Закрытая миру дверь

Смотря в дверной глазок, вы различаете знакомую фигуру — ту, что никак не уймётся и всё стучит и стучит. Да что там: одной интенсивности и упорства того, кто топчется за дверью, уже достаточно, чтобы всё стало ясно. Вы заранее готовитесь — глубже вдыхаете, вяло проворачиваете ключ и открываете дверь. И тут же перед вами предстаёт женщина средних лет. Одна из тех соседок по многоэтажке, кого вы недолюбливаете. Можно даже сказать — ненавидите. Тёмно-коричневое пальто, из которого тут и там торчат нитки — за них сразу цепляется ваш глаз. Сбоку — чёрная сумка, из неё выглядывает пара едва заметных кончиков салфеток. Странное сочетание: серые толстоватые колготки и чёрные, сверкающие туфли, что цокали бы при каждом шаге. И её фирменное — полупрозрачный, совсем бабушкин платок с расписными цветочными узорами. Сколько ни смотри, стиль у неё узнаваем даже издалека — потому вы всегда и обходите её стороной. Подальше от лишней болтовни и нравоучений. Её лицо, даже без единого сказанного слова, уже источает недовольство и открытую враждебность. Типичная ненавистница всего, что хоть на долю процента заденет её комфорт. И вы хмуритесь, вопросительно изгибая бровь. «Что-то случилось?» — очевидно, спрашиваете вы первой, приоткрывая дверь чуть шире и краем глаза выхватывая лестничную площадку, осматривая не только её. Старая, причудливая привычка. «Что что. Совести у тебя не хватает, вот что», — гремит женщина, глядя прямо вам в душу и заодно заглядывая в вашу прихожую. — «Сколько мне еще раз надо постучаться, чтобы до тебя все наконец дошло?» «Женщина, что вас не устраивает?» «Всё!» — с нажимом подаётся она вперёд. — «Я только из вашей квартиры и слышу все это. Шумите без устали! Мне как с вами еще разговаривать!» «Какой еще шум», — хмуритесь вы сильнее и отступаете на полшага назад. «Вы только дурочку из меня не держите ка! Все вы прекрасно знаете. И другие соседи тоже все прекрасно слышат! Вон, настоша, что на два этажа выше, тоже все слышит. А она еще и женщина пожилая, у вас совсем нет совести!» Вы потираете висок одной рукой, опускаете взгляд — и снова возвращаете его на неё. «У меня нет шума. Ни колонок, ничего. Что вы хотите от меня.» «Не несите мне! Вы, молодые, только так устраиваете все, как только от родителей уходите. Из вашей квартиры частый гул! — показательно тычет она в вас рукой, — небось приводите еще сюда какого нибудь ухажера, вот и крики. Вы тут проституцией занимаетесь и зовете кого попало?» «Чт—...» «Да я вас вообще не вижу, как выходите даже на работу. Потому вы дома и устроились так уютно! Если так надо — уезжай отсюда и не позорь наш двор! Одна из дур, которой нам тут не хватало! Такие как ты отсюда уже давно выехали, кроме как той с подъезда первого. Два сапога пара!» «Женщина, вы что вообще несете. Какая проституция? Крики? Не было такого!» — крики были, и вы это знаете. Просто им не понять — да и объяснить такое некому и нечем. — «У меня даже молодого человека нет!» «Что блять? Девчонка, я с тобой на одном этаже, ты думаешь я ничего не слышу? Чем ты вообще в квартире занимаешься? Мне вообще стоило бы полицию на твой дом вызвать, постоянно что-то происходит! Я не могу нормально жить из-за этого, как и другие люди отсюда.» «Ох, так значит жить. Ну, можете вызывать. Вам ведь и прилетит за ложный вызов.» «Ты мне еще тут хамить будешь! Взрослой женщине! В следующий раз я просто воспользуюсь своей перцовкой, в квартиру твою нахуй залезу, будешь тут непотребством каким то заниматься.» «Г-м. Всего хорошего», — бросаете вы под конец, вяло отмахиваясь, и всем боком приваливаетесь к стене под её ядерные нотации. И это, кстати, тоже её раздражает — судя по тому, с каким отвращением она смотрит на вашу позу. Вскоре она и добавляет: «Даже ровно стоять перед взрослым человеком не можешь! Никакого образования не получила, вот теперь и зовешь всех подряд к себе домой! Ноги раскрывать свои!» Отходя наконец от вашей двери, она в очередной раз тычет в вас пальцем. «Увижу я твоих хахалей со служебными, не волнуйся. И тебя повяжу и выпру отсюда.» — и эти слова, как и все прежние, она цедит с такой ненавистью, с таким ядом, что от одного воспоминания её голоса тянет разве что блевать — и натянуть на неё намордник. Из раза в раз эта мысль вас не покидает. В ответ на её выступление вы лишь закрываете дверь, снова проворачиваете ключ — и, чтобы просто переварить всё, что сейчас было, замираете посреди коридора, уперев руки в бока. Тишина оседает густо, вязко, а её голос будто ещё размазан по стенам прихожей. А ведь вы и не слышите, как по ту сторону стен отзывается эхо божества. Но после такой головомойки — из оскорблений и почти бредовых выкриков — не тянет вообще ни о чём рассуждать. Что уж говорить — выходной начался… не с самого лучшего момента. Сейчас всего-навсего одиннадцать утра — не рань, конечно. По всей видимости, та тётка выходила из дому по делам и заодно нанесла вам этот своеобразный визит. Ну и пусть идёт, куда шла, помешанная шизофреничка. Разве что повод дала — рассказать что-нибудь своим интернет-друзьям. Наконец-то. К тому же и сами вы проснулись не так давно — часа полтора назад, около того. Вы ведь только обещали наладить сон, угнаться за этим навязанным режимом жаворонка — и каждый раз всё возвращается к позднему отбою. Ещё повезло, что встали в полдесятого, а не позже. Уснули вы опять поздно — глаза сомкнулись только к двум ночи. И даже так сейчас вы не ощущаете особой сонливости. Обычно, стоит вам встать, приходится ещё пару часов вальяжно «очухиваться» от сна — проводя их совершенно впустую, тупя в телефон. Вы так и не поели и прямо сейчас решается это исправить, выходя на кухню. Свет включать вы не спешите. Утром и так хватает солнечного — с ним куда атмосфернее и уютнее. Потому вы лишь раздвигаете шторы, позволяя лучам улечься на столе и где-то там дотянуться до стен и кафеля. Повар из вас так себе. Даже съехав от родителей, вы всё ещё не умеете готовить сложные блюда из множества продуктов — они попросту выходят не такими, как вы ждёте. Сплошные эксперименты: