Теплый свет чужого

«Дождь хлестал по разбитым витражам старого поместья, и Элиара знала, что не должна была приходить сюда снова. Но ноги сами несли её сквозь тёмные залы, мимо портретов, чьи глаза, казалось, следили за каждым её шагом. Свеча в её руке дрожала. Или дрожала сама рука — она уже не понимала.» Медленно ведёте глазами по строчкам, вполшёпота проговаривая слова и прижимая пальцами край страницы. Чудный день для проходного чтива — в его роли странноватый роман «Наедине». Та самая книжка, отложенная месяцами раньше до более удачного случая. Вы не спешите заявлять, что покупка себя оправдала. Обыкновенная слащавая классика жанра. А читали дальше, скорее, из чистого любопытства. К тому же есть кому прочесть это вслух. Первая половина его внимания не удостоилась: день выдался неудачно одиноким, вот и развлекались сами как могли. А сейчас — и погода за окном хороша, и рабочие дела свёрнуты, и он, Гавриил, тут как тут: сперва заглянул, а вскоре и вошёл в вашу тихую комнату. Уже в который раз. Вы непринуждённо красовались в кресле, придвинув его спинкой к столу. Нога закинута на ногу, на переплетении бёдер — книга. Приветственно подняв к нему голову, не задерживаетесь дольше пары секунд и возвращаетесь к тому, что лежит на коленях. «Никак не можешь найти себе места?» — произносите вы, перелистывая страницу и почти сразу кладя ладонь на разворот. При этом исподлобья прекрасно видите очертания чёрной фигуры. Успеваете и то и другое разом. Как заведено по старинке, ангелу не пристало садиться здесь, на кровать, — даже если по взгляду она его очень манила. И вот он уже возобновляет свой исследовательский круг по квартире, ничуть не торопясь. Впрочем, как и вы. «Если хочешь, можешь мне помочь прочесть, — тихий смешок самой себе, — прийти сюда.» Пускай ангел и не стоял рядом — громкости хватало, чтобы вас услышали в любом углу квартиры. «Да и вообще у-у… Ты только глянь, что тут… Мои глаза так ослеплены!…» Только на этих словах он возвращается со своего поста на кухне и выглядывает к вам из-за дверного проёма — монументальная стойка и такой же крепкий замок рук на груди. Вы отзываетесь и сами: пару раз разглаживаете страницу, поднимаете голову с хитрой улыбкой. «Вижу, вижу… тебе это очень интересно.» — мурлычете вы, вольно обращаясь к бумаге и внимательно во что-то там вглядываясь. — «Ты давно слушал смертные романы? Ах… Любовь, одна единая на всем свете, с тем, что боятся все другие…» Но почему-то на словах «с тем, что» архангел снова отворачивается — то ли в кухню, то ли в коридор. «Ну и зря.» — легко окликаете вы его, заранее готовясь к новому развороту. — «А ведь, тут вампир есть! Или вампиры» «Он ждал её в конце галереи, там, где лунный свет падал сквозь пробитый купол. Каэль стоял неподвижно, спиной к ней, и его чёрный плащ сливался с темнотой так, что видны были лишь бледные кисти рук да серебро волос.» — читаете вы, начиная свежий абзац с верхушки страницы. «Вот! Он даже ждал её, непоколебимый и холодный спиной к ней. С развеивающимся чёрным плащом и с видными, бледными руками! Наверняка ещё и с бархатистым голосом.» — бросаете вы, не слишком заботясь, кому именно адресованы эти слова. Скорее наоборот — вопреки первоначальной молчаливой, слишком занятой реакции. «Ты вернулась, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос был низким, бархатным, и от него по её спине пробежал холод.» — читаете дальше, на этот раз про себя. «А я говорила что холодный бархатистый.» — и устремляете взгляд к выходу в коридор, к предполагаемой кухне. — «Гавриил, ты там чем занят?» Под вашим взором мимо прохода проносится кот — с пробуксовкой, скрежетом когтей по ламинату и стремительным броском в зал. Следом, сразу за Барсом, выходит и сам архангел, неспешно: сперва оглядывает то, куда унёсся зверь, затем — то, откуда доносились столь несообразительные комментарии. «Ты судный день коту устроить решил?» — смотрите вы на него чуть дольше, чем собирались. «Поэтому ты и был на кухне, да? Кота кошмарил?» — слегка проворачиваетесь в кресле, уложив книгу на раскрытую ладонь и меняя ноги местами. «Ты мог на руки его взять, если только не боишься страшных животных когтей.» — и уводите взгляд обратно к тексту, с лёгким хмурым выражением отыскивая пальцем место, где недавно остановились. Гавриил отворачивается и выпрямляется в сторону зала, молча наблюдая, как кот развлекает себя сам: запрыгивает на диван, цепляется за подлокотник, резко дёргается как ему вздумается. «— Глупая, глупая девочка. Я ведь предупреждал тебя». «Предупреждал», — эхом отозвалась она, и свеча погасла.» — продолжаете вы, теперь отчётливо и громко, улыбаясь чуть ли не в оскал и то и дело возвращаясь взглядом к нему. Понять, насколько это ему докучает, было трудно: с виду ангел всегда сдержан. Впрочем, сейчас вы об этом не задумывались — ждали только реакции. «Ты вообще слышал об этих вампирах? Есть у тебя в аду? Такие же романтики?» — беззвучно хихикаете. «Там найдется что-то получше вампиров.» — буркает он, надменно вскинув голову; вернулся к вам, но за порог так и не ступил. «Ну, у меня роман и с демонами есть.» Не отрывая от вас взгляда и не шелохнувшись, он выжидает пару секунд неизвестно ради чего — и роняет: «Мерзость». А после уходит на новый круг, теперь уже не за котом. «Два разных клишированных тропа, представляешь.» — бросаете вы ему вдогонку, возвращаясь к чтиву. «В темноте он двигался быстрее мысли. Вот он у окна — и вот уже перед ней, так близко, что она чувствовала исходящий от него могильный холод. Его пальцы сомкнулись на её подбородке, приподнимая лицо к его глазам — глазам цвета остывшей крови. «Каждый раз, когда ты приходишь, — прошептал он, и клыки блеснули под верхней губой, — ты испытываешь моё терпение. Одно движение. Одно неверное биение этого маленького сердца — и я забуду, что дал себе клятву не касаться тебя. Ты понимаешь, что стоишь в двух шагах от собственной смерти?» — читаете вслух, подстать тексту подстраивая тон и разыгрывая диковинного