...не советует читать это на работе

      — Ты чего? — спрашивает Ханджи, подминая под себя подушку, и откидывается спиной на изголовье кровати. Поднимает одну бровь. Поднимает вторую, на случай, если он всё ещё не разглядел вопросительную интонацию. Ждёт. Леви двигается чуть ближе к краю.       — Ничего, очкастая, — говорит, непринуждённо пожимая плечами, и чешет глаз, убеждая себя, что просто не выспался. — Просто надоело торчать в гостиной. У Ханджи на лице ни грамма доверия — по глазам можно прочитать «что за чушь ты несёшь?», а он даже в экстрасенсах не числится. Леви морщится, и даже не потому что случайно ткнул себе в глаз — надо было придумать отмазку получше, а в идеале — повеситься на пуповине или засунуть пальцы в розетку, пока ему ещё не рассказали, что так делать нельзя. Правдой было бы сказать: «У меня отключились мозги». Правдой было бы сказать: «Твои поцелуи превращают меня в медузу». И: «Когда я прохрипел «пошли в спальню», едва оторвавшись от твоей шеи, у меня не было никакого плана». И: «А сейчас я понятия не имею, что мне делать». Вообще-то, «просто надоело торчать в гостиной» не такая уж и плохая отмазка, если говорить честно, и вовсе не надо на него так смотреть.       — Леви, — говорит Ханджи и осторожно двигается обратно к нему, будто к взбесившейся собаке — как-то они уже проходили такое. — Ты не обязан ничего делать, но… — Она двигается ещё чуть ближе и переворачивается на бок к нему лицом. — Может, мы можем просто поговорить? Леви закрывает глаза: «просто» поговорить — не то чтобы верная формулировка, простым сейчас вообще ничего не кажется, зато воздух вокруг как раз кажется состоящим из миллиона тонких полупрозрачных игл, как от шприцов, пронзающих тело от каждого лишнего движения, вздоха и слова в том числе, и если приглядеться — они почти становятся видимыми. В моменте спонтанного возбуждения и страсти, когда жар её кожи и дыхания чувствуется на собственном теле, мозг никогда не пустел (не пустел в подобном роде), подсознательно, видимо, понимая, что он не решится переходить к каким-то более откровенным действиям, но стоило только уложить её на кровать, умостившись между разведённых ног, имея вполне очевидные намерения осознанной близости, как на каком-то официальном задании, и лихорадочное «а что делать дальше?» довело его тело почти до деревенения, парализовав всё: от нервных клеток до костей и мышц. Он не имеет понятия, как нужно прикасаться к людям, не имеет понятия, как нужно прикасаться конкретно к ней, чтобы было приятно и это приносило удовольствие, чтобы кожа покрывалась мурашками, а горло издавало сводящие с ума звуки, капризно просящие большего, по большому счёту — он понятия не имеет даже как и где прикасаться к себе: ему нравится, когда Ханджи царапает кожу на его голове короткими ногтями и спускается пальцами вниз по позвоночнику и лопаткам, или, едва касаясь, проходит подушечками пальцев вдоль поясницы, но как делать что-то подобное самому и каким образом, и как к этому приступить вообще… и куда положить руки… и что при этом… и нужно ли… господи, блять. Он тяжело вздыхает. У него нет ни опыта, ни понимания даже в самых невинных действиях, прикосновениях, не несущих ничего сексуального: его кожа знакома с жаром после драк, трением от захватов и растекающейся от синяков боли, но не с прежде невиданной лаской и бережным блужданием пальцев — то, с чем его начала знакомить Ханджи. Человек существует по образу и подобию, и у него нет ни образа, ни подобия, ни навыков, чтобы довести её до слезящихся и закатывающихся глаз, да даже хотя бы до желания не скидывать с себя его руку.       — Да не о чём, — он откашливается, — говорить. Нет по большому счёту никакой проблемы сказать об этом Ханджи (сейчас проблема — вспомнить как дышать полной грудью, проталкивая воздух поглубже), в конце концов, она наверное и так уже догадалась — гораздо труднее объяснить ей, что именно с этим не так. Это вообще хотелось бы не озвучивать. Ханджи по-прежнему двигается ближе, уже вплотную, но не перебрасывает привычно через него ногу, чтобы забраться сверху, а садится рядом себе на колени, даже не прикасаясь, — только аккуратно кладёт на бедро руку, так, что касание едва-едва ощущается.       — Просто… — снова говорит она и сжимает ладонь, чуть выше колена, явно намекая не перебивать, хотя он, вообще-то, даже не пытался. — Если что-то не так… — Она поднимает на него глаза, её пальцы начинают что-то настукивать по ноге. — Если ты не хочешь, ну… Нам вообще необязательно заниматься сексом, если тебе неинтересно, или есть какие-то другие причины, или необязательно делать это сейчас, или если со мной… Он чувствует себя ещё больше оцепеневшим, скованным теперь ещё и каждым её словом, как пластиковой лентой, которой перевязывают мешки с трупами, и разговор, кажется, всё равно начался, хоть и без его согласия, и вот ещё, боже: Ханджи конечно поняла всё неправильно, от начала до логических выводов, впрочем, в прошлый раз она всерьёз сомневалась хочет ли он её — возможно, ему следует поработать над мимикой и выражением эмоций причём с огромным усердием, раз его желание проходит мимо её глаз. Хотя, может, ей просто стоит подобрать новые очки.       — Очкастая, — всё же перебивает Леви и берёт в руки её ладонь, медленно гладит костяшки, каждую по очереди. — Не придумывай лишнего, бога ради, и не грузи свою голову какой-то хернёй. Разумеется, Ханджи даже с места не двигается, только награждает его пронзительным убийственным взглядом, который тут же отводит — не то чтобы он действительно рассчитывал на другую реакцию, но сейчас хотелось бы чего-то вроде: да, конечно, я всё понимаю, хах, я у тебя иногда такие глупости придумываю (у тебя обязательно, конечно), давай закроем тему и переведём разговор. А потом они бы закрыли тему и перевели разговор, и, в идеале, не возвращались к нему, пока он сам не разберётся со своей головой и всем, что ему мешает стянуть с неё наконец все тряпки и вылизать ключицы, пока она не начнёт задыхаться его именем вместо воздуха, пока не забудет значение всех остальных существующих слов, даже если едва ли эта фантазия совместима с действительностью. Вместо всего этого Ханджи, как всегда настойчиво и настырно, лезет туда, куда он не может залезть даже сам, и тогда, когда он к этому не готов, игнорирует все витающие, даже кричащие «не сейчас», и продолжает настаивать, теперь уже как-то угрожающе:       — Нет, Леви, никакая это не херня. — Её голос из угрожающего переходит в агрессивный, но быстро теряет громкость, когда она добавляет: — Если ты пытаешься себя заставить…       — Так, — обрывает он, стараясь с выдохом избавиться от вспыхнувшего раздражения. В первую очередь — на себя, но с его навыками коммуникации прилететь оно может как раз в её сторону. — Мне второй раз повторить? Я уже говорил, что…       — Ты врал, Леви. — Ханджи поднимает голову и наконец встречается с ним взглядом, показывает свои поджатые губы, но лишь на секунду, пока снова не опускает лицо куда-то вниз. — Я знаю, что врал. Не знаю только, что именно тебя останавливает. Или, может, тогда и не останавливало, а потом… Она замолкает, так и не договаривая, продолжает, не двигаясь, пялиться в одну точку и очень глубоко дышать, будто у неё на плечах вес минимум нескольких вселенных — и их, и парочки параллельных, — и несёт она ношу не только за себя, но и за всех других Ханджи Зоэ, в них существующих. Голова его пустеет абсолютно уже второй раз подряд, и ни в чём — ни в её словах, ни в собственных утекающих мыслях — Леви не может выудить ни единого намёка, о чём она пытается сказать.       — Что потом? — спрашивает он, когда молчание перестаёт походить на паузу или попытку подобрать слова. Ханджи просто пожимает плечами и делает вид, что слишком увлечена разглядыванием своей руки, которую он до сих пор держит. Он сжимает её, привлекая внимание, но и это не даёт нового результата. Леви сжимает её ещё раз. Цокает, так и не дождавшись ответа, и говорит:       — На меня посмотри. — Когда она, всё же, поднимает на него взгляд с уставшим наигранным видом, будто делает одолжение, мол, ну, что хотел, чего звал, он повторяет ещё раз: — Что потом? Новую попытку отвернуться Леви пресекает, удерживая её подбородок двумя пальцами. Что-то в её словах ему ужасно не нравится, особенно, если отвлечься от этого разговора и вспомнить предыдущий, тот, где он якобы врал (хотя на самом деле не врал, а лукавил), а она внезапно начала требовать словесного подтверждения, игнорируя и его стояк, и почти нездоровый уровень сердцебиения, и всё сейчас происходящее подозрительно отдаёт тем же самым флёром и ударом куда-то в почки — чисто ментальное избиение, с любовью от Ханджи Зоэ. Она же не может быть серьёзной — он чуть не сожрал её там, на кухне, а потом там, в гостиной, а потом здесь, в комнате, пока не дошёл до кровати, совершенно потеряв способность хоть как-то себя контролировать — когда его мозг и тело наконец позволили ему ощущать и чувствовать хоть что-то похожее на эмоции, они лопнули под кожей мириадами взорвавшихся бомб и растеклись, с кровью по венам, по всему организму, жадно требуя на себе её прикосновений и её саму в своих руках, подобно наркоману, дорвавшемуся наконец до дозы, отбитому джанки, променявшему третий шаг в анонимных наркоманах на прилипший к алюминиевой фольге героин. «Приняли решение препоручить нашу волю и нашу жизнь заботе бога, как мы его понимаем» — нет, прости, моя воля схоронить себя где-то если не внутри её сердца, под рёбрами, то хотя бы поблизости. При этом он был особенно отчаянным, захлебнувшись ревностью, после того, как Ханджи передала внезапное предложение от Эрвина сходить куда-то на неделе. Он и так видит эту картину: ох, как насчёт как всегда сходить куда-то со мной, ох — и снисходительное, — можешь его тоже позвать. Там, конечно, не так было, там было: «Слушай, Эрвин зовёт нас встретиться где-нибудь на этой неделе всем вместе, я не могла не передать и решить за тебя, но если что, то тебе не нужно себя заставлять, и…», но его мозг услышал, как услышал. И эта Ханджи Зоэ только вздыхает, прикрывая глаза, будто отчитывает в уме цифры на разных языках, сдерживая себя от чего-то, либо молится: дай, господи, сил, выдержать этого мудака — не то чтобы ему было что сказать в качестве осуждения. Леви добавляет: «Ну?» Она вздыхает ещё раз и, так и не открывая глаза, вырывается из рук, и ложится, но не привычно, на колени, а рядом с бедром на кровать к нему спиной — хотя бы не одёргивается, когда он опускает ладонь ей на голову. Что-то в её поведении ему ужасно не нравится. Ну не может же она и правда сейчас заявить какое-нибудь тупое и слепое «а потом ты перестал меня хотеть» или ещё какую-то подобную чушь…       — А потом ты узнал, насколько я уродливая под одеждой, и… — Она кладёт руку поверх его, уже переползшей на шею, будто теперь боится, что он, до этого видимо слепой, сейчас резко прозреет и сам её одернет. Правило, которое ему давно следовало выучить: ни в чём нельзя быть уверенным с Ханджи. И ещё одно: какую бы чушь он не предположил, она с лёгкостью её переплюнет. Это он тоже уже отрицал. И не один раз. И не два. И даже чувственно изъяснялся, долго подбирая и выдавливая из себя слова. Ну, может, чувственно — не то слово, которое приходит первым в голову после его речей, но как мог — по-другому не умеет, хотя и пытался. И ни одно из этих слов ей не показалось убедительным. Леви с глубоким вздохом поднимает глаза то на потолок, то опускает в пол — глупая надежда на кару либо с небес, либо от кого-то из ада, но это не работало в предыдущие разы, не работает и сейчас, как и сил не появляется после мысленного «дай господи, сил, выдержать этого мудака» — с этим мудаком, как и все предыдущие двадцать один год, ему нужно делать что-то самостоятельно. Вдох, выдох, вдох, выдох, опционально: не скрипеть зубами. В идеале: самостоятельно открыть рот и попробовать убедить её ещё раз.       — Нет. — Он ложится рядом, притягивая её за шею к себе вплотную. — Это я тоже уже говорил. «Молодец, Аккерман, так держать», — сердито думает Леви и уже пытается сказать что-то ещё, но Ханджи не даёт больше и слова вставить:       — Но тогда что? — Она слегка пожимает плечами и сама двигается ближе, хоть и так упирается спиной ему в грудь. Трётся затылком о подбородок, как ласковая кошка. — Ты асексуал? «Асексу-что» он проглатывает ещё до того, как успевает открыть рот — мозг быстро подкидывает похожие слова, намекая на значение: а-моральный, а-теизм, а-нархия. Ханджи переворачивается к нему лицом. А-ритмия. А-сексуал. А-бсурд. Ахуй.       — Ну, это же спектр, — невозмутимо продолжает она, размышляя сама с собой. Осторожно водит указательным пальцем по его ключицам. Со спектром и всем остальным его блестящий морфологический разбор слов уже не помогает, и под все её рассуждения Леви понимает только одно: вот и настало время блица, к которому он вообще не готовился. Не собирался в ближайшее время. Не придумал, что отвечать. Не репетировал перед зеркалом. Какой у неё список провокационных вопросов? Ты асексуал? Нет? Ты девственник? Леви пытается подготовиться хотя бы сейчас: «Да, девственник, и что?» — слишком агрессивно. «Да, девственник, а ты сама не догадалась?» — всё ещё похоже на нападение. Надо просто как-то скрыть, что он не знает, что делать, и как к ней прикасаться, и где, и что делать, и что боится он не секса и близости и признаться в отсутствии опыта, а сделать что-то не так или разочаровать. «Да, девственник, но проблема не в этом» — это всегда звучит, будто проблема именно в этом, даже если это не так.       — Я тебя не возбуждаю?       — Да я просто не знаю, что делать, — выпаливает он и тут же раздражённо переворачивается на спину, накрывая предплечьем лоб. — Господи, очкастая. Собственное возбуждение его вообще никак не волновало — до этого шага ещё точно ступеней эдак двенадцать. На случай, если она не поняла, Леви чуть тише добавляет:       — Ты моя первая девушка. Последняя. Единственная. Будет славно, если она сама догадается. Он слегка отодвигает с глаз руку, чтобы оценить реакцию, и, не видя ни капли удивления, закатывает глаза: могла бы, ради приличия, хотя бы притвориться удивлённой. Без этого «по твоему поведению сложно было не догадаться» во взгляде. Там, конечно, такого не написано, но его мозг увидел, как увидел.       — И? — Ханджи поднимается, опираясь одной рукой на кровать рядом с его головой, а другой отталкивает со лба руку. Отлично, теперь он в маленькой ловушке из её рук и глаз. — Мне не нужны от тебя какие-то идеальные знания, если ты об этом. Отодвигает с глаз чёлку.       — Все когда-то были девственниками, — подбадривающе добавляет она, пытаясь заправить её за ухо. — В этом нет ничего такого. В этом «нет ничего такого» он слышит гораздо больше, чем, говоря по правде, хотелось бы, хотя не то чтобы он не был в курсе: как-то очень давно, желая выпытать, есть ли у неё парень, или главный бывший, или неразделённая любовь, или ещё какой-то хер, который мог бы с ним конкурировать, он случайно выпытал об её опыте секса по дружбе, а потом, с замершим сердцем, осознанно выпытал, что Эрвин к этому не имеет отношения, а потом — что они больше не общаются, и решил закрыть этот ящик Пандоры ради своего же спокойствия и больше туда не залезать. Он закрывает глаза.       — Нихрена себе, а я думал, что один такой особенный.       — Леви. — Он слышит сначала тяжёлый вздох, а потом чувствует её голову у себя на плече. — Чего ты боишься?       — Ничего, — раздражённо говорит он. — Ничего я не боюсь, Ханджи. Аккерманы, всё-таки, ничего не боятся.       — Тебе не нужен опыт с кем-то, чтобы узнать, что со мной делать. — Когда он открывает глаза, то уже видит, как она поднимается с плеча и наклоняется к его лицу. — Я тоже не знаю, блин, что с тобой делать. Добавляет уже тише, почти на ухо:       — И хочу узнать. И полностью опровергает весь свой трёп про «не знаю, что с тобой делать», целуя за ухом, медленно спускаясь по шее, не пропуская ни миллиметра кожи, пока не добирается до плеч — ненавязчиво сдвигает вниз ворот футболки, ласково оглаживая кожу под ней пальцами, и единственное, к чему тут подходит «не знаю, что» — это его незнание, как снова начать дышать. Как отцепить руки от её талии. Как перестать её целовать. Он тоже хочет, хочет, хочет, и хочет как-то перестать этому сопротивляться. Она как-то умудряется — отрывается от губ, чтобы сказать, что они могут остановиться в любой момент, если ему будет дискомфортно.       — Я, блять, фарфоровая кукла по-твоему? — цедит он, и снова кусает её губы, и тянет на себя, пока она не падает всем своим телом сверху — торопливо запускает руки под футболку, проводит ими по его взбешённым и умоляющим нервным окончаниям. Он, может, и кукла, да — да, — но не фарфоровая, а деревянная, неодушевлённое создание Джеппетто, которое по ошибке наделили сознанием, но забыли дать подвижность в конечностях — их он ощущает почти онемевшими, но желание увидеть её под собой выигрывает у всех других импульсов тела, и Леви переворачивается вместе с ней, нависая сверху, упираясь ладонями по обе стороны её плеч, и прячется от её глаз в изгибе шеи — всё ещё безопасное и привычное действие, как бы не сжимался желудок от её тихого выдоха, когда язык касается кожи над ключицами, когда он прикусывает её между зубов, а Ханджи опускает руки на его плечи, не давая отстраниться. Подбирать движения настолько же тяжело, как и подбирать слова, каждое ощущается, как ироничное повторение её собственных — его новый образ и подобие, которым он нагло пользуется, отслеживая почти оглушающее в комнате дыхание — Ханджи до безобразия тихая, только сжимает его сильнее бёдрами, когда пальцы наконец пробираются под толстовку, совершая путь от живота до груди практически пунктиром от смазанных движений, от выпрыгивающего из рёбер сердца, настолько тяжело отдающегося в каждой вене, что всё их сплетение вынуждает тело нервно трястись, нервно водить указательным по ореолу, не задевая сосок, и пытаться на ощупь найти родинку на мягкой груди. Как положив руку на сердце — уровень искренности стремления спрятать её под собой, будто под плюшевым одеялом, от всех ночных чудовищ, и в том числе от себя — Леви поднимается от шеи к губам, скованный желанием открыть глаза и выпрямиться, кинуть взгляд на неё, лежащую с задранной толстовкой, под собой, и скованный страхом этого же желания, вкупе с миллионами кружащихся в мыслях «блять» и «господи» и попыткой дышать, как при необходимости справиться с панической атакой. Раздражение от себя сбивает свой градус, когда её пальцы, впившиеся в плечи, начинают требовательно тянуть наверх футболку за воротник, и Леви поддаётся, стаскивая её с себя самостоятельно, откидывая на другую сторону кровати. Ханджи не позволяет тут же наклониться обратно — он сидит на её бедрах, поджав губы, и старается не отводить взгляд от её глаз, который очень хочется отвести, обгладать им её частично обнажённое тело, но даже эта частичная обнажённость для него как снег на голову, как гром посреди ясного неба, как внезапный торнадо посреди зимнего Денвера? как концовка с похищением инопланетян в любой из серии Сайлент Хилл?       — Леви? — Ханджи водит ладонями по торсу, движется то вверх, к шее, то опускается от рёбер к нижней части живота. Каждое её прикосновение одновременно и отрезвляет, и возбуждает ещё сильнее, и выводит его из какого-то гипнотического транса, в который он так усиленно пытался запихнуть своё сознание, чтобы перестало кошмарить его до а-ритмии, доходящей до грани а-бсурда. — Всё хорошо? Он кивает, а когда она тянет его за шею обратно к себе, слушается не сразу — он бы и рад послушаться, но тело не с первой попыткой откликается на команды, и только когда она второй раз дёргает вниз, вопросительно приподняв брови в этом очередном «всё хорошо?», расслабляется, переставая удерживать вес на выпрямленных руках. Опираясь на локти, возвращается к ней уже губами, целует родинку в ложбинке, задрав ткань ещё выше, ненадолго прислоняется ухом к груди, незаметно вслушиваясь в пульс — её внезапные манеры безмолвно задыхаться не играют ему на руку, когда каждая секунда ощущается, как перед экзаменационных столом, с головой под гильотиной, с бесконечными «как ей нравится больше?» и «так? а так? а так?», на которые ему отвечают подрагиванием мышц, объятием бедер вокруг талии и чуть более шумным дыханием, и хрен разберешь, что он делает так, а что нет, пытаясь выцепить из её реакций что-то более однозначное и понятное. Леви вспоминает, что умеет разговаривать ртом, но не решается на подобную авантюру, зато решается пролезть кончиками пальцев под резинку её домашних леггинсов и оттянуть их вниз на несколько сантиметров — пытается разговаривать с ней на незнакомом самому языке. Ханджи замирает также, как и он до этого, а его тело, обхваченное её бедрами, ощущается зажатым в тиски, как пойманная мышь в мышеловку, покусившаяся на кроху бесплатного сыра. Это уже довольно однозначно, и довольно понятно, и вот что, опять, правильнее будет сделать? Леви хочется сказать что-то вроде «дай мне тебя увидеть» или попросить довериться ему, но в то же время, от её дискомфорта его почти настигает внезапная тошнота, как от тревоги, и едва ли эти «просто» для неё хоть немного окажутся действенными — это очевидно, если вспомнить, как она продолжает таскаться по дому в одежде с длинными рукавами, выбирая её даже в качестве пижамы для сна. Он почти готов взвыть от пухнущей под вопросами и сомнениями головы.       — Хочешь, — говорит Леви, переводя руку обратно на талию, — я могу вырубить свет? Кажется, будто он делает только хуже, но Ханджи мгновенно расслабляется, и ещё до её кивка он тянется к выключателю на стене около кровати, погружая комнату в полутьму — только небольшая полоска коридорного света от не до конца прикрытой двери позволяет видеть хоть что-то, но никаких деталей.       — Спасибо. — Она делает глубокий вздох, жмуря глаза на несколько секунд. — Я просто… просто…       — Я понимаю, — говорит он, наклонившись целует её в коленку через ткань, сдвигается чуть ближе к внутренней части бедер и целует ещё раз. — Это нормально. Ни черта он не понимает на самом деле, но морально-волевых не хватит вывезти ещё один моно/диалог на эту тему, на бесплодную попытку в момент изменить её образ мышления, сформированной всей жизнью, как и у неё, скорее всего, не найдется сейчас на него сил — наверное, если в данный момент он слезет и предложит ещё один разговор по душам, кого-то из них двоих она самостоятельно придушит. И — хоть бы меня. Кажется, будто он делает только хуже, но отсутствие света хотя бы скрывает с её глаз его кожу, когда он, всё же сняв с неё леггинсы, нерешительно касается трусов и, нерешительно вздохнув несколько раз, тянет их вниз, сначала полностью оголяя бедренные косточки и лобок, прикасаясь к ним губами, затем ещё ниже, возвращаясь поцелуями к пути сначала по гладкой, затем по рубцовой коже, снова ощущая импульсивную попытку сжать ноги и отстраниться, которую Ханджи сама пресекает, позволяя ему и дальше изучать и знакомиться с её телом хотя бы на ощупь. Леви всегда глупо радовался, что не краснеет, но сейчас уже не уверен — жар на плечах, лице, шее и в паху ощущается, как варить себя изнутри, и очень опрометчивым будет надеяться, что это никак не отразится со стороны. Леви думает, что у него всё же есть способ проверить уровень её удовольствия и возбуждения, и кладёт два пальца на клитор, большой и набухший, и, господи, кажется — нет, он почти уверен, — что его собственный полустон от соприкосновения с до головокружения мокрыми и горячими слизистыми вышел гораздо громче её шумного выдоха, и Ханджи бессознательно