то пересолите, то переборщите с чем-нибудь ещё — и итог чаще один: невкусно, а то и вовсе несъедобно. Гостей вы всегда угощаете покупным, а не тем, что сделали своими руками… Но, открыв холодильник, вы обнаруживаете там негусто — во всяком случае, ничего, что можно быстро закинуть в рот. Потому и приёмы пищи пропускаете часто — может, просто от лени. Хотя, порыскав чуть дольше и заглянув в каждую миску и кастрюлю, вы всё же находите обычный овощной салат с заправкой. «Ну хоть что-то», — думаете вы, доставая ту самую миску с остатками, и, чтобы не пачкать лишнюю посуду, просто берёте вилку и прямо так садитесь за стол. Достаёте телефон. Проходит, может, пара минут после начала трапезы — и раздаётся звонок. Он на беззвучном, но раз в руках, вы замечаете вызов сразу. Это подруга. Обычно так рано она не набирает, но вы уже догадываетесь, зачем. Лениво повертев телефон в руке и даже не отложив вилку, вы всё же отвечаете — ставите на громкую. «Алло?» — первой говорите вы, вновь заковырявшись вилкой на дне миски, выхватывая помидоры. На связи лёгкие помехи, но быстро всё выправляется, и подруга отвечает заново. «Ай, алло, алло? Ты там как, занята?» Вы замолкаете на секунду, медленно раздумывая. «Ну-сс… смотря для чего я тебе нужна. А так, только кушать села.» «А-аа. Ну, а в целом день свободный?» «Опять же, смотря на то, что ты хочешь.» — берёте вилку в рот. «Сможешь погулять сегодня? Я не особо занята, освобожусь вот через пару часов. Можно снова в парк, там вроде еще новое заведение открывается. Зайти потом перекусить напоследок можно.» Вы снова медлите, лишь хмыкнув ей в трубку. «Даже не знаю, мне б для начала дела утренние сделать и всё такое. Не знаю, смогу ли.» «Ой да как будто ты занята сегодня будешь. Я помню, что у тебя выходной, так что давай не выступай.» Откинувшись на невысокую спинку стула, вы поворачиваете голову к улице. Погода и правда хорошая. Не слишком жаркая, но и не слишком холодная. Идеальный день для любимого образа с тренчем. Вот только думаются эти мысли дольше обычного — настолько, что подруга в трубке переспрашивает, будто подгоняя. «Ну что там?» «Я подумаю, позже напишешь, как только полностью освободишься.» «Да мне бы сейчас точный ответ.» «Ну, я реально не знаю. Я гляну там, нет ли чего по работе.» «Ой давай не будем, домоседка ты, кто, если не я, будет тебя в свет выводить и выгуливать. Давай, будь готова, я, если что, зайду чуть позже.» «Я не уверена-а…» — стоите вы на своём. — «Просто кинь мне пару сообщений, как всё. Я отвечу и скажу, как там все.» «Ладно, окей, давай.» И сразу после она сбрасывает трубку. Вы в очередной раз смотрите в окно, понимая, что и правда не прочь прогуляться. И в то же время каждый выход куда-то дольше трёх часов уже отдаёт неприятным предчувствием: дома снова придётся столкнуться со знакомым „лицом“, не имея под рукой никаких рабочих отмазок — как уже случалось пару раз. Эта уличная жизнь, что разворачивается за вашим окном. Тот самый вкус детства, бесконечного двора, смеха с друзьями, которых знали всего-то несколько дней. Беззаботность — и лишь воспоминания. Вернуться бы туда хоть на миг. Даже если это снова пересечётся с серым, сухим домом. Даже если тот мир и бывает агрессивным — таким, каким его преподносят соседи, — снаружи всё словно совсем иначе. Если только вас не обманывает собственное чутьё. Может, это просто магия дня. Все куда-то спешат, идут на работу, останавливаются поболтать, отводят детей. А кто-то, может, как и вы, разглядывает всё это из окна. Жаль осознавать, что это и открытые, и закрытые двери разом. Впрочем, это их собственная жизнь. Наверняка прямо сейчас по двору расхаживают судьбы, что во многом хуже вашей. Ведь у вас — хорошая еда, крыша над головой, работа и… пусть не покой, но точно тихая жизнь. Кто-то лишён даже такой основы — быть может, всю свою жизнь. Знали бы они, что творится в вашем доме. Знали бы, кто. Знали бы, через что вы порой проходите. Та самая телепортация; небесное эхо, о котором они знают разве что понаслышке, с чужих слов. Такое они рассказывают детям как сказки — или как то, что случается лишь во снах да после смерти. Хотя, доведись им это на самом деле, оно свело бы их с ума. Да и кому ещё выпадала подобная участь? Зато вы на своей шкуре знаете, каково это — магическое перемещение в пространстве. Пусть и не по собственной воле. Как расплываешься в его золотистой, слепящей вспышке; как всё тело пробирает глубокая дрожь — откуда-то из самой глубины. Дезориентация, невесомость, резкий шум — всё разом, обрушивается на каждое чувство. И — режущее слух царапанье вилки о салатную миску возвращает вас обратно. К тому, что осталось от еды. Пара листьев, несколько кусочков не самого любимого огурца. Делать всё равно нечего — остатки залетают в рот, а миска летит следом в раковину: мыть её сразу, не отходя, вы не трудитесь. Дела сами себя не сделают, а вы — из тех, кто любит отложить их на потом, если речь о квартире. Пускай очевидного бардака и не видно. Да и хочется навести вокруг приятный вид. Разложить всё по подобающим углам, оценить со стороны, насколько заметна халтура. Живёте одни, а пыль набирается будто каждый час. Влажной уборки не избежать — и вот уже через минуту вы с сырой тряпкой в руках проходитесь по шкафчикам тв-зоны, по всем столам, а отдельной тканью — по зеркалам. Можно и по дверям пройтись, где подвернётся. Под руку попадаются и два горшочка с неприхотливыми растениями — вы протираете подоконник под ними, на балконе. Денежные деревца; по их стеблям пальцы проходятся пару раз, поглаживая, прежде чем окончательно их оставить. Дальше вы оказываетесь уже в другой комнате, за своим столом. Убираете с полки рабочий ноутбук, протираете под ним, потом полки выше — со всех сторон. Домыв вторую, третью и добравшись до последней, четвёртой — той, что книжная, — вы на миг останавливаетесь. Просто так — чтобы ещё раз оглядеть всё своё добро, перебрать по каждой книге воспоминания о прочитанном. От самых любимых, захватывающих, до самых сомнительных. Из этого ряда выбивается лишь одна — та, что так