актёра. А на репликах персонажа и вовсе тычете пальцем в воздух перед собой, обрывая жест на полпути, прижимая ладонь к сердцу. Тут же замечаете, как он идёт обратно — уже заранее глядя в вашу сторону. «Видишь, какой он хороший? Пока не убил.» «Пока.» — в его голос возвращается прежняя оценивающая строгость. — «Такие твари не отказались бы от быстрого удовлетворения. Но вы, смертные, как всегда все переводите в исключительность.» «Элиара понимала. Она слышала, как колотится её сердце — предательски громко, как барабан, зовущий хищника. И всё же не отступила.» — его отклик, можно сказать, добавляет вашим жестам лишний градус театральности. Он снова медлит, переваривая вашу глупую наглость — упорство читать эту ересь дальше. «Это не соответствует логике. Все писание могло бы закончиться за несколько строк.» «Но ведь это не в реальности, хм?» «В реальности такой лжи бы не было.» «Ну вот, сам же ответил.» «Тогда убей меня, — выдохнула она, и слеза скатилась по щеке. — Убей, если можешь. Но ты не можешь, Каэль. Я вижу это. Ты держишь меня за подбородок так, будто боишься, что я растаю». Он зашипел, отшатнувшись, будто её слова обожгли его сильнее святой воды. Триста лет он был владыкой этой ночи, грозой деревень, тенью, которой пугали детей. Триста лет ничто не могло тронуть его мёртвое сердце. А теперь эта смертная, эта хрупкая, ничтожная смертная, стояла перед ним — и он был бессилен.» — подхватываете вы, едва дождавшись ответа. Тот глубоко, раздражённо выдыхает; в движениях проступает странное нетерпение. Случается это ровно на второй реплике персонажа — и, в довесок покачав головой, он уходит с ваших глаз. Вы же остаётесь поглощены содержанием, нарочно позволяя ему отойти: от вашего голоса всё равно не убежать, и он вот-вот вернётся сам. Радует одно — что этот стоик, мнящий себя рукой Божьей, так легко попадается на ваши уловки. Любой отклик, а словесный особенно, подстрекал продолжать игру. «А ведь это только чуть дальше середины!» — восклицаете вы, намеренно пролистывая пару скучных абзацев и даже не вникая в их смысл. Книга и с самого начала была не по вашему вкусу. Мгновением позже обе ноги уже стоят на полу, а вы усердно упираетесь локтями в колени. Сгорбленная фигура, азартно выискивающая нужный кусок. «Безумие, — тихо согласился он. — Мы оба безумны». И тогда рухнула стена, которую он возводил между ними всё это время. Он притянул её к себе — резко, отчаянно, — и зарылся лицом в её волосы, вдыхая тепло, которого сам был лишён навеки.» «Как тебе эта быстрая метаморфоза? Как-то они слишком быстро порешали все.» Но отозваться на прочитанное вы не успеваете: к вам уже приближается, нарастая, — «Писание Сатаны.» — фыркает он чуть недовольнее прежнего, заглядывая в комнату, постукивая парой пальцев по предплечью и неторопливо блуждая взглядом. Смех, что вы сдерживали до сих пор, вырывается здесь на пару громких секунд и приковывает к вам его внимание. Порыв приходится глушить рукой, взметнувшейся к губам. «Я боролся-.. к-хх, - п-прошептал он, и .. и ..» — невзирая на язвительно-ворчливый выпад, вы читаете дальше. Однако из-за абсурда хихиканье мешается с языком, и слова выходят коряво. На этой ноте Гавриил решается войти в комнату — вплотную к вам, видя настолько бурное веселье. Пускай всё стало ясно ещё по его же реплике, брезгливо оценить чтиво в собственных руках всё-таки чесалось. Оттого он и располагается прямо перед вами, глядя на ваше еле сдерживаемое лицо, и с той же пристальностью размыкает руки на груди: одну опускает к книге и выхватывает её, сомкнув пальцы посередине, у самого разворота. Даётся это легко — сопротивления никакого. Так он и подносит её к себе, по-прежнему держа развёрнутой кое-как. Его вид — усердно вчитывающегося в глупый, проходной роман — дёргает вашу грудь ещё сильнее. Как и то, что вторую руку он за время чтения завёл за спину, явно не зная, куда её толком деть. Лицевая часть шлема пряталась за книгой не целиком. Та держалась ниже, так что ему видны были и вы, сидящая напротив, и текст, — хотя на первое он отвлекался вполсилы, больше негодуя от содержания. «Ну как, читая самостоятельно, ощущается совсем иначе?» — не бросая дурачества, вы выпрямляетесь лишь затем, чтобы попробовать заглянуть внутрь, слегка потянувшись в его сторону. Но не проходит и пяти секунд, как он подаёт голос: «Воистину, грешный и … обманчивый язык. Не удивительно, почему вы так падки на это.» — с той же брезгливой весомостью он возвращает вам книгу, по пути развернув текст к вам лицом. — «Только и делает, что дурманит разум. Даже в этом мире полно более достойных книг. А это прямое …, — стоит вам её забрать, руки его снова смыкаются на груди, — … руководство, к искушению и соблазнению.» «К искушению вампиров, что не существуют в мире?» — щуритесь вы от улыбки, отвечая мгновенно, и это заставляет Гавриила слегка запнуться. «На…» — он теряет продолжение, засмотревшись куда-то вбок, а оттуда — на вашу полку, где в ряду отыскалась Библия. «…» — ангел вновь отрицающе покачал головой и не сразу перевёл взгляд обратно. — «… На другую дрянь, что там описана.» — прозвучало это заметно гротескнее всего сказанного прежде. И он тут же уводит и глаза, и себя самого, теряясь за углом сразу за порогом комнаты. Вы не отказываете себе в удовольствии проводить его ехидным взглядом — в спину, — одним движением руки захлопнув книгу и со стуком отбросив её на рабочий стол. «Я могу достать и что-то другое, у меня был какой-то ещё другой роман.» — в кои-то веки вы поднимаетесь со скрипучего кресла, смакуя этот подъём, и разворачиваетесь к полкам. «Щас ведь я пойму на что ты там смотрел…» — палец придирчиво идёт вдоль ряда, задевая каждый корешок. В азарте игры вы натыкаетесь — и почти сразу узнаёте — Библию. Ту, за которую столько раз обещались взяться в ближайшее время. Даже без ангела рядом смелости не хватает ни задержаться на ней, ни тем более вытащить, раскрыть и прочесть. Тем более после того, как он, возможно, смотрел именно сюда. Палец