Глава I

Плейлист: Grimes - Genesis Oneheart & reidenshi — snowfall Oneheart — apathy Hisohkah — School Rooftop Boa — Duvet

***

Прохладная сентябрьская ночь. В центре тенисто-синего неба, стремительно черневшего, как огромная чернильная клякса, подбоченился далёкий коготь полумесяца, начиная собирать вокруг себя скопления серебристых звёзд. Лунный свет неровно окроплял городские высотки, силуэты небольших домиков и тротуары, старательно освещаемые уличными фонарями, местами перегоревшими и мерцающими, словно код Морзе. Лишь в узенькие промежутки меж плотного слепления домов никакого света не проникало вообще, оставляя практически невидимыми зеленые мусорные баки и разбросанные вокруг объедки, картонки и бутылки. Ночная тишь опустилась на улицы; ни один шорох, казалось, не может быть не услышан. Отчетливо различался свист холодного ветра между многоэтажек и отдалённый гул мотора машин, изредка пробегавших по блестящей глади асфальта. Вдруг, в одном из переулков шевельнулась чья-то тень. Быстро скользнула вперед, семеня на четырех пушистых лапках по частично разбитому тротуару. Следом нырнул ещё один силуэт, уже гораздо более проворный и крупный. Треугольные кошачьи ушки, одинаково черные у обоих, поблёскивали от серебряного света. — Пап, а зачем нам идти на тренировку именно сейчас? — тоненько пискнул детский голосок, едва не превращаясь в плачущий вой. Кажется, тот хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле, оставив только нелепую запинку. — Ох, Ринни! — со зловещей снисходительностью протянул тощий темношерстный кот с черными завитками по всему телу, идущий позади. Такой тон не сулил ничего хорошего: это котёнок знал точно. — Подумай хорошенько! Тренировки в темноте помогут лучше ориентироваться и держать ухо востро… Мне на своем веку немало раз приходилось драться в лунном свете. «Драться?! О великие звёзды! — мысленно застонал сынишка, мгновенно растеряв все остатки хорошего настроя. — Опять он за своё! И не надо тут называть меня «Ринни», у меня, вообще-то, полное имя есть — Риннерд! Красивое и звучное, не то что у этого драчуна-зазнайки, «Витый»… Надо было его назвать «Мистер А-Вот-На-Моём-Веку», вот было классно! Ой, хорошо что он мои мысли не читает, а то бы мне сейчас так влетело…» Тряхнув головой, словно надеясь сбросить этим все лишние мысли, Риннерд не нашелся с ответом. Да и, правды ради, не было никакого желания отвечать. Все его нудные нравоучения он мог осуждать только мысленно, осмелился бы дерзить — точно схватил бы крепкой оплеухи. А в этот момент препираться хотелось с утроенной силой, все ещё злясь на внезапный подъём среди ночи, когда все нормальные котята, не обременённые тяжестью надоедливых занятий и присутствием отца с устоявшимся менталитетом бывшего участника местной банды, видели десятый сон в уютной подстилке, темному котику приходилось подрываться, едва успев прикрыть глаза. «Тоже мне, ветеран войны тут выискался! — про себя зафыркал он. Где-то глубоко-глубоко внутри шевельнулось понимание, что всё это никогда не будет сказано вслух. — Подумаешь, в банде состоял! Ну и что с того?! Можно подумать, он луну схватил собственными когтями и принёс её в качестве трофея! Смотря на него, именно так и кажется… Пень занудный!» Остаток пути они шли молча: сын не считал нужным хоть что-либо говорить, а отец был только рад наступившей тишине. Идиллия — вот только, рано или поздно их дорога должна была подойти к концу. Те остановились на небольшой бетонной плите около многоэтажки — предназначение её было неизвестно, но Витый любил здесь проводить тренировки, так как поверхность ровная и квадратная, вывалишься «за борт» — будет больно, ведь плита чуть возвышалась и ограждалась кирпичиками, какими обычно выстраивают бордюры. В отличии от отца, сын не видел в ней ничего хорошего и заниматься здесь просто ненавидел — шершавая поверхность бетона, казалось, так и норовила оставить ему синяки и ушибы при каждом нечаянном падении. Ещё и свалиться прямиком на дорогу можно. Не то чтобы по ней, протяженной меж двух многоэтажек и уходящей дальше в жилой комплекс, прям часто ездили машины, но если наткнуться на одну такую после падения — как минимум сильный испуг обеспечен. — Покажи мне свою готовность к тренировке! — вдруг прогремел рык Витого, нарушая молчание. Риннерд вздрогнул, вырванный из мыслей и в растерянной панике забегал глазами по чернеющим силуэтам ночных домов. Кристально ясно, что подобного рода просьбу тот слышал впервые. Даже собравшись с мыслями, котик все равно нерешительно глядел на отца, переминаясь с лапы на лапу, словно ожидая, что тот скажет, будто то была неудачная шутка и призовёт к тренировке, но нет. Немигающий взгляд его холодных голубых глаз оставался серьёзен и молчалив. — Ч-что… Что мне сделать? — наконец промямлил Рин, неуютно сжавшись. Гробовая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра, вдруг стала тяжелой грозовой тучей повисшего напряжения. Чего, блин? Что вообще в голове у его отца? К чему этот резкий приказ, за что? Что он хочет увидеть? В голове кружило много вопросов, так и оставшихся без ответа. — Да