и не была толком раскрыта. Её вы и вытаскиваете из общего ряда, отложив тряпку на стол, чтобы удержать книгу обеими руками. Та самая библия, которую вы так и не открыли во второй раз. Подарок — и, наверное, не просто так. Она будто выпала из памяти… как и другие его подарки. Вслед за этой мыслью вы выдвигаете один из нижних ящиков, где в ближнем углу свёрнута подвеска. И снова не можете припомнить, когда и как долго её не носили. Это быстро исправляется: одной рукой вы накидываете её через голову и укладываете полумесяц у ключиц. Но библия всё ещё под рукой — и не отпускает вашего внимания. Поддавшись, вы вновь проскальзываете к странице — где-то на очередной случайной закладке, — попутно оглядываясь на вход в комнату. Но, чего и следовало ожидать, понимаете немногое. Если вообще хоть что-то. Всё так же, как и тогда. С открытого разворота вы пролистываете ещё пару страниц вперёд, потом ещё, и ещё — пока снова не натыкаетесь на тот самый обведённый текст. Это наверняка неспроста. Такой, как он, не прогадал бы с подарком — тем более с таким личным. И жаль, что понимаете вы это лишь теперь, хотя могли бы и раньше — стоило только заглянуть на эти страницы ещё раз. Найти толкование, что ли. Послушать какое-нибудь видео о внутренней символике, разборы отдельных, выделенных глав. Отличный задел на будущее занятие. Но пока — пусть и на время — вы аккуратно закрываете её и вновь ставите на прежнее место. Всё равно что разгадывать загадки. Наводить слишком много суеты вокруг книжной полки особо не хотелось. Всё осталось на своих местах — а под ними так ничего и не протёрто. Уборку вы и сами свернули слишком быстро — уделив ей от силы минут десять. По разным причинам: хотелось отдохнуть, провести день бездельником, покопаться в телефоне и, как обычно, — лень. Но по большей части — просто посидеть для себя, с пачкой любимых, щедро сдобренных специями чипсов. М-мм. Не готовка и не режим питания — так, баловство снеками и вредностями, что заботило вас не так уж часто. Зато вкусно — мысль нехитрая. Оставалось лишь закинуть тряпку куда положено, потянуться к кухонному шкафчику — и вот они, во всей манящей красе. Открыть их вы решаете прямо на кухне, вернувшись на то же место, где недавно доедали салат. Только на этот раз закидываете ноги прямо на кресло, частично на них же и усевшись. Вкусный запах бьёт в нос, стоит раскрыть упаковку, и вы сразу заглядываете внутрь — как там дела с наполнением. Очередная безобидная странность. Кладёте пачку перед собой, туда же и телефон, грызёте первые чипсины с особым удовольствием и аппетитом — хотя лишь недавно поели нормально. Сейчас вы мечетесь меж соцсетями, периодически заглядывая в две вкладки. Что-то печатаете, смотрите, хихикаете, хрустите пачкой — и так по кругу, но уже под пробивающиеся сквозь окно лучи. Привычка разговаривать с самой собой возвращается, поднимая живую, открытую реакцию почти на каждое просмотренное видео. Лишь изредка вы оборачиваетесь к окну — ещё раз взглянуть на тот остаток жизни, что теплится в этих хрущёвках. Спокойное, тихое удовольствие — которое обрывает внезапный шум. До боли знакомый. Он заставляет вас растерять весь прежний запал перед невидимым собеседником и поднять голову от телефона — в сторону коридора. Не дело ведь — заставлять желанного гостя чувствовать себя нежданным. Поэтому вы плавно поднимаетесь с кресла, пару раз отряхнувшись от упавших крошек, — и, стоит вам выглянуть в прихожую, застаёте его за поправкой домашнего вида. Всё его внимание — не дальше собственной кофты: разглаживает, перебирает складки, будто оценивает себя со стороны. К вам снова возвращается лёгкая полуулыбка. «Приве-ет!» — протягиваете вы, оживлённо помахав рукой прямо перед ним. — «Давно не виделись». Если, конечно, три дня вообще можно считать долгим сроком. Реагирует он не сразу — сначала неторопливо поправляет кофту. Лишь когда его руки замирают у горловины, ангел наконец откликается: «И тебе день добрый». Воротник заворачивается внутрь, а руки опускаются на бока. Взглядом он оглядывает вас с головы до ног, лишь на мгновение задерживаясь на шее. Впрочем, уже секунду спустя отворачивается. Вы и сами замираете, уставившись на него в замешательстве — толком не понимая, с чего начать разговор и стоит ли начинать его вовсе. «А ты… Как ты вообще?» — с лёгким непониманием опрашиваете вы, делая пару шагов назад к кухне, но всё так же не сводя с него глаз. В ответ Гавриил делает пару шагов навстречу, чтобы встать так, откуда открывается вид на кухню. Ответ приходит с привычной задержкой: «Как обычно», — звучит подчеркнуто твердо, хотя разговор о его делах явно задевает за живое. — «А ты, как посмотрю, делами на кухне занималась», — он кивает в сторону стола, где лежит приметная пачка снеков. «Ой, да я так. По ерунде если честно. Выходной же», — отмахиваетесь вы, отступая спиной глубже в кухню и на ходу разворачиваясь к столу. Вы слегка мешкаете, толком не зная, чем себя занять в его присутствии. Взгляд хаотично бегает по столешнице, окну, холодильнику и полу. Без лишней спешки он идет за вами, но внутрь так и не заходит — останавливается у самого проёма. Его словно смущают раздвинутые шторы, не подпуская к слишком открытому обзору. От неловкости и собственной вынужденной праздности вы только сейчас обращаете внимание на оставленную посуду — хоть Гавриил и не давал повода, оставаясь погружённым в собственные мысли и разглядывая мелочи вокруг. «Сделала лишь что-то по дому, ну и всё. У тебя там тоже выходной?» — спрашиваете вы, не отходя от раковины. Вы быстро ополаскиваете посуду, ловко убираете её в шкафчик и с тем же темпом раскладываете приборы по местам. «Если бы они были», — отвечает он, скользнув взглядом по чипсам, а затем и по вам. «У тебя их совсем нет?» — вы замираете посреди комнаты, пытаетесь найти взглядом, что бы ещё прибрать для порядка, но, так ничего и не найдя, поворачиваетесь к нему. «Я всегда при работе», — он снова отворачивается. — «Просто где то можно отойти.» Вы цокаете языком. И почти сразу до вас доходит, что вы оба так и стоите на ногах — срабатывает гостеприимство, с которым рядом с ним вам всё ещё трудно совладать. «Может, тогда присядем? Вот—…» — вы указываете рукой на место прямо перед ним, спрятанное за простенком от оконного света. Не дожидаясь ответа, вы и сами возвращаетесь на прежнее место, зачерпнув из пачки пару чипсин — туда, куда во всей красе заглядывало утреннее солнце. И куда он сам был вовсе не прочь бросить взгляд. И поначалу он действительно делает шаг к предложенному уголку. Ваша квартира расположена всего на втором этаже, поэтому с такой высоты двор виден как на ладони, но и прохожим снизу отлично просматривается всё ваше окно. Он слегка подаётся вперёд, медленно скрещивая руки на груди. «Тебя там не увидят», — мягко подбадриваете вы, так и не поняв, хочет ли он сесть на самом деле. — «Наш народ здесь не особо внимательный.» — вы сами косо поворачиваетесь к окну. — «То есть, большинству. Бабки может изредка. Ну, знаешь, сплетницы что, и быть при этом их жертвой. Такое бывает», — роняете вы, привычно ловя каждое его движение. Он и раньше слышал от вас про двор и здешних обитателей, но оставался всё так же немногословным, отчего порой казался совсем безучастным. И всё же вы замечаете, как он слабо вздыхает и начинает разворачиваться, чтобы уйти. Не понимая причин такой реакции, вы спохватываетесь: вы ведь толком ничего ему не предложили! «Может, тебе дать чего? У меня в холодильнике найдется что нибудь. Ну или на крайняк…» — вы даже приподнимаетесь с места, с надеждой протягивая ему развёрнутую пачку со стола. И Гавриил действительно замирает. Сначала просто на месте, затем смотрит через плечо — на протянутое угощение, на вас. И только потом поворачивает голову целиком: «Мне не нужна еда», — повторяет он уже в который раз, после чего всё же скрывается из виду. Вы остаётесь сидеть с растерянным видом, уставившись на собственную пачку. «Ой…» — проносится в голове от вечной забывчивости. Снеки возвращаются на стол, а пару чипсин вы отправляете в рот. Ну и ладно, вам же больше достанется. Куда ему надо отойти и зачем — вы понятия не имеете, да и идти следом не хочется. Сам разберётся, что делать, раз не принял приглашение. Сам Гавриил отлучился лишь для того, чтобы бегло оглядеть комнаты. По коридору он передвигался без задержек и вскоре вернулся на кухню с той же привычной выправкой и скрещёнными руками. Походка его казалась вальяжной, но за этой неторопливостью угадывалось крайнее нетерпение. Он то снова приближался к кухне, то опять отходил вглубь коридора, заставляя вас следить за ним с немым замешательством и нескрываемыми вопросами на лице. Наконец его метания прекратились, и он замер возле предложенного стула, вновь уставившись в окно. Вы, следя за ним, всё ещё не понимаете происходящего, но спросить вслух не решается. Вместо этого тянетесь за очередной чипсиной, делая вид, будто увлечены телефоном, а сами краем глаза наблюдаете за гостем. Впрочем, начинать разговор и не приходится: он всё же решает сесть, устроившись прямо напротив. Вы сразу замечаете это, но продолжаете утыкаться в экран, не подавая вида. «Уверена, ты не слышал про здешние новости», — раз уж вы так «уютно» устроились друг напротив друга, повисшая тишина становится совсем невыносимой. Оторвавшись от ленты, вы решаете, что поделиться местными слухами будет к месту — он ведь всё равно молчит. «Они, конечно, не настолько серьёзные, что может быть у тебя… Но, может, забавные?» Погасший телефон вы по-прежнему держите в одной руке лишь для вида. Другая тянется к закуске — правда, чипсину вы не съедаете сразу, а зажимаете в пальцах, слегка жестикулируя ею в воздухе. «Я вот… ты знаешь, что я с открытыми окнами постоянно. Попади и услышу что-нибудь, что подо мной говорят», — вы покручиваете снек между пальцами, под конец указав им в сторону ближайшего окна. «Порой такая чушь, но такая смешная». Гавриил замер не шелохнувшись, всё так же скрестив руки, и полностью устремил внимание на вас. Это немного сбивает с толку — впрочем, вы и так не привыкли постоянно смотреть собеседнику в лицо во время разговора. «Вот например, я не знаю, что это за идиот, но с вечера и ночью даже со своим фонарём ходит. Таким ярким, что походный, и в окна светит постоянно. Преимущественно первый — второй этаж, — во второй раз киваете вы на окно и наконец отправляете чипсину в рот. — Ну и вот он теперь, светил пару раз. На моё тоже попадал. Так ещё и не всегда вовремя прогоняют. Оттуда же и летящие камни, но в мои окна ещё не попадали», — вы позволяете себе мимолётный взгляд на Гавриила. — «Сейчас его нет уже некоторое время, ну и… Слава богу, да?» Архангел переводит взгляд на двор, словно оценивая обстановку и представляя, как выглядела бы эта сцена, застань он её лично. Напряжение в его руках едва заметно спадает. «Наверное, его уже кто-то поймал, вот и перестал», — вы тоже поворачиваетесь к окну, припоминая подробности. — «Хотя не только он один был таким тут. Многие с приветом». Рука так и чешется приоткрыть створку — оконная ручка прямо перед носом. Но распахнуть окно сейчас кажется неловким: вдруг Гавриил как раз соберётся что-то сказать? «У всех здесь острый слух. Особенно когда не нужно», — произносите вы вслух мысль, проскользнувшую мельком. «Помню ещё, как соседка двумя этажами выше, бабушка какая-то, несколько раз своё бельё кидала на кусты. Дома сушилки не хватает, что ли», — вы тычете пальцем в стекло примерно туда, где висели вещи, даже не глядя на сам двор. — «Прямо тут, тоже под окнами». Выдерживая паузу после небольшого раздумья, вы продолжаете: «А ведь другая соседка постоянно жалуется, что во-от, я ей своим шумом из дома не даю делами заниматься. Мол, женщина пожила-ая, — вы прочищаете горло, — да она там, наверное, вообще ничего не слышит. Давно слетела с ума, как и та соседка». На этих словах ангел снова переводит взгляд на вас, пока вы увлечённо делитесь подробностями. «Я не знаю кто именно, но находила еще слова на стенах подъездах… Ну, краской из баллончиков этих. Короче местные дети тоже умом не блещут. Пишут херню откровенную. Про мою квартиру тоже