висит над корешком пару секунд — и продолжает подчёркнуто искать что-нибудь другое. «Я думаю, что твой фаворит с этого списка на самом деле был… "Однажды днём"!» — тянете вы, подцепляя книгу сверху за корешок, и зубастая улыбка возвращается на место. Тащите это чтиво только из-за воспоминаний о нём. Развратная вещица без всякой цензуры, местами даже чересчур. Не то чтобы вы прямо намеревались зачитать именно те главы, но прелюдию… Если он и в этот раз не заглянет внутрь. Появится повод засмущаться и отступить. «Тут как раз очень интересное содержание!» — восклицаете вы наперекор всем рискам, уже вытянув книгу из ряда и вертя её в руках, ощупывая прохладную твёрдую обложку. Ещё мгновение — и вы вышли бы из комнаты ему навстречу, но лёгкая растерянность вас застопорила: смотрите на обложку хмуро, расчётливо. И тут вас выдёргивают из этого оцепенения. «Т/и. Иди сюда.» По имени вас окликают редко, а в связке с просьбой или приказом подойти… Это определённо странное, по-разному трепещущее маленькое бинго. Вроде бы вы ничего ему не сделали. Ничего не портили, границ не переходили… С этой мыслью вы трогаетесь с места. «Не терпится поскорее ознакомиться? Понимаю этот пыл…» — прежний задор возвращается сам собой, хотя книгу вы всё же оставляете на столе. «Ну че там.» — тише и куда обыденнее. И здесь, едва свернув за угол, вы натыкаетесь на картину поначалу невнятную — но с каждой секундой пробирающую всё сильнее. Виной тому… кот? Плюшевый кот у него в руках. Контраст тёмных пальцев и бело-золотистой игрушки. Золото легло полосами по спинке, глазки — яркие, небесные. Маленькие пухлые лапки, длинный хвост торчком. Эталон вашей любимой породы плюшек. Зачем он притащил её сюда, вам непонятно. Пусть со стороны они с ним и смотрятся занятно — да что там, почти очаровательно. Ясность приходит лишь в тот миг, когда он, аккуратно перехватив кота за спинку, протягивает его вам мордочкой вперёд. Вы мнётесь, брови слабо сходятся — вовсе не от чего-то дурного. «Ты это… ты мне чтоли?» — переспрашиваете вслух, ради лишнего подтверждения, но в ответ получаете всё то же протянутое молчаливое предложение. Не желая растягивать ни вопросы, ни сам момент — для вас обоих, — вы всё-таки тянетесь навстречу и мягко берёте игрушку обеими руками за брюшко. За невероятно мягкое, шелковистое, будто покрытое лёгким приятным пушком. Хмуритесь ещё чуть сильнее, ощупывая дар всё настойчивее — по всем местам, а особенно по мордочке. И теперь сквозь эту хмурость снова пробивается улыбка, всё ещё борющаяся с прежним непониманием. Стоило рукам ангела опустеть, как он сделал едва заметный шаг назад, поначалу не соображая, куда их сложить. Та, что предлагала, так и зависла в воздухе — опустилась, сомкнулась с другой за спиной, и спина нарочито выгнулась. Взгляд его колеблется, вечно уходя то на кухню, то в стену, то на кота, и в самую последнюю очередь — на ваше лицо. Единственное, что ему удаётся сейчас, — сглаживать скорость поворотов головы, будто так и задумано. «Ты серьезно мне?» — повторяете вы, но улыбка уже шире, и смотрите вы прямо на него. Радость понемногу овладевает всем телом. Он остаётся молчалив, опустив глаза к вашим ногам, и максимально плавно — при вашем-то внимании — расправляет напряжённые плечи. Не осознавая того, вы даёте ему пространство и возвращаетесь к разглядыванию вышитой мордочки. Именно вышитой, а не просто напечатанной поверх набивки. Изделие на вид очень качественное, и палец каждый раз тянется пройтись по стежкам. А на коте ещё и ошейник — замечаете вы только теперь. И, соответственно, наклоняете игрушку под углом, чтобы рассмотреть свисающий кулон. «Настоящее смертное золото.» — произносит он своим обычным тоном, раз уж вы всё-таки обратили внимание. Так вот почему шея показалась тяжеловатой. Улыбка с вас слетает, но лишь потому, что… «НАСТОЯЩЕЕ ЗОЛОТО?» — вырывается у вас с ошалевшим взглядом, и рука тут же тянется пощупать подвеску на ошейнике. «ГАВРИИЛ! ТЫ .. ДУРНОЙ! ТЫ …» — слова не находятся; вы оглядываете его пару раз, чтобы снова уставиться на игрушку целиком, слегка отведя её от себя. Архангел на это чуть приподнимает голову, редко перебирая пальцами за спиной. «ЭТО ТВОЙ СПОСОБ ЗАТКНУТЬ МЕНЯ! БОЖЕ,— возмущаетесь вы не всерьёз, хлопая глазами, — НО ЗОЛОТО?» — определять такую роскошь на вид и на ощупь вы не умеете, но почему-то верите ему. «Я .. я даже не знаю что сказать. За что?!» — смотрите на него. — «я.. может …» — в вас просыпается внезапный порыв обнять дарителя, как бывало с друзьями, но на полушаге всё обрывается, и вы растерянно отступаете, украдкой поглядывая ему в шлем, а он — на вас. Руки сами тискают и прижимают плюшевого к груди, тело поспешно и ломано склоняется пару раз — понятия не имея, как ещё реагировать. От этого зрелища пальцы ангела перестают перебирать воздух и с нажимом смыкаются друг с другом. «Я не думала, что ты вот это хотел сделать, причем и..» — вы качаете головой, глянув в сторону своей комнаты и кровати. «И куда мне теперь его. Как будто спать с ним наоборот неуважение?…» «Для кровати он как раз годится.» — притупленно отвечает Гавриил, косясь на проём. «Ну… тогда… щас мы его и уместим.» — говорите вы, и улыбка становится мягче; смотрите на него этим щенячьим, благодарным взглядом и ныряете внутрь. Архангел поспевает следом почти сразу — и теперь уже не отрывается от вашего лица, тем более от глаз. Перед вами всё та же просторная кровать, заваленная плюшевыми. Они выстроены аккуратным рядком вдоль стены — по крайней мере большинство. Вот и подоспело особое пополнение. Помимо вашего лица даритель поглядывает и на остальных, должно быть прикидывая общую картину вместе со своим подношением. Или же… картину, где, кроме него, нет никого? Его возвышение над прочими — ведь это его цвет и его рука. Вы сейчас почти не смотрите на ангела. Больше на новобранца у постели: большие пальцы обеих рук ведут от носика дальше по мордочке — то ли не оторваться от приятного пушка, то ли не отойти от самой неожиданности. То