...пытается сублимировать

Когда маму впервые вызвали к директору после очередной школьной драки, которая имела неудобство быть замеченной осознанными взрослыми в лице учителей по истории штата Техас и музыки, которые имели достаточно свободного времени, чтобы передать всё это тому самому директору, которому в целом нехуй было делать, кроме бесцельного просиживания штанов на огромном кожаном кресле у себя в кабинете, потому что в их пригороде на три тысячи человек было целых две школы, но не было достаточно школьников, и даже у них в классе (объединённом со вторым, потому что в том было всего три человека) всего насчитывалось девять — тогда он увидел у неё на лице это самое выражение в первый раз. Весь день он мучился тревогой чуть ли не до рвоты — наверное, именно это называл we are the same плашкой «хоррор» и «основано на реальных событиях». Больше всего хотелось, чтобы она уже наконец вернулась и сделала что угодно, лишь бы перестать сходить с ума от ожидания, не находя себе места, выдумывать сотни сценариев её реакций, в одном из которых его обязательно выгоняли из дома, потому что кому вообще нужен такой сын, потом он бы потерялся на улице, забрёл к болотам, и там бы его сожрали крокодилы, потому что именно поэтому ему ни в коем случае не разрешали туда ходить, и только спустя много лет Леви узнал, что никаких крокодилов там не водилось, хотя бояться их до сих пор не перестал. Он, конечно, немного лукавит — это всё происходило далеко не в одном сценарии и даже не в двух. Каким-то образом, большинство из них приводили именно к подобному финалу, и когда мама наконец вернулась, он был почти готов расплакаться и кричать, что не хочет, чтобы его съели, но мысль, что такое поведение только поспособствует решению выгнать его, кое-как позволяла держать себя в узде. Он только смотрел в пол, украдкой поднимая глаза, молчал, и старался особо не двигаться в ожидании приговора. И с этим самым выражением на лице Кушель сказала:       — Милый, тебя обижают в школе? Лучше бы она его ударила. Проигрывая этот диалог в своих сценариях бесконечное количество раз, Леви не решался даже на что-то вроде «они первые начали», потому как это было верным лишь отчасти, а язык лживый — мерзость пред господом, предвестник грехопадения. Первыми, они, действительно начали, но не драку — а скажи он так, пришлось бы пускаться в объяснения — этого он никак не мог допустить, лучше выгрызть себе щёку и откусить этот язык, прежде чем проронить хоть слово. Маму не любили. Это он быстро понял. Быстро понял и почему, хоть и не по своей воле. У местных в цене была женственность, говоря точнее, неженственные быстро становились изгоями, но женственность иного рода — не её воздушные платья в цветочек, длинные распущенные волосы и любовь к косметике и парфюму. Не наличие сына без мужика. Не отсутствие работы при наличии денег. Не возвращение обратно уже беременной, спустя восемь лет, после того как сбежала в большой город. Не бесконечное дружелюбие и сострадание к каждому встречному человеку, даже самому дерьмовому. Отсутствие у него отца ебало всех окружающих почему-то гораздо сильнее, чем его самого. Взрослые шептались, не особо скрываясь, дети подслушивали их разговоры, а дети жестоки, Леви предпочитал начинать драки, потому что не понимал, как защищать по-другому — использование слов лишь вызывало насмешку, особенно, если эти слова он едва выдавливал из себя, периодически заикаясь: не слишком успешный способ отстаивать чью-то честь. Его тоже был не слишком успешен — не то чтобы он умел драться, особенно находясь в меньшинстве, но его яростные попытки хотя бы оставляли синяки на чужих телах. Он был таким беспомощным, но ещё большую беспомощность ощущал, глядя в её сочувствующие, несчастные и виноватые глаза. И это самое выражение не сходило с лица Ханджи до тех самых пор, пока она не уехала в универ. Он почти слышал фантомное «милый, тебя обижают в школе?» и «иди сюда, я тебя пожалею», и едва сдерживался, чтобы