что-то было. Я для них как та самая странная жительница затворник, — вы подпираете подбородок рукой. — Что-то с шумом из квартиры. Хотя на это мне многие жалуются. Хотя я даже не включаю ничего шумного». «И как долго это продолжается?» «Ах?» — вы поворачиваетесь к нему, не ожидая встречного вопроса да и ответа вообще. Его руки всё ещё скрещены, но замок пальцев ослаб. «Ну… здесь в целом молодёжь не очень любят, с этого стоит начать. Живут одни консерваторы. А мой подъезд так и вовсе весь в них, — вы откидываетесь на спинку стула, сцепив пальцы в замок на краю стола. — С самого начала я тут была без толковой отзывчивости и помощи соседей. Та стерва и вовсе, по поводу и без заглядывает». «А ты, давала повода?» Вы снова вскидываете на него взгляд, но тут же опускаете глаза к сцепленным пальцам. «Никогда, я даже на улицу не выхожу так часто. Разве в магазин, по другим делам. Во дворе не задерживаюсь даже, — руки опускаются на колени, а взгляд так и остаётся прикованным к ним. — Не сказать, что это что-то смертельное, но раздражает иногда». «Они говорили, что именно слышат?» — спрашивает он с небольшой паузой. Вы слегка усмехаетесь, пока пальцы нервно перебирают друг друга: «Да они меня и вовсе проституткой считают». «Они?» — Гавриил и сам всё понимает, но задаёт вопрос скорее ради уточнения. «Да, слух гуляет по двору. Мол, привожу сюда кого попало и… Как та говорила, ноги развожу». Не зная, куда деть взгляд, вы начинаете плавно обводить глазами кухню, пытаясь скрыть неловкость за задумчивым видом. «У слуха всегда есть источник. Откуда?» — задавая очередной вопрос, он наконец расцепляет руки и укладывает их на стол по локти, покрывая одну ладонь другой. Вы мгновенно замечаете эту перемену, и ваша беглая инспекция кухни обрывается. «Да я даже говорила о ней как-то», — бросаете вы быстрые, уклонистые взгляды. «С твоего этажа». «Да, она, — вы слабо киваете, поглядывая в сторону прихожей. — Она и сегодня как-то заходила. Снова ругаться просто так». Гавриил слегка сжимает верхнюю ладонь, а затем вновь расслабляет пальцы. «Говорила как раз про мою несуществующую проституцию, что слышит что-то с нашего дома постоянно, — не замечая этого его движения, продолжаете вы. — Что вот шум от нас постоянно странный. Поэтому и пришла желчью плеваться». Под конец вы переводите на него взгляд и открыто смотрите на то, как он подался вперёд, упёршись локтями в стол. «Она даже говорила, что хочет вызвать на меня отряд полиции, дом проверить по её словам. А то вдруг тут не только проституция», — издаёте вы неловкий смешок, сдвигая брови. После этих слов Гавриил выпрямляет спину и медленно, глубоко вздыхает, всё так же не убирая рук со стола. «В какой она квартире?» Вы возвращаете своё прежнее, мелкое хихиканье. «Да буквально соседняя. За нашей стеной в тв-зоне и есть её дом. Может, бредит из-за иногда включенного телевизора в комнате, не знаю. Иначе как она ещё могла слышать шум». «Может», — с парой секунд задержки отвечает он, всё также держа спину твёрдо и простукивая пальцами по ладони. При этом он поворачивает шлем в сторону смежной стены, где располагается квартира соседки. Вы повторяете это движение: расцепляете пальцы из замка и опускаете на стол одни ладони. «Да-да, именно там, — поддакиваете вы, разворачиваясь вслед за ним. — Как-то давно, ещё… до тебя? Но она стучала в нашу единую стенку, когда просто её что-то не устраивало. Не знаю, может ли она подслушивать и всё такое. Чертовски раздражает». Гавриил все еще вниманием весь там, пока вы продолжаете выговариваться: «Она здесь кошмарит, кстати, не одну меня. И других молодых, что смели тут быть. Мою подругу со двора тоже, но прикопалась больше именно ко мне. Видимо, потому что до меня как рукой подать». «У тебя здесь много таких на этаж?» «Не совсем, мой подъезд самый мёртвый и состоит в большинстве из бабушек. На этом этаже из четырёх квартир жива только я и она. Не помню, что послужило уездом других, что тоже было ещё давно», — размышляете вы, разрешив себе разглядывать его шлем. Тот замер, повернувшись куда-то в сторону, но только не на вас. «Скажем так, она тут самая главная на слухи. Сплетни разносит только так, даже когда человек ей не знаком. Полагаю, они все под одну гребёнку, — а следом договариваете: — Может, она такая просто потому, что некому с ней жить. Вот и нет контроля, так сказать. Пошла в разнос». От этих слов Гавриил вновь разворачивается к вам, более ничего не предпринимая. «Представляю, будь с ней случилось что-то в ответ. Как бы она реагировала, — ворчливо продолжаете вы, поднеся руки к лицу и смыкая ладони на носу и губах. — Может, снова бы меня обвинила». Пожав плечами на свои же слова, вы возвращаетесь к чипсам, остававшимся без внимания во время активной беседы. «Снаружи тебе никто не рад, значит», — со стороны это звучит сухим уточнением. «Ну как не рад, есть ведь подруга со двора. Она вот как раз…» «Думаешь, с тобой может не повториться та история?» Вы не успеваете договорить — фраза застревает на полуслове. Его довод остаётся остриём, пробивающим путь прямо к сердцу. Так вы и замираете перед его ровным, непоколебимым силуэтом, мешкая с ответом. «Конечно, риски есть везде, но не быть же в подвешенном состоянии постоянно, я думаю? — вы опускаете руки на стол, отпрянув спиной к спинке стула и плотнее складывая под собой ноги. — К тому же тогда и я была другой? Сейчас я поняла всё то, что было с той подругой. Можно сказать, выросла. Сейчас всё иначе». «Тогда ты тоже считала, что всё было хорошо», — отстукивает пальцами разок. Вы снова пожимаете плечами — с сомнением и не желая отвечать прямо: «Я не уверена, и…» «Не забывай. Я знаю больше, видя сотни тысяч подобных историй. Все до одного — такие же, как ты, — Гавриил выдерживает паузу в пару секунд, зафиксировав внимание на ваших руках. — Ты разговариваешь не с человеком, а с тем, кто знает о них больше любого другого». Наклон шлема плавно меняется, обращаясь к вашему лицу, пока вы, наоборот, отворачиваетесь. «Ты можешь продолжать доверять человеческому, но мирское грязно с самого его