ли… ещё от чего-то, что сбивает взгляд обратно на кровать. К тем, кто уже так долго сторожит ваш сон. Голова поворачивается к Гавриилу, одна рука поднимается и задерживается на предплечье другой. Вы признательно смотрите на лицевую часть его шлема — до тех пор, пока она не обернётся к вам в ответ. «Спасибо, Гавриил.» — опустив взгляд в пол, а следом на кота в руках, тише и слегка мямля. Пускай благодарность и была искренней, фоном тянулось ощущение, что за золото и за такой знак внимания откупиться будет крайне тяжело. Тяжелее даже, чем за прошлый сюрприз. Тогда вы оставались предоставлены сами себе — здесь же приходилось отвечать перед лицом Судьи Ада. «У меня ведь совсем нет денег для ответа и …» — договариваете вы вскользь, поглядывая в его сторону, куда-то на ноги. Он делает беззвучный выдох, переводит глаза к кровати и расцепляет руки за спиной, позволив им на время упасть по бокам. «Тебе и не нужны деньги для дани уважения.» — отзывается он, не разрывая прежнего зрительного контакта. Кивнув вполсилы, вы подходите вплотную к постели. Вскоре котик уже лежит на боку у самой подушки. Прежде чем окончательно его оставить, рука напоследок проглаживает его от головы до хвоста. Не сказать, что задолженность отступила совсем, но какое-то удовлетворение это всё же принесло. Как, впрочем, и ему — при виде дара на вашем любимом месте. Теперь руки у вас пусты, как и голова, и стоять без дела прямо рядом с ним, сразу после подарка, становится неловко. «Я ранее не видела такого пуха на игрушках.» — замечаете вы, перекладывая ладони в более спокойное, открытое положение. «Он ценим среди ваших.» — теперь он безотрывно смотрит на своего плюшевого двойника, лишь изредка окидывая взглядом остальной ряд. «Ну, именно про это и говорю.» — киваете вы. — «Ты можешь телепортировать, или как там… воспроизводить вообще все материалы?» — и заодно косите на него. «Все земное.» — произносится с ноткой сомнения: занижать ценность подарка быстротой и лёгкостью исполнения ему не хочется. Хотя вам, по правде, было на это совершенно плевать. Думали вы о другом, о своём. Вслед за ним вы тоже переводите глаза на новенького, чуть склонив голову набок, — пока повисшая тишина снова не начинает колоться. «Будем убираться?» — прямо так, не оборачиваясь. Гавриил на это разворачивается к вам всем корпусом, чего вы не совсем ждали, и всё же делаете маленький шажок в сторону, поднимая голову. «Если не можешь без небесной помощи, то как отказать.» — руки вновь легко ложатся на бока; на слух отвечено вполне серьёзно. Хотя по факту он и сам ещё не до конца понимал, нужно ему это или нет. «Ох, о… да тут не особо много…, — вы показательно обводите комнату рукой, — если тебе тряпочку не страшно подержать, или там…» — речь сворачивается сама собой: под его серьёзным взглядом вы уже щуритесь, пытаясь понять, чего он хочет. Но ответ приходит быстро. «И?» — подгоняет он, и тон куда выразительнее общего вида. — «Только тряпкой пройтись?» — после чего отступает от вас на пару шагов, слегка проворачивается на месте и оглядывает комнату с командирским видом. А потом возвращается — плечи широко расправлены. — «Полагаешь, что если я держу святые клинки, то не понимаю в человеческом хозяйстве?» — и правда ведь не понимает толком. Он всегда знал, что должно быть чисто. А каким способом?.. «Ни в коем случае!» — возражение вылетает мгновенно, и ладонь мотается перед ним; хотя после вы добавляете с прищуром: — «Но удел ли это тебе? Разве…» И ведь хотелось ответить — я видел, как это делают низшие ангелы во дворцах, которым мирской быт и близко не ровня. Вот-вот сорвалось бы с уст, но порыв перебивается сиюминутным покачиванием на месте: он переступает с ноги на ногу и хорошо выдыхает невидимым ртом. «Дело само себя не сделает.» «Да.. да, конечно» — торопливо кивая, вы наконец отступаете и вдогонку метнётесь на кухню. Всё-таки странность — искать подходящую тряпку, без дырок и растяжек. Искать, чтобы потом вручить архангелу для уборки чёртова обычного дома. Причём без всякого сопротивления с его стороны… На белом видна была бы любая пыль, поэтому выбор падает на тёмно-синюю — цвет не такой откровенный, а перед ним за собственный дом неловко. Прибираться к каждому его приходу выходит не всегда. Да и забывчивость. Надежда, что в этот раз пронесёт, — даже если особого внимания и замечаний к чистоте вы никогда не получали. Только со слегка влажной тряпкой вы возвращаетесь, задумавшись по пути и оттого притормаживая; хотя вопреки страху и неловкости самого абсурдного предложения — оно принимается легко. Он просто забирает положенное, обходит вас сбоку, мимоходом окинув спину, и закрепляется в зале. Вы молчите, провожая ангела взглядом до соседней комнаты, и, может, с минуту стоите просто так, перехватывая беспокойно гуляющие руки. Раздумываете, чем заняться самой. Определённо тем, что выходит лучше всего и даёт самый заметный результат — по вашему мнению. Ладони быстро берутся за поверхностное: главное — поскорее. Там и сям разложить криво лежащие вещи, помятую кровать, задвинуть кресло, прибрать на столе. Под стать ему, вы тоже обзаводитесь тряпкой и суетливо ведёте ею по всем доступным поверхностям. И всё же не отвести от него глаз — трудно. Движения у него были такими плавными, неспешными. Настолько бережными, что впору снова удивиться и залипнуть искоса. Подушечки пальцев могли просто проглаживать поверхность, вполсилы придерживая ткань. А сам он — смотреть на собственную моющую руку. Голова и тело ангела могли застыть, повторяя за вами, но без явной цели. А после, как ни в чём не бывало, — нарастающим темпом продолжить дело. Он обращался с вашей мебелью так осторожно, обходя каждый угол, с каждой стороны. Замечает ли он ваш интерес — сказать нельзя: столь непривычный темп он не сбивает. Однако рисковать, пусть и на такую малость, желания нет. Вы поспешно возвращаетесь к своим обязанностям, в какой-то мере даже сбавив прежнюю скорость, стоило только посмотреть в ту сторону. Голова прячется за боковину шкафа, за которой стоит рабочий стол. Всё ради небольшого удобства — упереться свободной ладонью, пока рабочая проходится по всем закоулкам. Вязкие, безымянные мысли подступают к вам. А вы даже не понимаете, что именно пытается достучаться, отчего лицо жмурится. Может, так проходит какое-то время. Сколько именно — неясно: в телефон вы не заглядывали с той минуты, как одобрили внезапную инициативу. Только потом, ещё погодя, вы отходите назад, склоняете голову набок, оценивая плоды усердных протираний, и периферией ловите ангела, который уже закончил. Стоя ровно, он не вмешивался в вашу работу — как и вы в его мгновением раньше. Наверняка так и держался пару минут. «Что еще?» — спрашивает он, едва вы задерживаетесь на нём. «А ты уже?