раздвигает ноги чуть шире в это же мгновение, и награждает его выгибанием позвоночника до чуть непробитой рёбрами кожи и ударом ладони по кровати, сжиманием пальцев на простыни. Леви думает, что сейчас умрёт, задохнётся и сойдёт с ума, она действительно хочет его так сильно, его неловких и спутанных прикосновений, его нелепых поцелуев в её открытый рот, через который она усиленно дышит, когда он двигается рукой ниже, толкается внутрь средним пальцем и возвращается обратно, его нескладных прижатий губами к щеке, вискам и шее и смущённого шёпота, повторяющего её же вопрос. Ханджи тоже шепчет беспорядочные «да» и «всё хорошо» куда-то ему в шею, а потом кладёт ладонь на плечо, скользит вниз то по руке, локтём которой он опирается на матрац рядом с ней, то переходит на грудь и спускается ниже — Леви отвлекает её от этой идеи погружением пальца внутрь до костяшки и поглаживанием большим по клитору, поцелуем в сосок, и едва сдерживает стон от ощущений мурашек на ореолах и соска под языком, наконец получая в ответ и её негромкое мычание сквозь зубы, и сильное сжатие мышц вокруг пальца — реакции, которые он зазубрит отчётливее, чем любой псалом, — и тут же всплывшую фантазию, как будет ощущаться член вместо него, когда так горячо и туго, и какого толкнуться головкой в переднюю стенку влагалища, куда он сейчас давит пальцем. Он отгонял мысли о себе как можно дальше, лишь изредка отвлекаясь на подсыхающую на коже живота влагу и настаивающую на внимании пульсацию, но сейчас приходится взывать к силам всего организма, чтобы не дёргаться и не начать тереться о её ногу, максимум — прижаться лбом к солнечному сплетению и несколько раз глубоко вдохнуть. как пытаться надышаться в последний раз.       — Не останавливайся… сейчас, — выдавливает Ханджи между вздохами, — ладно? Его не надо просить дважды, и на голову ложится ладонь, ведёт от основания шеи к затылку, и ей-богу, он не сможет объяснить, как умудрился сдержать спонтанное и импульсивное желание укусить её туда же, где лежит лицо, особенно, когда её рука вцепляется в пряди волос, и делает это чуть сильнее в ответ на смену движения. запомнить: медленно обводить по кругу, не касаясь клитора. запомнить: прикосновения около входа. И запомнить для прогона воспоминаний перед смертью: как Ханджи резко садится, сжимает его изо всех сил бёдрами, будто заодно хочет сломать ему руку, напрягается всеми мышцами и запрокидывает голову, закрывая глаза. Леви тут же, больше по привычке, освобождает её губу от зубов свободной рукой и получает низкий долгий стон, и ещё один, который она прячет, прикусывая его за шею. Он не может сдержать рвущуюся дебильную улыбку — Ханджи стонет, Ханджи стискивает его ещё сильнее, тяжело дышит и вцепляется в его запястье, ограничивая любое случайное движение, крышу сносит ещё сильнее прежнего — хочется зацеловать всё её тело, не пропуская ни одного островка кожи, но она всё так же панически и смущённо хватается за его руку и отводит от себя при попытке сжать её бёдра, талию и даже лодыжку, и отползает наверх из-под него, бормоча слипшимися губами что-то вроде «стой», «сейчас» и «погоди», и растягивается на кровати, накрывая предплечьем лоб, и, согнув ноги в коленях, сводит бёдра друг об друга — из его растекающихся мозгов уже можно надувать жвачку, лопать их громким пузырём. Леви ложится рядом, довольствуясь малым, — облизывает её глазами вместо языка, наклонив голову, и только начинает тянуться до футболки, как получает внезапное:       — Ты куда? Ханджи, всё ещё запыхаясь, двигается ближе, толкает его обратно на кровать и начинает целовать — этого он ждал давно, давно хотел что-то сделать с её пересохшими губами, как что-то делают с птенцами, не способными на самостоятельное кормление, но чего он не ожидал — что минуя мышцы живота, она спустится ещё ниже, пролезет пальцами под резинку трусов, оттянутую членом, будет медленно двигаться от тазобедренной косточки к другой, пока не упрётся в