зарождения. Самые первые люди, коим было дозволено всё — потянулись лишь к одному единственному запрету». «Да, я помню», — вы переводите внимание на улицу, следя за играми мимо пробегающих дворовых собак — единственным движущимся пятном за окном. «У тебя есть шанс, какого нет ни у кого другого», — Гавриил остаётся скалой, выдерживая надменную посадку шлема. Приподнятое золотистое остриё нижней части забрала создаёт отчётливый, давящий тон. — «Иногда и стоит прислушаться». «Что никому нельзя доверять, да», — роняете сухо. В ответ ангел ещё раз перебирает пальцами по ладони и только потом продолжает: «Что нельзя доверять смертной земле. Что же с тобой сделали родители, твоя надежда на подругу. Твой двор? Он замыкает тебя». И то правда, — думаете вы, но внутри всё равно рвётся наружу возражение. Оно буквально чешется в глотке, но вместо этого вы лишь поднимаете на него глаза. Вы просто не способны сформулировать то, что хотелось бы высказать: одновременно всё понимаете и совершенно не знаете, что ответить. Ловя эту обращённую к нему реакцию, Гавриил сам на время отводит шлем, попутно проглаживая кофту у ключицы. «Моя работа раскрыла глаза на многих из вас, — произносит он тише. — И на то, на что способны люди». Вы громко выдыхаете. Возможно, не стоит упираться в сопротивление, ведь ваш опыт реален. Возможно, вы просто не до конца дали ему понять, что кто-то из двора искренне не желает вам плохого. Если он вообще имеет в виду сохранность в таком понимании. «Я понимаю, — идёте вы на уступку, но всё ещё не оборачиваясь. — Надо быть просто аккуратнее и иметь голову. На то мы и живём через ошибки…?» «Всегда», — произносит он, вернувшись. Вы порываетесь кивнуть, но замираете и теряетесь. Можно было бы позволить себе молчать и дальше, просто посидеть тут или вовсе уйти в другую комнату. Но портить себе настроение этим обычным разговором кажется неправильным. Никакие грани ведь не перейдены? Посреди пьяных, рассредоточенных мыслей вы переводите взгляд на его руки — в точку ближе к столу, куда при случае можно было бы соскользнуть. Вы делаете ещё пару глубоких, тихих выдохов и поворачиваетесь к нему всем корпусом. Ноги усаживаются иначе: ступни соскальзывают с сиденья, одна опускается на кафель, а вторая ставится на стул, поджимая бедро к телу. Обманчивое ощущение комфортной позы. Если посидеть так, вернётся ли прежняя лёгкость? «Даже не знаю, о чём ещё поговорить», — усмехаетесь вы, хотя короткая улыбка тут же угасает. «К сожалению, у меня… ещё нет новых новостей, — всё так же молча о вызове подруги на прогулку. — Так что-о, может, у тебя есть что-нибудь?» — снова секунда наигранной улыбки. «А то, наверное, не зря сюда пришёл, да?» — нервный смех затягивается чуточку дольше. Его молчание и прямой взор после таких тем вызывают острое желание говорить. Вы абсолютно обескуражены его странной тактикой: почему он так внезапно затихает? Хотя сейчас он не кажется отстранённым — скорее, оценивает в уме послевкусие от своих аргументов. Упивается ли он этим, пока дыхание под бронёй становится глубже? Внешне — всё по-прежнему. «Можешь побольше и о своей работе рассказать. Или э-э… оружии? Что ты больше всего используешь», — вы сами не понимаете, зачем спрашиваете об этом, ведь и так видели его в доспехах и с двумя клинками. Его обращённый прямо на вас шлем заставляет суетиться сильнее всего, и вы вновь тянетесь к несчастным чипсам, о которых постоянно забываете. И вместо того чтобы взять штуку себе, вы повторяетесь: «Будешь?» Вы разворачиваете пачку в его сторону, но, наткнувшись на тупую, молчаливую паузу гостя, быстро возвращаете её к себе, словно ничего не было. А чтобы наверняка, заворачиваете остатки, укладываете в ближайший шкафчик и возвращаетесь к Гавриилу. «Ну вот. Потом как-нибудь», — комментируете вы своё действие с немного заторможенной реакцией. «Если хочешь, можем пойти и в другую комнату. Если здесь как-то слишком неуютно. Тебе бывает неуютно?» — кладёте руки на стол одна на другую, сжимая локти пальцами с обеих сторон. Дыхание слегка сбивается, когда Гавриил всё же начинает двигаться. С момента молчания он опускает шлем к собственным ладоням, а через пару мгновений уводит одну руку к боку, тихо прощупывая ткань у пояса. Обычно там, при доспехах, расположены клинки в ножнах. Впрочем, полноценно искать их он не намеревается. Стоило ему подать признаки движения, вы тут же приковываете к нему всё внимание, без лишних слов ожидая, чем он закончит или продолжит. Спина ангела вновь слабо сгибается, подстраиваясь под неторопливый тон беседы. «Я особо не использую другие инструменты, кроме как Величия и Правосудия. Другие — то, что смертные не совсем поймут». Вы и не думали, что будете так рады смене темы — внезапному разговору о чём-то совершенно ином. С сердца отлегает ощутимый груз. «Ох, Величия и Правосудия?» «Клинки», — выждав короткую паузу, отзывается он. «Ах! Да, точно. Наверняка у тебя ещё куча и других оружий», — вы ненамеренно пропускаете мимо ушей его уточнение. В ответ доносится отчётливый, тяжёлый выдох. «Мечи, копья из святого света, — дополняет он сказанное ранее. — Всё это в моём полном распоряжении, как и ритуальные острия. В аду практически всё будет использовано против тебя, моими руками и не совсем». Вы коротко, но часто киваете, спускаете вторую ногу на кафель, и стул с лёгким скрипом ножек сдвигается к самому боку холодильника. Гавриил прекрасно понимает: вы спрашиваете это не столько из искреннего любопытства, сколько от желания сгладить неловкость. И всё же он проявляет инициативу, раскрывая детали своей ежедневной службы за пределами вашего дома. «Не думала, что у вас там и ритуальное проводится. Разве в аду не только прямые… мучения?» — вы скользите глазами к его поясу, где в привычной обстановке располагались бы клинки. Гавриил вновь расправляет плечи и выпрямляет спину, но на этот раз в его осанке проскальзывает иной, более легкий оттенок. «Заставить извиняться перед небесами. Вынуть из нутра вину. Приспособления бывают разные, — рассуждает он. — Освящённый стилет, с росписью Совета. Один из