так ей явно будет намного труднее притворяться, что его не существует, — хотелось бы, чтобы это оказалось правдой, но Ханджи даже не дёргается — лишь слегла вздрагивает, когда он переворачивается с бока на спину. Внутри в нём нарастает дыра, размером с расстояние от самого южного штата до северного, и, говоря по правде, одного только Техаса хватило бы, чтобы эти ощущения уже были невыносимы. А они действительно невыносимы — вплоть до желания выскрести из себя этот тягучий нервный клубок, пережёвывающий заживо все органы, крепко зажмурить глаза и молиться, чтобы этот день просто прошёл, как на перемотке со скоростью 3.00хх, — если бы можно было выпросить у господа премиум за подобные услуги, не обращаясь к алкоголю, Леви отдал бы многое. Если бы можно было просто выблевать из себя этот ком — он бы уже так и сделал.       — Хватит меня шугаться, — просит он с неприкрытым отчаянием, обнимая ладонью её колено, и подписывает себе приговор: — Давай поговорим.       — Я тебя не шугаюсь. — Ханджи даже головой качает, как в замедленной съёмке, и за эти несколько минут так и ни разу не погладила его по голове — что, вообще-то, красноречивее всего остального. — С чего ты взял? И это — вопиющая ложь. «Вот и поговорили», — думает Леви, снова протяжно вздыхая. Скажи кто, что он будет когда-то уговаривать Ханджи говорить — ни за что бы не поверил. Она опускает одну руку ему на грудь, в каком-то очень неловком подобие объятия, словно не знает, куда эту руку ей пристроить, а пристроить куда-то надо — в качестве доказательства своего «я тебя не шугаюсь» и иллюзии, будто всё под контролем, в абсолютном порядке и по-старому. Леви тут же обхватывает её за запястье под рукавом толстовки, чувствуя, как в ответ напрягается всё её тело натянутой струной, и подписывает себе ещё один приговор, говоря: «Покажи». Раз он умудрился расковырять какие-то её раны, то остаётся только либо прибрать за собой гной, либо сломать до конца — чтобы потом заклеить всё чистым пластырем или дать срастись заново уже правильным образом. Возможно, опираться на медицинские советы от Кенни в лечении травм от криминальных разборок это последнее, что он должен был делать в вопросах о чьём-то душевном состоянии, но других советов ему никто не давал. Как бы он весь вечер и всё утро не пытался дуть на разбитую коленку по заветам мамы, с Ханджи это почему-то не сработало. Она кивает и отводит глаза, позволяя ему самостоятельно поднять рукав до локтя, и если бы открывшаяся картина могла физически его избить — это было бы сродни столкновения с несущейся фурой без тормозов, у которой в процессе отлетело несколько брёвен из прицепа, на полной скорости угодивших ему в живот. Страшнее любого бытового кошмара, который только может придумать человеческий разум, когда обыденное изменяется каким-то ужасающим образом, заставляя сомневаться в реальности происходящего. Но сколько бы он не моргал, картина перед глазами не пропадает. Масштаб трагедии на ощупь был более чем впечатляющий, а сейчас вываливается за грани нормального: если он может хотя бы в теории пересчитать возвышающиеся над кожей длинные рубцы, то тонкие белые шрамы, выстилающиеся между ними сплошным полотном, — невозможно посчитать чисто математически. «Старые, очень старые», — напоминает он себе уже с большей уверенностью, разглядывая бледную кожу, от чего ком внутри наконец начинает хоть немного ослабевать. «Это другая рука», — с ужасом понимает он через несколько секунд.       — А на второй? — спрашивает Леви, слыша свой голос как будто со стороны. — Тоже самое? Ханджи кивает, так и не поворачивая головы в его сторону. Отдалённо он чувствует, как мелко её трясёт и как поверхностно и часто она дышит, но всё равно упрямо спрашивает: «А ещё где?», и если она говорит правду, то только на предплечья и бёдрах. Леви хочет прокусить себе шею за всё это и остановиться, но только… Он не уверен, что это каким-либо образом поможет, он даже не уверен, что сможет выпустить её из дома в таком замершем нечеловеческом состоянии, предварительно не придушив себя сам, и что она не придушит его после, за попытку её контролировать. Хотя, если она действительно попробует — это всё равно будет лучше, чем то, что сейчас происходит. Ему нужно вывести её на разговор любой ценой, он почти готов начать её трясти и умолять, хоть её саму, хоть бога, хоть всю вселенную, чтобы она пришла в себя и хотя бы наорала на него, сделала хоть что-нибудь, что вернёт контроль над ситуацией, пока медленно и настойчиво проникающий в сознание страх не свёл его с ума — и её, возможно, тоже. И почему-то кажется, что даже если он вернётся к