…То есть…» — обрываете вы себя нелогично, не находя, что прибавить. — «Я не знаю что еще, если честно.» Стоит вам сделать к нему слабое движение, как ангел кивает — вполголовы, что ли, — и перехватывает тряпку в другую руку. «Такая быстрая уборка. Как оказалось, влажно пройтись оказалось достаточным.» — звучит это не так игриво, как задумывалось. «Нет, нет, я планирую что-то сделать самой еще.» — отвечаете вы мгновенно, подойдя ближе и протягивая ладонь. — «Давай отнесу.» — это уже про тряпку. «Я сам.» — два простых слова останавливают вас и уводят руку обратно; дальше только наблюдаете, как он скрывается за стеной. Хорошо, — проносится в мыслях, без озвучки. И вы будто бы возвращаетесь к незавершённой уборке, хотя и не понимаете, чем ещё заняться, лишь бы не расхаживать со шваброй или веником у него на виду. В таком случае можно уйти в другую комнату и там тоже расставить всё покрасивее. Хотя, зайдя, обнаруживаете, что и без того неплохо. Балкон всегда пустовал — только горшки с цветами да сушилка. Негусто. Ванная? А что там. Кухня? Стоит выйти туда, как выясняется: тряпка уже лежит на своём месте, а Гавриил, упершись рукой в столешницу, всматривается сквозь едва заметную щель в жалюзи — в людей на скамейке у подъезда. Ничего не говоря, вы высматриваете вокруг него хоть какую-то грязь, и единственное, что мешает маленькому исполненному долгу, — обляпанная плита. Даже если под «обляпанной» — всего пара упавших мимо макарошек. Такой чудовищный объём работ, такое свинство, что ангел даже словом не обмолвился. «Можешь отойти пожалуйста?» — и он оборачивается вполоборота, тут же скосившись к газовой плите: похоже, догадывается, о чём пойдёт речь. «Резко пройдусь тут сэ-эр…» — вы неловко переминаетесь возле его нерасторопной фигуры, опуская глаза на кастрюлю, тоже оказавшуюся в жиру после готовки, — из-за чего та немедленно перекочёвывает в раковину. Постояв так ещё немного и, может, поглядев на вас, Гавриил отходит окончательно, задержавшись на границе поля зрения на пару секунд. Вы этого уже не замечаете, напрямую переключившись на кухонные дела без всяких прелюдий. Сплошная спешка в каждом движении. В сущности, ничего необычного. Обыкновенное мытьё, растянутое на полдесятка минут. Усердное, судорожное хождение губкой по посуде, руки работают сами, лицо сосредоточено, и временами — раздражение на плохо оттираемый жир. На пряди, которые словно нарочно падают прямо на глаза. Сколько ни сдувай, те возвращаются, пока сухая тыльная сторона ладони не прижмёт их плотнее к голове. То же самое достаётся и плите. Несмотря на пару одиноких макарошек и, может, едва различимые пятна, вас это не устраивает: беретесь снимать решётки, чтобы пройтись по всей плоскости. Вы уже вытираете её, когда на кухню с разгона влетает кот и, мяукая, зарывается вам в ноги, оря без умолку. Настойчивость его такова, что вы пару раз оглядываетесь на него и отвечаете на требование своим — корявым, передразнивающим, — даже не глядя на то, что хвостом за Барсом сюда прибыл и Гавриил. Был порыв велеть пришедшему насыпать зверю корма, но с губ слетает лишь — «Что ты, мяу. Ел же не так давно.» На бурчание идёт ответное, куда более протяжное мяуканье. И дело не ограничивается голосом. Белая туша поднимается на лапы, передними опираясь на печку у самого вашего бока. Он то и дело заглядывает на стол, сжимаясь пружиной, напрягая хвост перед прыжком. И канючит без остановки. Такое поведение приходилось пресекать собственным телом. Ангел пристально следил за котом, лишь изредка позволяя себе поднять глаза, и, вернув их обратно, шагнул чуть глубже внутрь. «Да господи Барс, заткни свою…» — выдыхаете вы, отряхивая пену с рук в раковину. Ваше намерение опередили: Гавриил уже стоял позади, открывая ближний шкафчик с кормом и доставая пачку влажного. Эту неожиданную самостоятельность вы провожаете всё тем же прищуренным взглядом через плечо, без единого замечания. Высший буднично вскрывает пачку и, присев на корточки — боком к вам, а не спиной, — быстро вываливает кошачью еду, тут же поднимаясь. Кот срывается туда, уже с высоко задранным хвостом, и принимается уплетать за обе щеки с самым голодным видом. Сказать бы что-нибудь, но единственное, что задержалось на нём, — то самое непонимание, плавно перетекающее в продолжение работы. Со временем они сами убираются с вашей территории. Барс быстро дохлюпывает скудное содержимое упаковки и уносится в комнату с прежней пробуксовкой на пороге, стоило Гавриилу двинуться за ним следом, будто по преследованию. Ну и денёк, — думаете вы, встряхнув головой и снова заводя пряди назад. Если так посмотреть — вроде всё отмыто, всё готово. Разве что, помимо плиты и посуды, дело находится само собой. Тут и раковина подвернулась под руку, и столешница, и второй стол. Даже шкафчики, краны — пускай они и не были так заляпаны. То же самое, что с плитой. Аккуратно задвинутые стулья, тряпки убраны с виду насовсем. Чтобы нигде ничего не валялось лишнего. Похоже на приторную чистоту перед приходом каких-нибудь важных, редких гостей. Только вот с подругой к обычному, будничному беспорядку относиться спокойнее. Время от времени вы выходите на середину, чтобы окинуть комнату целиком. И вас почти всё