головку. Первая спонтанная реакция одёрнуть её руку испаряется, как по щелчку, от того, как сильно хочется ощутить её на себе, говоря по правде, ощутить хоть какое-то движение, от того, как сильно хочется кончить и избавиться от уже болезненной эрекции, и он почти уверен, что кончит почти мгновенно, что даже сознательная попытка отсрочить оргазм не привела бы к успеху, поэтому только обхватывает ладонями её шею и вжимает лицо в свои губы. Вот-вот — когда она размазывает смазку, вот-вот — когда трёт большим пальцем по уздечке, вот-вот — стоит только сжать её грудь, и точно-вот-вот — когда она сжимает под головкой, поворачивает запястье, и с каждым вот-вот его словно сначала накрывает, но не даёт утонуть — только откидывает куда-то обратно к берегу всё дальше и дальше с каждым разом, пока он не начинает ощущать покалывающую прохладу на вспотевшей коже, отчётливую тишину комнаты, многие другие вещи, на которые всё это время не обращал внимание. Линия жизни сжимается до точки, остаётся только надеяться, что не оборвётся, а учащённый пульс больше напоминает паническую атаку, чем что-либо другое, когда в голове проносится от «сколько прошло времени» до попыток что-то разглядеть у неё на лице, и «как же она, наверное, заебалась», и желания просить прощения — он всё же останавливает её руку, отодвигает её в сторону, беспомощно откидываясь на подушку в ожидании её вопроса, как голова ждёт встречи с лезвием гильотины.       — Нет, — говорит Леви, пытаясь сразу пресечь её попытки что-то спросить или поговорить, — только не сейчас. И «когда» — у него нет ответа, он не знает как и что объяснить чисто физически: как в детстве, когда после первого дня в школе, маму вызвали к директору с неловким вопросом, почему ваш сын до сих пор не разговаривает, а в попытке доказать, что это не так, привели уже его самого, и он так и не смог вытолкнуть ни слова из напряжённой онемевшей глотки. И сейчас те же самые ощущения — ещё одно маленькое поражение, хоть расписывай на табличках и плакатах для немых, при этом желая стереть самого себя из памяти. Леви переворачивается на живот, пытаясь отдышаться и хоть как-то спрятаться от её пытливого взгляда, и добавляет:       — И я не врал. И ещё:       — Я недоговорил. Умолчал, скрыл и не озвучил. Ханджи тут же говорит: «Всё нормально», и как бы раздражение не ощущалось лучше стыда и отчаяния, сейчас не работает и это. Она просит расслабиться, а он пытается не скрипеть зубами и не открывать рта, чтобы оттуда не вылетело очередное дерьмо, но слушаться инструкции — знакомый и отточенный навык, особенно, когда он чувствует её ладони на спине, настойчивые пальцы, скользящие по позвонкам, и поцелуи на лопатках и плечах, и всё начинается заново — от побеждённого «делай со мной что хочешь» до волевого не тереться по животному о матрац до кучи, после того, как самостоятельно откинул от себя её руку. От ещё нескольких «перестань беспокоиться» и «просто расслабься» и тёплых рук то на пояснице, то сжимающих шею, что громче любых слов, он не засыпает, но почти отключается — она затаскивает всё выше к острым граням возбуждения и потери сознания, где словно искривляется и рушится время и пространство, где существует только она и её безусловная ласка в невесомости, но будто не существует ни его, ни бесконечного потока мыслей, как в тёплой душистой ванне из подогретого молока, и в какой-то момент это «точно-вот-вот» возвращается резкой вспышкой в голове — он едва успевает подняться, сесть на край кровати и, накрыв головку ладонью, сделать несколько движений, когда вот-вот превращается в разлитую в кулаке сперму под несдержанный стон и спазмы. Первая спонтанная реакция встать и убежать в ванную испаряется в мгновение ока, стоит только почувствовать её объятия со спины и поцелуй в затылок. Леви думает: «К чёрту», и откидывается ей на плечо, подставляя шею под поцелуи, как никогда сильно и болезненно нуждаясь в её касаниях, будто иначе не выдержит.