стратегии игнорирования, то как только она выйдет за порог его дома — что-то безвозвратно изменится, и эти мысли, даже если они надуманные, готовы накинуться и сожрать его изнутри, стоит только подпустить их чуть ближе. Он может не понимать, что делать, но должен доверять интуиции по отношению к Ханджи, которая за всё время их общения хоть как-то подсказывает в каком направлении двигаться, несмотря на массу ошибок. Сейчас нет никаких других вариантов. И это, возможно, работает — Леви слышит её судорожный выдох, и тихое:       — И что? — Она прочищает горло и добавляет: — Что думаешь? Ты так ничего и не сказал. А это — ещё одна вопиющая ложь. Разве что, он не сказал то, что она ожидала или хотела услышать, или что-то более конкретное, но откуда он должен знать, что ему говорить, когда Ханджи, чёрт возьми, не задаёт никаких новых вопросов.       — Что тебе, наверное, пиздец как жарко, Ханджи, — говорит он, скользя вниз-вверх по её руке.       — Леви, я серьёзно.       — Не знал, что у тебя есть татуировка. Он только что её заметил. Маленькая собачья морда, напоминающая таксу, чуть выше запястья, перечёркнутая на самом краю тонким белым шрамом, — со стороны кажется, будто у неё отсечённое ухо.       — Леви! — возмущённо бросает Ханджи и — боже мой — слегка пинает его бедром по затылку. «Наконец-то ты хотя бы злишься и смотришь на меня», — думает он, поднимая взгляд на её лицо. Он готов чуть ли не расплакаться от облегчения, избавившись от оков этой беспросветной беспомощности, и с усилием давит внезапно расползающуюся и совершенно неуместную улыбку, пока не вспоминает, что, достигнув цели вывести её на разговор, дальше следует сам разговор, в котором он тоже должен принимать участие. И он всё ещё без понятия, что ему говорить, что ему делать, что ему хоть что-нибудь в этой ситуации.       — Я не знаю, кто этот… — говорит Леви и задумывается, но, так и не подобрав подходящего оскорбления, продолжает дальше: — …кто, в общем, насрал тебе в голову идеей, что я должен что-то думать и как-то изменить своё отношение к тебе. Ханджи просто молчит, смотря на него как перепуганный заяц на койота, что, конечно, расстраивает — Леви предпочёл бы, чтобы в их отношениях они были как барсук и койот, помогающие друг другу охотиться, а не видеть её загнанный взгляд, направленный в свою сторону. Он поднимается, понимая, что явно не справляется с помощью слов, — не то чтобы на это стоило надеяться, — и прижимает её, застывшую в одной позе, спиной к своей груди.       — Я не знаю, Ханджи, — честно говорит Леви, надеясь, что она сама поймёт всё, о чём о не знает. — Но всё, чего я хочу, это… — он обхватывает её предплечье ладонью, — …чтобы это, короче, в таком виде и осталось, понимаешь? Вот в таком, как я это увидел.       — Я был бы очень счастлив, — говорит он дальше, практически ей в волосы. Ханджи, кажется, наконец начинает расслабляться и перестаёт напоминать сложенный в тугой узел кокон, в который сама себя свернула — вытягивает на диване ногу и сильнее откидывается головой на его плечо, прижимаясь виском к щеке. Леви не успевает выразить своё облегчение никаким образом, кроме выдоха, с которым из него, по ощущению, выходит львиная доля тревоги, на которой он, возможно, всё это время держался вместо кислорода и кофеина — пока он пытается придумать, чтобы сказать ещё такого в подобном направлении — это явно подходит к тому эфемерному «что она хотела услышать», судя по реакции, — Ханджи, поборовшись с собой эти несколько секунд, всё же начинает говорить что-то более менее осмысленное:       — Это всё в прошлом, правда, я больше не…       — Я не хочу, — сразу перебивает он, — чтобы ты давала мне таких обещаний, а потом мучилась от вины, если их нарушишь. Он очень хочет, чтобы это было «если». Но больше всего, он не хочет рассчитывать на эти обещания и верить в них — он всегда предпочитал заранее готовиться к удару, хоть весь день ходя с ожиданием, вместо того, чтобы получить его внезапно и неожиданно — это намного болезненнее. В голове вихрем проносятся воспоминания обо всех мучительных тренировках с параноидальным Кенни, помешенным на идее, что никто не защитит его кроме самого себя: от уроков владения ножом и ближнего боя, до стрельбы из ружья, винтовки и кольта, на которые — Леви уверен — у него даже не было права по муниципальному кодексу Денвера. Кенни считал, что нет смысла в заранее оговорённой тренировке, потому что это никто не будет предупреждать его перед нападением — и точно так же не предупреждал, набрасываясь сзади, пока Леви пытался насыпать себе сухие хлопья на завтрак, когда сил едва хватало, чтобы не уронить эту пачку на пол — не то что на какие-то удушающие захваты сзади. Иногда Леви думал, что было бы не так плохо, придуши он его случайно, но каким бы поехавшим не был Кенни, весь этот сюр он устраивал ради «его же пользы», и тут же терял энтузиазм, не замечая с его стороны никакого сопротивления. Но навык всегда ходить с ожиданием удара останется с ним, скорее всего, до самой смерти.       — Леви, серьёзно, это всё было очень и очень давно. Много лет назад, — говорит Ханджи, утыкаясь в его шею, наверняка замечая его отрешённое состояние. — Я правда могу обещать.       — Это не выглядит как-то, что ты себя контролировала, очкастая, — отвечает Леви, снова переводя взгляд на её руку с до сих пор задранным рукавом, надеясь привыкнуть к этой картине — если к ней вообще возможно привыкнуть. — Просто не молчи, если… если вдруг, я не знаю, захочешь? не найдёшь другого выхода? Блять. — Леви опускает голову на спинку дивана, пытаясь сдержать внутри все вновь нахлынувшие эмоции и вопросы, и после глубокого вздоха продолжает: — Я не знаю, что тобой двигало, но ты должна понять, о чём я.       — В общем, — начинает говорить Ханджи, и он тут же её перебивает:       — Я уже говорил, ты не обязана мне всё сейчас выкладывать. Она упрямо качает головой в отрицании и практически сворачивается в клубочек, поджимая ноги к груди, от чего только сильнее хочется схватить её и спрятать куда-нибудь, где никто её не тронет и не навредит — даже она сама. Ханджи начинает водить пальцем по спинке дивана — по накинутому на него зелёному пледу: Кенни так трясся, что кожа может потрескаться от постоянного сидения, что завесил и диван, и все кресла, и даже к стульям за обеденным столом прицепил маленькие подушки-сидушки, имея при этом настолько низкий эстетический интеллект, что половина дома выглядит, по большому счёту, как ёбаная разноцветная трагедия.       — Я не знала, как вернуться в своё тело, — говорит Ханджи, и если она думает, что это должно что-то объяснить или приблизить его уровень понимания хоть на один процент — то она сильно ошибается. Скорее всего она и сама это понимает — тут же морщится, и добавляет:       — Ну, я не знаю, как это объяснить по-другому. Года три назад я просто… начала чувствовать себя странно? Как-то мы классе в девятом на ночёвке выпили с девочками кофеин в таблетках, чтобы не спать всю ночь. Не знаю уж, где она его достала… — Ханджи так стыдливо признаётся в этом, будто рассказывает о многолетнем употреблении героина. — Ну и ощущения тогда были похожи, только в десять раз слабее. У меня будто под кожей появлялся рой пчёл, который жалил изнутри, заставляя делать хоть что-то… не знаю… бегать? бить подушку? пить?       — Или резать себя, — сухо добавляет Леви.       — Иногда это становилось невыносимо, — оправдывается она. — Я будто парила. Не узнавала себя в зеркале. Не знала как выносить каждую секунду, которая, казалась, длилась целую вечность. В общем… я делала это всё осознанно и полностью контролируя себя. Это даже хуже, да? — Она невесело усмехается. — Но сейчас это не важно, это всё прошло. Видимо, мозг нашёл способы адаптироваться. Леви пытается представить, как она себя чувствовала в таком состоянии, но проваливается с треском — он уверен, что даже если бы выпил всю пачку кофеина в таблетках, запил бы тремя банками рэд булла и, вдобавок, вынюхал пару дорожек кокаина — получил бы только тахикардию, но никак не силы передвигаться с чуть меньшей усталостью, чем обычно. Его мозг цепляется за это «всё прошло», как утопающий за переломанную ветку, не давая немедленно нырнуть с головой в ужас и панику.       — Ты поэтому выбрала нейрофизиологию? — спрашивает он, прижимаясь губами к её затылку. Ханджи качает головой, еле слышно говоря, что это был единственный приемлемый вариант. Это удивляет почти до истерического вздрагивания, но Леви не успевает спросить, что это значит — во-первых, и разве ей всё это время не нравится — во-вторых, потому как он был уверен в обратном — Ханджи, сразу же после своих слов, начинает вставать и внезапно говорит, что очень хочет есть.       — Ты так и не дал мне попробовать твою шарлотку, — внезапно добавляет она с какой-то почти детской обидой, комично прикусывая нижнюю губу, словно он лично отгонял её с кухни ссаными тряпками, а не она отказывалась от любой еды весь вчерашний вечер. Но сейчас Леви готов простить ей и настолько абсурдный уход от разговоров, и любые капризы, и даже перевешивание на него вины — лишь бы она и дальше, как сейчас, целовала его в лоб, прежде чем встать с дивана, и обнимала сзади за талию, пока он режет эту шарлотку на части.