таких инструментов». Вы состраиваете умное выражение лица, хотя для него ваша неосведомлённость очевидна. «Плоть подчиняется ему. Расходится одним лишь касанием, а вместе с этим и дарует жгучую боль, наряду с душевными муками». «И часто ты его используешь?» — выпаливаете вы сходу, даже не успев подумать. Этот вопрос заставляет его слегка повернуть голову в вашу сторону. «Не совсем», — отчеканивает он прямо и поднимается со стула, короткими хлопками поправляя одежду. Вы реагируете мгновенно: слегка подаётесь вверх, выпрямляясь в полный рост, но оставаясь сидеть. «Не в моих обязанностях. Карание душ таким выборочным способом — явление непостоянное. Есть и другие, более низшие карательные лица». Для его непосредственной работы этот стилет — вещь необязательная. Вам и невдомёк, что Гавриилу это просто доставляет извращённое, м удовольствие всякий раз, когда выпадает случай. Его главная миссия охватывает куда более глобальные масштабы, что нисколько не умаляет его глубокого пренебрежения к грешным любой степени. Это способ лишний раз доказать самому себе собственную святость, погружая руки в тлеющую плоть — высвобождение внутренних противоречий и накипевшей жажды кары. И чем сильнее двоякость, тем с большим неистовством вспыхивает карающий огонь. Впрочем, в его повседневном поведении подобное не проскальзывает никогда. «Значит ты… не со всеми работаешь что ли? Тебя подменяют?» «Я работаю со всеми», — кратко отрезает он, выравниваясь подле стула. Вы всё так же не сводите с него пристального внимания. «Я просто никогда не слышала об освящённом стилете. Да и в принципе, что такое стилет». Ваши слова заставляют его вновь упереть руки в бока. «Да и на броне твоей тоже не видела никогда». «Не всё обязано быть в моей прямой доступности». Вы едва заметно сдвигаете брови: «Ты это прям телепортировать в руки можешь?… В любой нужный момент?» «Да». Так значит, вот в чём ташлась загадка того чая… «То есть и стилет ты можешь прямо сейчас сюда переместить… Или как это работает? Тебе вообще дозволенно… такое делать?» Гавриил опять одаривает вас косым, высокомерным взглядом — так, будто кто-то вообще посмеет ставить ему запреты. Хотя, если задуматься… Впрочем, ответа вы не получаете. Размеренным, чеканным шагом он скрывается в темноте коридора. Это выбивает из колеи: в душе смешиваются любопытство и то неостывающее чувство неуюта, когда в собственном доме ощущаешь себя словно под прицелом. Вы едва сдерживаете порыв пойти следом, хотя ещё недавно сами предлагали перейти в комнату. Чуть подаётесь вперёд, пытаясь заглянуть за поворот, но достать не удаётся, и вы так и остаётесь на стуле, прижавшись к углу у холодильника. Пытаясь занять мысли, вы обращаетесь к окну, тщетно высматривая во дворе хоть какое-то движение. Когда там становится совсем пусто, подхватываете со стола телефон, удерживая его чуть ниже обычного — так, словно пытаетесь незаметно подсмотреть на экран во время контрольной работы. За время разговора всплыла целая кипа сообщений от подруги. Все они остались без звука из-за включённого режима «Не беспокоить». Быстро пробежав глазами по уведомлениям, вы открываете чат, собираясь ответить на её торопливые расспросы о прогулке. Но звук возвращающихся шагов заставляет вас вздрогнуть. Испугавшись, вы мгновенно сворачиваете чат и вскидываете голову лишь тогда, когда он вновь ступает на порог кухни. Со стилетом в руках. Вам казалось, он просто отлучился, как и в прошлый раз? Осмотреть квартиру, выйти из неудобного разговора, снова уйти в себя. Но уж точно не принесёт его сюда. Перенесёт, получается. В контрасте с его спокойной, почти выжидающей фигурой вы на мгновение каменеете, а затем вжимаетесь в угол, всем корпусом разворачиваясь к нему. «Гавриил… А…» Слово «зачем» застревает в перехваченном горле, но негодование вперемешку со страхом мгновенно проступают во всей вашей позе и натянутых чертах лица, будто готового к самому худшему. Этот клинок вживую вызывал болезненное, смутное дежавю, пусть и отличался в деталях. И пока вы всматривались в металл, ожидая худшего, Гавриил напротив сохранял полное спокойствие. Никаких резких движений в вашу сторону — он держался абсолютно обыденно, просто решив продемонстрировать то, что посчитал нужным показать как наглядное доказательство и не совсем. По размерам стилет едва превосходил кухонный нож. Рукоять была обмотана тугой, шершавой проволокой — так и казалось, что она будет колоть пальцы, — с простой металлической перекладиной и тяжёлым круглым набалдашником на конце, покрытым какой-то непонятной резьбой. Сам клинок прятался в гладких ножнах из тёмного дерева, но даже они выглядели жутко и чужеродно: по краям блестели золотые наконечники, сплошь покрытые теми же узорами, что и весь нож. Вы замираете перед орудием, не в силах сразу оценить его изысканность. Зато Гавриил, напротив, небрежно приподнимает его за рукоять — демонстрируя вещь с отстранённой, почти экскурсионной увлечённостью. «Во всём своём виде — освящённый стилет, что даровался мне в едином, подобном экземпляре», — начинает он, не обращая внимания на охватившее вас оцепенение. — «Его строгость и точность не увидеть издали». Он слегка подаёт оружие вперёд прямо от стены. Оба понимают: никто из вас не дотянется — это не более чем демонстрация. «Прикрой шторы, и я подам», — произносит он чуть мягче, но с той же привычной повелительной интонацией. Вы соображаете не сразу. Точнее, с трудом воспринимаете сказанное. Сама мысль о том, что подобная вещь в любой момент может оказаться в вашей квартире, сеет липкую тревогу. Паники нет — сам ангел не выглядит угрожающе, скорее собранно и приобщающе. Но не даёт покоя эта стремительная перемена и поразительное сходство. Лишь спустя мгновение доходит: услышанное описание — то самое, что однажды уже обратилось против вас в кошмаре. И это оружие действительно существует. «Это реально?