устраивает. Осталось одно — пересмотреть наполнение шкафчиков, хотя бы самых ходовых. Зато, пока вы возились с одним, в комнатах творилось совсем другое. Наевшийся кот — деятельный кот. Стартовав от миски, усатый взлетел на кровать, вполовину вздыбив шерсть и вовсю виляя хвостом. Мало того что он разнёс мирно лежавшую у стены шеренгу своей неугомонной беготнёй, — он ещё и улёгся прямо на новом жильце. Гавриил шёл по пятам, не то от безделья, не то из любопытства. Медленный, настигающий шаг — и оба оказываются на кровати, вот только что-то ангелу сразу не понравилось. Он то и дело цокал и даже пригнулся, чтобы согнать назойливого зверя. А всё из-за собственного дара, оккупированного другим белым. Игривость тут пришлась не к месту, пусть прежде ангел и не возражал против животной дури. Приходилось махать рукой и тянуть подарок к себе, где-то поддёргивая и самого кота, лишь бы его вещи оставили в покое и не задевали когтями. После пары пшиканий кот слетает с кровати и с шумом уносится на диван в телевизионной зоне. Плюшка со вздохом возвращается на исходное, отряхнутая от пары упавших шерстинок. Но вскоре и вы полностью заканчиваете с кухней. Наконец-то довольные, налегке. Неприятно грязные от тряпки ладони моются под краном и там же стряхиваются от капель. Остатки влаги после крошечного полотенца бесцеремонно вытираются о штаны. На этой ноте вы подходите к окну, привычно распахиваете его и делаете глубокий вдох под прохладный ветерок, и уже почти выходите — но приостанавливаетесь, возвращаетесь и запираете створку обратно. Заодно во время уборки в шкафах нашлась небольшая горсть монет — что, впрочем, не диво: мелкие копейки обычно раскиданы по всему дому, никому не нужные. Вы больше любите мелочь покрупнее или бумажные, чтобы сложить всё в одну котлету. Теперь эти монетки глубоко в вашем кармане. И на обратном пути, похлопывая по ним с двух сторон, вы сразу оглядываетесь в поисках кота. Ещё будучи при деле, вы слышали, как беснуется животное, и уже предполагали игру. Но, заглянув в свою комнату, вы натыкаетесь не на кота, а на архангела. Он стоял у вашего стола, держа что-то ваше. С расстояния похоже на ту коробочку с кольцами — украшениями, впопыхах загнанными в самый угол. Держал в одной руке, не отходя от места. И стоило ему краем заприметить ваше появление, как коробочка отправилась вовсе не туда, откуда была взята. Куда-то наверх, на полку, чтобы не стояла внизу одна. «Это ты здесь с котом дурачился?» — говорите вы, приподняв брови и следя, куда именно он кладёт кольца. «Скорее, кот дурачился со мной.» — поправляет он, неспешно оборачиваясь к вам и снова окидывая кровать. Вы прослеживаете за ним туда же — и обнаруживаете, в каком хаосе оказалась вся шеренга. Мотнув головой и звучно разомкнув губы, уже пару секунд спустя вы на четвереньках по кровати, торопясь вернуть их как было. Видимо, так сильно горело сделать это прямо сейчас — ради ровного, красивого вида. «Все тут взболомутил, но этот лежит как лежал. Как он уцелел от кошачьей беготни.» — бубните вы больше себе, рассуждая про ангельский дар, когда уже поднимаетесь на ноги, напоследок слабо потянув край одеяла. Гавриил на это опустил левую ладонь на стол и слегка на неё оперся. «Хочешь я твоей игрушке, пока не отошла, монетки дам? Как думаешь он обрадуется?» — вы позволяете себе улыбнуться, выуживая пару штук из кармана. И почти сразу зажимаете их между большим и указательным, разведя так, чтобы обе были на виду. «Игрушка обрадуется?» — ровно, с полным недоумением внутри. «Ну.» — утвердительно. И тут же подбрасываете монетки в ту сторону. Ложатся они не совсем куда надо. Одна перелетела, вторая отскочила от белого плюшевого куда-то вбок. «Ой… Я имею в виду…» — приходится снова взбираться на постель под тупым взором Гавриила, собрать их и уложить ровно там, где задумано, — прямо перед мордочкой. «… Вот! Вот это.» — упираете руки в бока, вернувшись на пол, не сводя с кота глаз и кивая самой себе. «Разве не видишь, какой он довольный теперь? Тут такая цена, что сон мой оберегать будет.» — усмехаетесь вы, повернувшись к озадаченному Высшему. Наверное, лицо под шлемом скукожилось соответствующее. «Должное отношение к игрушке.» — добавляете, глядя на него так же тупо и вполне понимая, что за глупость несёте. Есть ли желание остановиться? Не очень. Чушь, но чушь привычная. То, по чему вас и узнают. Гавриил глубоко выдыхает, опустив голову к ковру и перенеся вес на другую ногу. «Да ладно тебе.» — полувзмах рукой, чтобы отделаться от темы. Но затянувшееся молчание не располагает торчать на месте, и вы разворачиваетесь в зал. Ангел там так и остался, время от времени косясь на плюшку и оставленные деньги. А сразу после — снова к вашим полкам, пока ничего не трогая. Уходили с одной мыслью: главное, чтобы не полез дальше. Украшения — вещь, которую вы привыкли держать на виду. Да и особой ценности в них нет: тратиться на дорогущее серебро и прочее вы не привыкли. Пока он просто изучает, можно позволить себе отвлечься на балкон. Там постоянно что-то шумело и не давало покоя. За двором вечно что-нибудь происходит. Стоит жилой дом, большой и новый. Вы-то в хрущёвке — и разница видна сразу; дворы явно поделены, а на вашу сторону достались ободранные, десятилетиями стоящие каменные стены во мху. Там же — современная площадка с тренажёрами и не только, открытая всем. А в зазоре между привычными стенами и тем домом тянулся проход, где и творилась всякая дичь. По пути под ноги подворачивается кошак — норовит запрыгнуть, охотится на щиколотки и носится по всему дому без устали, снова наведываясь к Гавриилу, чтобы вспрыгнуть и на него. Пройти на балкон и раздвинуть занавес это всё же не мешает. Даже при закрытом окне стоял постоянный гул, похожий на строительные работы. Звучит он именно оттуда. Вдобавок дворовые мальчишки голосили только так. Вы не из тех, кто способен распахнуть створку и сказать что-нибудь строгое. Да и вообще сказать хоть что-то. Пока стояли там, пальцы то и дело касались денежных