не попросить её заткнуться, и не опускать глаза в пол при каждом взгляде на неё. Чтобы не думать, что сейчас его выкинут прочь, выгонят, оставляя давиться своим одиночеством и беспомощностью. Может, ему и показалось. Проснувшись в её стискивающих объятиях, он сразу почувствовал себя полудохлой мухой, прилипшей к липкой ленте жалости, но едва ли Ханджи могла хоть как-то контролировать прикосновения, находясь где-то в глубоком сне. Их хотелось сбросить с себя всё утро, хотелось упрямо отворачиваться, подавая ей чашку с кофе, внутренности безостановочно горели, ожидая от неё вопросов, ответы на которые были равносильны самоубийству, и всё это вместе вызывало лишь жгучее желание остаться как можно скорее одному, как можно дальше ото всех, и прежде всего — от неё самой. Леви замечает, как пепел с сигареты чуть не валится в ванную, и едва успевает вытянуть руку и стряхнуть его в раковину. Холодная вода настойчиво напоминает о прошедшем времени, его бессмысленном, бесцельном и бездумном нахождении здесь, о тщетности любых механических движений — с таким же успехом он мог пытаться возбудить и заставить кончить кусок замороженной говядины, возможно, у этого шансов было бы даже больше. Может, Ханджи и не показалось, и он действительно асексуал, только с этим, как и со всем в своей жизни, он проебался — до неё же его никто не интересовал, а даже просто обнажённые люди вызывали разве что отвращение и стыд. А может, он просто неспособен противостоять соблазну, противиться болезни и противостоять беззаконию, и зря согласился на крещение, не убив в себе грех предварительно. Пастор в их общине сказал бы: «Ориентации — это модное оправдание для греха». В целом, тоже самое он говорил про депрессию и о правах женщин. По большей части, в его восхищении мужчинами было слишком много чего-то гомоэротичного. В целом, было бы славно, будь предположение Ханджи правдивым — он бы научился тысячам других способов доставлять ей удовольствие, стремясь только отдавать, а не получать, любить ближнего своего, не желая ничего взамен. В любом случае, у него нет ни грамма понимания, почему его оргазм работает по чертежам лучших иллюзионистов, и, дразнясь, любит ускользать в самый последний момент. Несмотря на часовое лежание в ванной, Леви всё ещё чувствует себя грязным, подсыхающие на теле капли воды ощущаются липким воском, намотанным на взбешённую кожу, как пищевая плёнка вокруг шоколадного салями по старому рецепту семьи. Он ещё раз моет руки в ледяной воде — с особым усердием, ещё раз опускает в неё лицо, и, зачесав наверх мокрые волосы, оставляет на плечах полотенце вместо футболки, и чуть не прыгает обратно в ванну, как перепуганный енот в мусорном баке, когда, открыв дверь, видит маячащий в коридоре силуэт. «Господи, Ханджи», — думает он и тоже самое произносит вслух между глубокими вздохами, тяжёлыми от давящего на горло сердцебиения. Он проглатывает и «как ты тут, блять, оказалась?» (потому что сам просил просто заходить через гараж, а не торчать в ожидании, когда он откроет), и много чего нецензурного (купившись на её плохую попытку изобразить что-то виноватое на лице вместе с сумбурными «прости, прости, прости-и-и-и») — только вцепляется в раковину одной рукой, словно в красивую модную трость, фальшиво скрывающую нужду владельца в опоре. Не хватает только блестящих розовых страз. Она проскальзывает внутрь комнаты, как неприкаянная деловая птичка, и тут же прижимает его к себе, обхватив ладонями лицо. Её руки тёплые-тёплые, нагретые долгожданным денверским солнцем. Её губы ещё горячее. Он отрывается от них, словно ошпаренный. У замороженной говядины не было бы ни единого шанса. Он отрывается, но далеко не отходит, утыкается в плечо, зябко кутаясь в её тело из-за контраста температур, и чуть глаза не закатываются — тепло от неё настолько обволакивающее, что не возможно не желать оказаться как можно ближе. И солнце тут даже не при чём.       — Не хотела тебя испугать, — примирительно сообщает Ханджи, а он только сильнее поддаётся её извиняющимся объятиям, стараясь не притворяться испуганным больше, чем это необходимо — чтобы получить поглаживания по спине, но при этом выглядеть правдоподобно. — Блин, тебя научить пользоваться горячей водой? Ты будто всю ночь провёл в холодильнике.       — Это нужно для баланса вселенной, — ворчит Леви. — После тебя тут вообще как в аду. Она смеётся, аккуратно приглаживая его растрепавшиеся влажные волосы обратно.       — Ну не драматизируй.       — Я и не драматизирую. Он драматизирует. А ещё понимает, что так и продолжает стоять, прижимаясь к ней голым торсом. Даже не до конца вытертым, со всё ещё стекающими каплями воды. Даже если бы до конца — его голый торс, особенно после последних недель, точно не входит в список того, чем он мог бы впечатлять Ханджи, если её, конечно, не впечатляет Кристиан Бейл в фильме Машинист. Но по его данным, последние, кто впечатляли Ханджи — это полуголые накаченные Мидей и Блэйд из хонкай стар рейл, и хера с два он поверит в её историю про научный интерес к их бессмертию. Его же мышцы весь день ноют из-за того, что вчера он удерживал вес на руках несколько минут. Избегая прямого взгляда, он отстраняется и проводит ладонью по намокшей ткани, расстроенно цокнув. Ханджи наконец сама замечает, либо догадывается о значении его действий.       — Дашь толстовку?       — А что, мой ответ на что-то повлияет? — позабавлено спрашивает Леви, вспоминая, как за последнюю неделю она перетаскала на себе большую часть его шмоток, даже притащив с собой свои собственные. Не то чтобы он был против в любом случае. — Дам конечно, очкастая. Он неловко расправляет полотенце на шее, пытаясь прикрыть как можно больше тела, и поправляет её сползшие на кончик носа очки, аккуратно надавливая на оправу у переносицы. Несколько секунд неловко молчит, запутавшись в том, что собирался делать дальше, потом раздражённо скидывает полотенце в корзину, чтобы не таскаться туда и обратно, и, видя начинающую расползаться у Ханджи на лице улыбку, огрызается:       — Чё-то не так, очкастая? Он слышит за спиной её тяжёлый вздох, и почти уверен, что глаза у неё также недовольно закатываются. Ханджи быстро догоняет его в коридоре и говорит:       — Да почему каждый раз, когда я просто радуюсь, ты думаешь, что что-то не так? Леви думает, что обычно люди не радуются просто так, находясь в сценарии к психологическому хоррору. Леви думает, что не каждый раз, а лишь когда она ни с того ни с сего начинает улыбаться, окинув его внимательным взглядом, или когда только видит его и просыпается, или ещё в какие-то внезапные моменты, после непродолжительного молчания. Как будто он у неё на глазах не смог выговорить «пульгоки», но даже в тот раз она не улыбалась. Или «пулькоги».       — Не драматизируй. — Он пожимает плечами. — Голодная? Леви передаёт ей свою любимую толстовку — серую, с огромным логотипом CHICAGO BULLS, настолько мягкую и удобную внутри, что как-то он припёрся в гостиную смотреть вместе с Кенни их матчи в NBA в знак поддержки. Вытаскивает для себя футболку, прежде чем оставить её переодеваться в одиночестве, но успевает только просунуть голову через горловину — чувствует, как её руки опускаются на рёбра, как её горячее дыхание обжигает позвонки на спине, её мычащее «угу» прямо в кожу. И — господи. Деревянная дверца старого выдвижного шкафа исчерчена царапинами от мелких трещин. Леви едва успевает повернуться, как чувствует каждую из них спиной, будучи вжатый в неё, будто Ханджи собирается мстить за каждую потраченную не на неё секунду времени. Он тут же машинально прижимает её к себе за бёдра вплотную, и тут же переносит ладонь ей на живот, пытаясь мягко оттолкнуть, создать между ними хоть какую-то дистанцию, хотя сам едва отрывается от её губ и чуть не захлёбывается слюной, когда она беспомощно тянется обратно к его лицу. Каждое её касание и её напор сейчас ощущается, как падение стен, крушение целого дома, сдавливающее органы всмятку в плохо перемолотый фарш. Словно оказаться ребёнком в Wallmart в одиночестве у кассы, пока ответственный взрослый улизнул за продуктами, про которые вспомнил в последний момент. Как бесконечно скитаться по болотам, в непрерывном ожидании увидеть крокодила за каждым встречным кипарисом. Плашка «хоррор». Плашка «основано на реальных событиях».       — Очкастая, господи, я про еду. — Он пытается перевести всё в плоскость шутки, отвлекая её внимание от собственных рук, вцепившихся в её талию. — Приготовить что-нибудь? Сопротивляться и ей и самому себе тяжелее, чем отказаться от последней сигареты за пару мгновений до смерти, и тело сводит от желания выгибаться навстречу, а не наоборот, но так же сводит от беспричинной тревоги, будто он оказался на сто восемьдесят восьмом уровне в бэкрумс, в доме окон — только его окна невидимые, и каждое из них «активно», скрывает за собой по паре наблюдающих монстров, оказывающих психологическое воздействие. Хотя «беспричинное» — не самое верное слово: причин он мог бы подобрать тысячу и одну, если бы сейчас не боролся с желанием забраться внутрь шкафа за спиной и потребностью сознательно контролировать дыхание. Проговаривать «вдох» и «выдох», чтобы лёгкие начали откликаться на эти приказы.       — Не особо, — говорит Ханджи, отступая назад на несколько шагов. Опускает обратно очки на глаза. — А ты? Можем просто посидеть на кухне и попить чай. И выражение у неё на лице — то самое. Леви отводит взгляд и ловит её руку, чтобы оставить поцелуй на запястье, прежде чем наконец отмереть, натянуть на себя футболку и двинуться в сторону двери. Говорит, что пойдёт пока заварить. Говоришь, сделать матчу? Он и без того собирался. «Что-то не так», — думает он, пока греет воду и методично размешивает порошок. «Что-то не так было с самого утра» — пока засыпает чайные листья в заварочный чайник. И уже в гостиной слышит её шаги за спиной вздохами расстрельной команды. Кажется, будто она наконец начнёт задавать всё свои вопросы, и кажется, что он уже успел всё испортить. Леви пытается спрятать лицо за кружкой и краем глаза наблюдает, как она забирается на диван, довольно делает несколько первых глотков.       — Нормально? — спрашивает он, опуская кружку на ладонь, и разглядывает своё отражение на поверхности чая. — Мёд кончился. Забыл заказать.       — Ой, да он у тебя и без мёда очень вкусный получается, — говорит Ханджи, закидывая ногу на ногу, и вертит кружку во все стороны — будто не может нарадоваться. — Ты утром говорил…ну, что решил насчёт стрима? При упоминании утра у него чуть сердце не останавливается. На какое-то мгновение это и правда так и ощущается — пока мозг выдумывает всё, что она может спросить про утро, не сразу улавливая продолжения предложения. Даже начинает хотеться, чтобы она так и сделала — чтобы перестать вздрагивать как только она открывает рот. Леви пожимает плечами.       — Что точно буду его проводить. — Он и так затянул с пропуском стримов и уже не особо уверен, что сможет оплатить кредитку в конце месяца без перехода долгов на следующий. — Не знаю только, что выбрать. Хочется чего-то… — Он замолкает, пытаясь подобрать слова, но ничего так и не приходит на ум. Хочется чего-то, чтобы его простили после такого фокуса с исчезновением.       — Масштабного? — подсказывает Ханджи, отставляя от себя кружку. Отпив ещё несколько глотков, Леви решается перевести на неё взгляд — и снова в выражении её лица читается это «не то», сколько бы он не пытался убедить себя в кажимости. Он невольно сглатывает, не понимая, что делать дальше: спросить и подписать самому себе приговор? продолжать молчать, пока липкая тревога будет сводить его с ума? Хочется курить и каких-нибудь успокоительных. Отмотать время назад. Научиться читать её мысли. Нормально с ней разговаривать. Перестать чувствовать каждый пропущенный сердцем удар.       — Ага, типа того, — выдавливает Леви, после тяжёлого выдоха. Ханджи двигается чуть ближе к нему и облокачивается локтём на спинку дивана, уложив щёку на ладонь.       — Леви, ты же понимаешь, что не виноват в этом? Ну, я понимаю, что ты не можешь контролировать свои чувства и не должен, но… Ему кажется, что его пригвоздило к этому дивану, что не будь этого тонкого слоя одежды в виде футболки, он тут же намертво приклеился бы к нему спиной, как в седьмой части Пилы, и смог бы оторваться только оставив в качестве сувенира часть позвоночника.       — …все знают, что ты был болен, и никто не будет винить тебя за это. Леви? Ах. Конечно, она имеет в виду стрим.       — Я что-то не так сказала? Всё нормально? И, конечно, она замечает, что ему не удаётся скрыть свою минутную панику достаточным образом.       — А всё нормально? — спрашивает он, тут же жалея, что слова каким-то хером вырвались изо рта ещё до того, как он успел осознать их. Её глаза распахиваются будто в искреннем удивлении, словно всё, что ему до этого казалось, это пункты из списка несуществующих вещей, которые он сам себе выдумал, и которыми сам себя накрутил. Он медленно выдыхает, ощущая, как конечности начинают отмирать наконец-то, прогоняя в голове снисходительное «ну ты и дурак, Аккерман, конечно всё хорошо», но Ханджи есть Ханджи: тут же она добавляет:       — Вообще… — и осекается, сама решая, что дальше говорить, — …это я у тебя хотела спросить на самом деле. Пей сейчас чай — подавился бы и умер на месте. В играх Леви называет это двойным скримером — все расслабляются после первого, и никто не ожидает второй. Никто, блять, и он в том числе.       — Да? — говорит он, в глубине души всё равно надеясь, что спрашивает она опять что-то про стрим, и ему не грозит преждевременная смерть от инфаркта. Делает несколько глотков, будто его способность пить чай должна стать веским доказательством нормальности. Этот ответ её явно не устраивает — Ханджи раздражённо откидывается на спинку дивана и некоторое время ничего не говорит. Ханджи, которая вдруг замолкает — это самая опасная Ханджи. Именно в этой своей версии она после выдаёт что-то настолько болезненное, что сердце разрывается на части. У него на неё посттравматическая реакция — хватило одного дня. Даже несколько секунд её молчания вызывает мгновенную панику. Но Ханджи спокойно жуёт губу, будто о чём-то размышляя, что терапевтически действует на сердцебиение. Видимо, её цель на сегодняшний день — безостановочно доводить его до испуга.       — Я не знаю, — говорит она в конце концов, качая головой, и добавляет со вздохом: — Такое чувство, будто я сделала что-то не то, но ты не говоришь мне об этом напрямую.       — Очкастая, ты… — Он ставит кружку на столик, полностью оборачиваясь в её сторону. — Ты совсем переучилась у себя в универе? Ничего ты не сделала, ты о чём вообще? Она пожимает плечами.       — Показалось, что ты с самого утра меня избегаешь.       — Я не… Леви хочет сказать «не избегаю», но спотыкается о собственные слова — если посмотреть с другой стороны, его попытки спрятаться действительно похожи на что-то подобное. Хорошие новости: всё это время Ханджи не думала ни о чём, о чём думал он, только лишь реагировала на его собственные действия.       — Вот видишь, — добавляет она обиженным тоном. — Значит, всё же не показалось. И ещё:       — Я сразу поняла. — Отводит взгляд, вдруг заинтересовавшись собственными ногтями. — Ты всё время так делаешь в случае чего, только сейчас я не понимаю почему. И ещё:       — Чувствуешь ты себя явно лучше, так что только попробуй опять сказать, что подумал, что надоел мне. Леви морщится, не решаясь спорить, — в конце концов, это справедливое «да, было», хоть и было это очень давно, когда он искренне не понимал зачем она с ним переписывается и, каждый день ожидая подвоха и потери к себе интереса, решил отдалиться, чтобы не привязаться окончательно к тому времени, когда на это решится она. Ханджи тогда казалась очень дружелюбной и общительной даже со случайными незнакомцами — он же чувствовал, что вот-вот и вцепится в неё намертво, возведёт вокруг неё свой личный алтарь. Плохие новости: всё ещё нужно что-то ответить, не закопав себя глубже прежнего.       — Это сложно, — говорит Леви. «Это сложно» — очень удобная фраза, когда нечего сказать. Даёт достаточно времени подумать и придумать, что делать дальше, пока произносишь её вслух, и пока собеседник пытается осознать, что за херню только что услышал. У Ханджи именно это выражение на лице — даже в изгибе бровей суфлируется: «Что за херню ты сказал?» Благо хоть послушно молчит, позволяя ему подобрать нужные слова. Весь этот разговор напоминает импульсивную покупку в магазине, когда пришёл за овощами и молоком, а вышел уже с пивом и чипсами. Леви решает вернуться к овощам.       — Просто нервничаю? — аккуратно предлагает он, пытаясь по её лицу оценить степень доверия ко всему сказанному бреду. — После такого долгого перерыва, снова начинать трансляцию, это как… — Он делает несколько неопределённых движений рукой, пытаясь поймать в воздухе подходящее сравнение, которое сможет тронуть её до глубины души. — Как заново учиться ходить, будучи калекой. Чешет глаз и добавляет ещё:       — Когда единственное, что ты умеешь делать, внезапно даётся с таким трудом, то напрашивается вопрос, нахрен ты вообще тогда это делаешь. Браво. Можно гордиться собой. В глазах Ханджи так и читается «иди сюда, я тебя пожалею», но в подобной безобидной чепухе он готов притворяться сколь угодно несчастным, чтобы заслужить сочувствующие поглаживания по голове. Будь в доме хоть немного холодно, он бы в придачу пожаловался ещё и на это. В целом — не то чтобы он действительно наврал. В целом — он действительно немного нервничает из-за стрима, и даже больше обычного. В целом — просто он уже привык игнорировать эти ощущения и просто пересиливать себя. Леви тут же осторожно утыкается в её плечо, стараясь не задевать толстовку влажными волосами, стоит только Ханджи придвинуться к нему вплотную.       — Из-за чего именно ты переживаешь? — Она раскрывает объятия, прижимая его к себе за плечи одной рукой. Другой обхватывает за шею, тут же покрывающуюся мурашками, и медленно водит большим пальцем за ухом, путая все мысли в голове. — Из-за зрителей? Разговаривать по душам уже совершенно не хочется — хочется просто так и лежать у неё на груди, пока она позволяет, и притворяться, что никаких реальных проблем вообще не существует. Но заваренную кашу нужно как-то разгребать.       — Напрягает, что все вынуждены ждать, — говорит Леви. — Многие спрашивали, когда стрим, а я хер знает, что отвечать.       — Ну ты же тоже человек, а не робот. — Её голос звучит, как колыбельная. — Все это прекрасно понимают.       — Смотрите, кто заговорил, — фыркает Леви, не переставая тереться щекой о её ключицы. — Повторяй это почаще самой себе.       — А я тут причём?       — А кто жалуется на то же самое, когда задерживает главы, очкастая?       — Ну так потому что я-то их постоянно задерживаю, — смущённо бормочет она практически ему в волосы. По её убеждениям, выпускать новую она должна на следующий день после предыдущей, исключительно потому что «должна», но Леви решает не напоминать об этом — бестолку. Поднимаясь с её плеча, он всё же признаётся:       — Ладно, это всё херня на самом деле. Надо просто получше подумать над сегодняшним стримом.       — А что насчёт аукциона? — Ханджи отпивает несколько глотков и возвращает на него взгляд. — Ты как раз давно их не проводил. Леви пожимает плечами, задумчиво говорит:       — Можно. Ханджи ставит кружку обратно и, облизнув губы, говорит:       — Значит, мы освободили твою голову от лишних мыслей? Это она, конечно, сильно преувеличивает, но Леви остаётся лишь беспомощно кивнуть, стараясь не сгореть от стыда в процессе. Он почти беззвучно выдавливает: «А что?», но тут же получает свой ответ, когда Ханджи пересаживается к нему на колени, и, вопросительно наклонив голову, приближается к лицу. Леви аккуратно снимает с неё очки, откладывая их на диван, и притягивает ближе к себе.