хоть что-нибудь! — свирепо рявкнул голубоглазый. — А не стоять, как потерянный котёнок, только научившийся говорить! Думаешь, именно так ведут себя настоящие бойцы?! Нет! Смотреть жалко… «М-да уж… — пронеслось в голове у Риннерда, — Тебя бы в битву, никто не смог бы ни одно твоё движение предугадать» Неуверенно двинувшись вперёд с ощущением, что совершает ошибку, котик вытянул вперёд лапу и выпустил на ней когти. Ну он же сказал — покажи готовность к тренировке, тренировка — это почти битва, а на битвах выпускают когти, значит, нужно сделать именно это. Так ведь? Витый, увидев эту картину, возмущенно вскинулся, борясь с удивлением и гневом — заметно, что ожидал он совершенно не это жалкое движение. Затем, громко фыркнув, нахмурился так, что скукожилась едва ли не вся морда и ловко запрыгнул на бетонную плиту. — Ладно, за эти два месяца ты так ничему и не научился, — укоризненно и подозрительно спокойно заговорил отец, — так что будем начинать сначала. Удар лапой, куда лучше бить… Может, хоть после повторения всё выучишь и начнешь нормально драться. — Тот резко повернулся к сыну. — Сопляк! «О великие созвездия, только не это! — отчаяние от начинания сначала всего пути, что он проделал, навалилось резко и с силой. — Опять слушать его нудные лекции… И всё из-за какой-то одной глупой просьбы!» Видимо, страдальческое выражение лица говорило лучше всяких слов. — Что, не нравится?! — взревел отец, скалясь. Кажется, сегодня он особо не в духе. — Тогда слушай меня ушами, а не хвостом, никчемный кусок помоев! Даю последний шанс — и что б ни единой ошибки, и так ради одного тебя не спать всю ночь, крыса канализационная! Вот был бы ты способнее — другой разговор, но ты же вообще ничего не умеешь! — Хорошо… — тихо пробормотал Рин, с обыкновением чувствуя, как в сердце оседает туман подавленности, сломленности, скребутся на душе чьи-то когти. Так было всегда, когда приходилось выслушивать отцовские плевки ядом. — А теперь показывай приём оглушения! — Кажется, Витый даже не слышал виноватого бормотания своего сына. — Живо! — Но... Я... Витый! — Дрожащим голоском залепетал котёнок, чувствуя подступающее отчаяние. Он совсем не помнил, как делать этот приём! Совсем! Но если он не будет делать то, что скажет отец... На глаза навернулись слёзы. — Я же... Я-я не помню... — Мне плевать! — Даже не дослушав, рявкнул отец так резко и мощно, что сын отшатнулся от него, как от чудовища, пронзительно всхлипывая. — Показывай приём! Живо! По мере продолжения речи отцовский голос свирепел всё больше и больше, всё отчетливее в нём звучал металл... Не просто строгие металлические нотки, а целый гром. Глаза его горели голубым пламенем, будто они вот-вот расплавятся от ярости. И пусть Рин ясно видел его чувства, но всё равно продолжал не по своей воле считывать мельчайшие детали выражения его морды, находя в них новые дозы негатива и трясясь от страха всё сильней. Грудь горела отравляющей горечью, заставляя сокращаться горло; Слёзы безостановочно образовывались и скатывались по щекам, впитываясь в шерсть. Контроль над собственным дыханием уже восстановить было невозможно, осталось лишь чувствовать абсолютно своевольные всхлипы разных звучаний: то короткие, но громкие, то длинные, тихие и воющие, то задыхания и попытки судорожно вздохнуть, то вновь короткие и пронзительные, переходящие в рыдания. Но Витый как будто всего этого не видел, не слышал... Он стоял, словно статуя, молча прожигая сына взглядом, точно ожидая, когда он перестанет плакать, чтобы продолжить тренировку. — Ты закончил? Едва услышав это, котёнок на секунду замер, шокировано глядя прямо на отца, а затем разразился слезами вновь, воя и всхлипывая с новой силой, что будто уже и не просто плача, а прямо крича срывающимся, сильно дрожащим, прерывающимся и хрипящим голосом так громко, как только мог — лишь бы вынести эту боль внутри! Это "ты закончил?" всегда убивало Риннерда так сильно, что он едва мог стоять на лапах. Хотелось визжать, выпустить когти и размахивать ими во все стороны, орать и плакать, а потом вцепиться отцу в глотку и выпотрошить её всю так тщательно и с таким зверством, с каким никто больше не смог бы. Давящее чувство в груди превратилось в титаническую боль, ломающую и рвущую изнутри, разрывающую напополам, словно ничего не стоящую погасшую спичку. По всему телу растекся болезненный жар, а лапы тряслись так сильно, что Рин всё таки не выдержал и обессиленно свалился на землю, да так неаккуратно, что на миг всё опрокинулось и перестало как-либо восприниматься. И, будто этого мало, ещё и голова раскалывалась. В какой-то момент просто начали пропадать силы на рыдания. Вокруг всё кружилось, а из тела стремительно утекали последние остатки сил. Оставалось лишь лежать на асфальте с болью в голове и заплаканными глазами глядеть на отца, которому... Всё также плевать. Наверное, сын принимал желаемое за действительно, но ему в самом деле, что отцовский гнев поутих не от прошедшего времени, а от жалости и вины. Впрочем, если б Витый только был способен на эти эмоции, в чем сомневался лежащий, то они со Снежкой давно бы жили в шоколаде.