деревец, обводя круги по стеблям. Очередной шум — но уже из квартиры — выдёргивает вас; обернувшись, вы видите, как ангел переступил порог зала, а кот беснуется рядом, распушив хвост целиком и всё так же нападая на ноги. Нельзя сказать, что Гавриил его отгонял. Он лишь пристально провожал бегающую и прыгающую тушу, надменно выпрямив шею. Городской гул неумолим — и с балкона вы выходите с раздражённым выдохом. «Вот бы ты мог их заткнуть.» — бурчите вы ему, подходя и с опорой оставляя пару пальцев на столе, протёртом им же. На эти слова он поднимает голову — наверняка вопросительно. Быстро скользнув глазами по телевизору, вы охаете, всё ещё возвращаясь вниманием к балкону. Совсем скоро в руке оказывается пульт. Пожалуй, самое логичное решение — при такой тишине и таком шуме сразу. Сервисы переключались быстро, как всегда: лишь бы поставить что-нибудь фоном. Заходя в привычную программу с фильмами, вы принимаетесь мотать. «А ведь, я как то сохраняла что то для общего просмотра.» — взгляд на него. — «Могу включить в целом». «Можешь и любое другое.» — и придвигается ближе. «Да не, там правда кое что интересное.» — возражаете вы, продолжая листать и переходя в сохранённую вкладку. При этом вы то и дело замечали, что Гавриил больше не спускает глаз с экрана, а стоило открыть заветную вкладку — уставился в него целиком, будто в упор. Изредка поглядывая и в вашу сторону. Вы и сами, того не желая, косились на него, не понимая, в чём дело. Впрочем, всё стало очевидно, когда вы добрались до трёх сохранённых документалок про небесное. Одна была просмотрена почти до конца — оставалось минут пятнадцать. Задерживаться там надолго вы не стали, чувствуя этот взгляд, явно ожидающий реакции. Обходя возможный конфликт, документалку пролистываете как ни в чём не бывало. Точнее, будет ли конфликт, вы не знали. Но обычно такое неотрывное внимание о чём-то да говорит. «Вот, я про этот.» — переход к следующей, указ пультом. — «Слово пастырей, чтоли.» С небольшой задержкой он отвечает: — «Можно.» «Ну вот, отлично! Я как раз хотела поспрашивать о разном, если получится. Так скажем, у первого источника…» — кивнув и тихо хихикнув, вы нажимаете на карточку, переходя к просмотру, но пока не запуская. «И ты сохраняла это только ради вопросов?» — интересуется он, в общем-то уже зная ответ, и подступает ещё чуть ближе — туда, где вы оба стоите перед экраном. «Ну-хх..» — тягучий ответ, голова при этом перекинута набок. «Я бы не сказала. Но в основе..» — вы вальяжно пятитесь с пультом, попутно включая телевизор и упираясь ногами в стол. Руки сами уходят назад — до поверхности не достали, но кружат в поисках. Прямо на ходу, из того же положения, разворачиваетесь лицом к дивану, но садиться не спешите. «Может ты будешь—…» — оглядываете его через плечо и осекаетесь, вспомнив. — «Хотя не… мне тоже надо отказаться. Вредности всякие.» — это уже себе, под его молчаливым взором. «Ладно, тогда может хочешь присесть? Ну или могу рядышком за компанию постоять.» В ответ — тишина и снова сомкнутые на груди руки; вы пожимаете плечами и встаёте с ним в одну линию, локтя за три до экрана. «Может чем ближе, тем лучше, да?» — смотрите вы в лицевую часть шлема, пока сам он отвёрнут к телевизору и голова его чуть опущена. «Правда я очень не понимаю вот в этом всем. Сказаниях, мифах, библии? Э-э…, — пульт вполсилы крутится в пальцах, — Правилах?» — и снова к нему. — «Семья у меня просто не так религиозной была. Так, на словах дай боже, спаси Господи, да и всё.» Единственное, чем он отвечает, — выдох и опустившиеся плечи. «Ну вот и я от них как то перебрала. Без всякого понимания. Это слишком плохо?» — то, что он неотрывно глядит в экран, на уже начавшуюся документалку, доходит до вас не сразу, посреди собственной речи. — «Просто, как никак раньше я не особо в это верила, пока не убедилось что…» — слабо указываете в его сторону, не спуская глаз со шлема, — «Ну, ты прямо здесь, то тогда это все же имеет смысл?» «У тебя звуковое деление на нуле.» «Ах?, — разворот к экрану, — ох… да… сейчас» — и тут же прибавляете до средней, чтобы за фильмом было слышно друг друга. «И думаю, имеет.» — отзываясь на прежнюю мысль, ангел позволяет себе повернуться к вам. — «Ты и в начале долго не верила, что я оттуда.» «Не каждый раз видишь снизошедшего архангела. Ну и вместе с этим все другие титулы вместе взятые.» Он переходит на ваше лицо, в необъяснимые моменты соскальзывая к шее. «Сосуществование подразумевает собой лицезрение новых видов. И будь еще у кого такой…» «Так значит, у тебя все же были раньше люди?» — тон глубже, с явной жаждой знания. Взгляд опускается к вашим ногам и поднимается сразу после первой части ответа. — «Нет. Я …. Нет.» «Наверняка, впервые это очень тяжело?» — лёгкий прищур. Так он и смотрел на вас с десяток секунд, не проронив ни слова. «Ты ведь веришь в суд?» «Ты про рай и ад?» «… Про рай и ад.» «Я вижу прямое доказательство его существования.» — улыбаетесь вы в пустоту. — «Хотя порой в это все равно тяжело поверить. И как именно все бывает. Да и…» «Я могу однажды принести что-то оттуда.» «А тебе дозволенно?» «А должны запрещать?» — руки расцепляются на груди, чтобы сомкнуться за спиной. Вы пусто ведёте глазами с пола на телевизор, приподняв бровь. «На твое усмотрение, но мне было бы любопытно, если честно. Правда я не знаю, будут ли какие то последствия на мне прямые?» «Только вера, что все это реально.» После этих слов Гавриил надолго отдаёт внимание разговору священников. Пляска переходных кадров хорошо ложилась на его шлем, и, стоило вам обернуться, картинка на нём выходила чуть ли не идеальной. Задерживаться на ней вы себе не позволяете. А он, наоборот, продолжал молчать, вслушиваясь во что-то с экрана. Вы мялись, покачиваясь и перебирая руками так и сяк, и, наконец собравшись с мыслью, чуть было не открыли рот. «Не изучай меня через лживые уста.» — не отрываясь от экрана, отвечает он на то, что там проговаривали уже пару минут. Вы, давно потерявшие нить