…» — шепчете вы то, что и так видите перед собой, хотя ответ очевиден. Напряжение с головой выдаёт ваше состояние. Выдержав паузу, вы всё же выполняете просьбу, не теряя из виду его высокую фигуру. Стоит занавескам смыкнуться, отрезая кухню от двора, как Гавриил неторопливо подступает ближе. Он сдвигает пальцы с рукояти, перекладывая стилет плашмя на ладонь, и останавливается подле вас, бережно придерживая оружие с двух сторон. Вы не сразу осознаёте, что он молча ждёт, пока вы возьмёте клинок. Не смея в такой близости поднять глаза, вы лишь гипнотизируете позолоченное убранство, пока архангел не подталкивает к решению: «Хочешь взять?» «Я-я не знаю, это ведь…» Но он сам находит вашу ладонь, прикладывая рукоять к пальцам, и вам ничего не остаётся, кроме как перехватить вещь. Где-то в глубине души вспыхивает затаённый трепет от подобного позволения. Стилет лежит в пальцах непривычно тяжело и чужеродно, рождая целую гамму противоречий. Вы вцепляетесь в него мёртвой хваткой — чтобы ненароком не выронить, не проколоть ногу, да и просто оттого, что Гавриил возвышается над душой, а в руках покоится вещь, способная рассекать плоть. Заметив эту судорожную хватку, он издаёт тихий звук — полувыдох, полуфырканье — и слегка наклоняет голову. «Изысканный и…» — его тёмные пальцы скользят к застежкам ножен. — «Смертоносный…» Замки отщелкиваются. Вы вынужденно подаетесь назад, хотя пальцы замерли на клинке намертво, мелко поддрагивая. «…стилет. Треть у основания богато украшена сложным золото-серебряным узором». Повинуясь его словам, дерево ножен сдвигается вверх, обнажая основание лезвия. Ваши брови сдвигаются ещё сильнее. «Узор, что ранее служил кровью низших ангелов, окроплён здесь». Без тени опасения он проводит подушечкой пальца по открывшемуся лезвию, переводя внимание с металла на вас. Как только фраза заканчивается, защёлки смыкаются обратно, а его ладони возвращаются в подстраховывающее положение. «Тебе ведь никогда не доводилось прикасаться к столь совершенному. Хотя — это даже не самый высший уровень», — замечает он, сфокусировавшись на оружии и на том, как крепко вы его сжимаете. Даже не слыша восторга вслух, Гавриил выглядит полностью удовлетворённым, будто несущим некое откровение. Вы же застываете, пялясь на собственные пальцы, пока сердце выбивает дробь, отдающуюся во всём теле. Спустя полминуты архангел мягко забрасывает пальцы на рукоять, высвобождая металл из вашего онемевшего захвата. Стоит оружию ускользнуть, как вы тут же прижимаете руки к животу, сжимая кулаки. Отступив на пару шагов к центру кухни, он снова перехватывает стилет привычным небрежным жестом. Но едва вы поднимаете голову, приняв облегчение, как роковой предмет растворяется в слепящей золотистой вспышке. От резкого снопа искр вы жмуритесь и вздрагиваете. А когда открываете глаза — ладонь гостя пуста. Взгляд растерянно метается по кухонному пространству. Раз секрет раскрыт, отпадала всякая нужда уходить в коридор, чтобы спрятать артефакт. Гавриил просто переместил его обратно у вас на глазах. Завершив демонстрацию, архангел убирает руки за спину, аккуратно смыкая пальцы на локти. Он молча выжидает вашей реакции, прекрасно осознавая и неохоту, и крайнюю степень ошеломления. Вам же остаётся лишь замереть с приоткрытым ртом, не в силах вымолвить ни слова. Вы медленно, заторможенно киваете, уводя глаза в сторону плотно задёрнутых штор, и едва слышно бормочете себе под нос: «Ах… Да… Да уж…» Похлопав ресницами и пытаясь хоть немного собраться с мыслями, вы тихо добавляете: «Это, конечно, что-то с чем то. Никто мне бы и не поверил». В ответ золочёный край его забрала едва заметно дергается вверх в коротком, утвердительном жесте. «Ты порой как то ощущаешься слишком фантастически», — произносите вы, поворачиваясь к нему уже с абсолютно круглыми от потрясения глазами. «Наверняка ты был таким всегда, а я просто не видела», — вы цепляетесь вниманием за крест на его шлеме, пока ангел неспешно возвращает голову в ровное, привычное положение. «И как часто ты такое делал, интересно», — вы переключаетесь на изгиб его уходящей за спину руки. «Достаточно. И как видишь, это все еще никак не вредило». «Да, — вы возобновляете кивки. — Да…» В повисшей на пару минут тишине перед глазами всё ещё навязчиво всплывают очертания того самого клинка. Не выдержав давящего молчания, вы резко поднимаетесь со стула — от чего Гавриил сам отступает на пару шагов назад, освобождая немного пространства. «Это все очень круто, но думаю, можно перейти и в комнату», — проговариваете вы, делая встречные шаги по направлению к коридору. Но гость тут же вырастает в дверном проёме, преграждая путь. Вы замираете перед ним, растерянно хлопая глазами. «Ну, кухня, так кухня. Продолжим отсиживаться, о чем поговорим?» — выжимаете вы из себя без явных ярких эмоций, но он прерывает вас на полуслове. «Ты вольна идти. Однако мне самому, кажется, нужно отлучиться», — роняет он, больше не предпринимая никаких движений. «А на сколько?» — оборачиваясь к нему, уточняете вы. «От часу до двух». «Ох-м. Хорошо, час - два значит», — на миг вы переводите задумчивый отстранённый акцент на стену, но тут же возвращаетесь к нему: «Тогда, жду. Мне… все равно некуда идти». Приняв ваш ответ, пока вы слегка подаётесь назад, он исчезает так же мгновенно, как и то оружие. Тяжёлый, вибрирующий гул, сноп слепящего света, заставляющий прикрыть веки и отвернуть голову… и на кухне снова пусто. Идти и впрямь некуда. Пары часов ни на что толком не хватит. А даже если и пойти куда-то — а вдруг он вернётся раньше? Не хотелось бы проверять, чем это обернётся и не станет ли результат хуже, чем простой разговор по душам. Лучше уж действительно сесть за ноутбук и побездельничать, как и планировалось изначально. Забрать пачку чипсов, в конце концов доесть их. Вы выходите на развилку между двумя комнатами, чтобы оглядеться, и неожиданно замечаете деталь: неподалёку от дивана, прямо на полу, одиноко лежит длинное, небесно-голубое перо. С последней встречи с соседкой по этажу проходит порядка двух недель. И только сейчас до вас доходит весть: женщина бесследно пропала. Никаких следов, полиция разводит руками и склоняется к версии, что дама просто заплутала в местном лесу, ведь ранее её пару раз видели возле той тропы.