фильма, оборачиваетесь снова, соображая, о чём речь. «Все что они говорят; ранги, воля, карания. Верхняя жизнь — это не та информация, которой они владеют.» — он опять поворачивается к вам. — «Все там совсем иначе. Они привыкли это приводить в крайность.» «Да я и не особо верила …Им?» — вы приглядываетесь к одному из священников, к его облачению, бородатому лицу, попутно сунув руку в карман и тут же вынув. Пальцы без конца теребили его край. Да и не вы ли раньше решили, что это просто манера говорить, а не слепая убеждённость? «Просто здесь кое какие мысли, что я хотела тебя.. — брови слегка сходятся, — спросить?» Гавриил не находит ничего лучше, чем, как обычно — но с примесью чего-то ещё, — глубоко выдохнуть и развернуться корпусом чуть ближе к вам. Руки при этом остаются за спиной. Сцепленные там пальцы то и дело стискивали друг друга, всякий раз наугад: то дольше, то короче. Стоит поднять голову — и вы снова ловите на себе это подчёркнутое внимание, сухое величие и рост. «Допустим, с того момента я…м-м.. не так часто спрашивала о тебе? Основные базовые вопросы, может. Что ты архангел и прочее. Но … что на счет более глубоких вопросов происхождения, или там, биологии той же, да?» — речь шла с небольшими запинками, словами-паразитами и вечно мечущимся, вечно возвращающимся взглядом — на уровне «уверенной» вовлечённости. «Органы, кровь, нужды.» «Нет, не… ну и это тоже, но не совсем.» — неловко усмехаетесь вы, заведя руку и поправив волосы у лба. Ангел склоняет голову набок, чтобы затем вернуть её на место, и поворачивается к вам уже не искоса, а прямо. «Органы есть, но многие из них не похожи на ваши, особенно на физическом уровне. Их не нужно обслуживать, и они не будут причиной смерти. Соответственно, нет и никаких нужд.» «Кровь багряно - золотистая. С виду медно огненная.» Тот единственный удачный случай разглядеть её был упущен. Тогда всё внимание ушло на сам факт крови, а не на цвет. Глаза невольно падают на его шею и сию же минуту соскальзывают к рукам — те вдруг поднялись. Один палец с нажимом давит на другую, туда, где у человека шли бы вены. Он делал это просто и без прелюдий, всерьёз готовый предъявить доказательство. «Мне не бывает так больно с этого. Обычно, на факт дискомфорта влияет только повреждение от такого же высшего как и—…» Не выдержав, вы всё-таки вскидываете к нему раскрытые ладони — но не касаясь. Медленно, почти успокаивающе покачиваете ими перед его руками. «Нет-нет не делай! Тебе не нужно вот так… я верю и…» — стоит вам завладеть его вниманием и оборвать это, ладони медленно сжимаются, уходят к груди, опускаются. — «Я и так знаю, что ты не соврешь, раз готов вспороть себе… кожу.» — на последнем слове смотрите туда, где он собирался показать кровь. Гавриил от этого застывает, но, дослушав до конца, всё же уступает: так же медленно опускает руки, не разрывая с вами зрительного контакта. «К тому же, есть еще и другие вещи, что правда меня интересовали какое то время, и я просто ждала, когда можно.» — добавляете вы, смещая точку интереса, и выдыхаете под конец. Взгляд кочует от его рук к экрану и обратно; вы делаете слабый шаг назад. «Например телесность. Ты также чувствуешь прикосновения?» — показательно, пусть и неосознанно, потираете ладони, а после снизу мягко указываете на него. «Острее, чем для вас.» — выходит томно, на выдохе, и он в ответ смотрит на ваши руки. «Тяжело представить это на себе, но думаю, я понимаю.» Вы встречаетесь глазами — и первой отводите взгляд вы. «Так если для тебя прикосновения более ярче, то как ты уживаешься титулом Воина? Разве это не бывает … ну, больно?» Он смотрит дольше, чем нужно, потом качает головой и произносит тише обычного: «Я был создан для этого, — отводит голову в сторону, — это не то, что … может ранить.» Теперь голова опускается. «Это сопряжено с моими личными испытаниями мастерства. Я и так с этим отлично справляюсь.» «Тогда прикосновения острее к своим сородичам, да? Ты вроде пересекаешься с ними?» «Есть целая община ангелов. Моих последователей, как за совершенной фигурой.» «Ох! Так это же вроде хорошо? Не один, хорошее расположение?» — можно и приулыбнуться, скользнув по шлему. Он тоже возвращается к разглядыванию вас — может, уже целиком, — не договаривая из-за собственной отстранённости к этой самой общине. Всякое пребывание где-то за гранью службы сводится, как правило, к двум местам. Тут и… «Лимбо.» — обрывает он мысли обоих. — «Там нет шума других ангелов и шума кого либо.» Но здесь вы только притихли, не показывая этого явно, и кивнули, смягчив следующие слова. «Лимбо… а… А что это? Это здесь?» На ваше неловкое сцепление рук и их непрестанное ёрзанье он всё ещё отвечал тем самым открытым — даже сквозь шлем — вниманием, которого нам всё равно не понять. Так и повисел ещё пару секунд, прежде чем дать глазам передышку. «Другие архангелы бы тебя наверняка давно убили.» — и при этом голова его вечно ходит по углам и сторонам, между каждым новым поворотом задерживаясь на вас. «И поэтому самый щадящий, это судья Ада?» — несерьёзность тона очевидна, с лёгкой усмешкой, но дело даже не в ней: общий настрой целиком на вашей стороне. Руки его ложатся по бокам, пальцы еле пощипывали края штанов, а дыхание жило само по себе. «Откуда тебе знать, что все это верно?» Вы пожимаете плечами, разведя ладони чуть выше. — «Если ты был так создан, то мне ли судить …?» Казалось, что прежде вы не были к нему так близки — не то что в те далёкие дни. С тех самых пор, когда вы впервые обнаружили его присутствие на прогулке, после ссоры с родителями. Дикое место, заросшее деревьями, с видом на волнообразную гряду гор. Когда-то любимое, ещё не тронутое человеческим. И оттого такое далёкое. И тот первый мандраж, то недоверие, когда он обернулся к вашей изумлённой фигуре — с ровным видом и долей ответного ожидания. Это, наверное, какая-то сказка. В темноте мы можем увидеть то, чего видеть не хотим. Поэтому мы выбираем свет — даже если он слепит. «И кстати, можно ли взять тебя за руку?»