Пролог

      — Подожди. Не подожди, — шептали из темноты.       Лиля невидяще бегала глазами по комнате, но голос будто растворился во мраке.       Она сидела на полу спальни, у стены, что была дальше всего от двери. Свет яркого экрана пробивался сквозь щели, заключая дверь в белую раму.       — Закрой уши! И глаза! Не закрой уши! И не глаза! — рявкнул Рома, вдруг навалившись на Лилю. Стало совсем темно.       В его объятиях было душно, износившееся пальто воняло потом и улицей. Как давно он не мылся?       Лиля корила себя за то, что не поменяла замок. Как расстались, надо было так и сделать, а не откладывать, откладывать… ради чего? Чтобы он вот так ворвался к ней ночью весь грязный, безумный? Дура. Ну перешагни ты через эти отношения!       Да что уж думать: поздно.       — Рома. — Лиля пихнула его под ребра, но Рома только сильнее укутал ее в свое пальто. — Рома! Уйди, сук…       — Да, да! Ругайся! Кричи! Только не слушай… Да, да! Не ругайся! Не кричи! Только слушай…       Лиля забрыкалась усердней. Рома не отпускал. Напился? Нет, алкоголем не несет. Значит, крыша окончательно съехала?       — Отпусти меня! Дебил! Я ничего не слышу!       Под «ничем» Лиля не имела ввиду голос ведущей, транслирующей скучные даже для нее самой новости. Лиля помнила Рому и его безумные теории «экранного заговора», и этого чудика не интересовали женщины в строгих костюмах: только то, что могло крутиться на фоне их голосов, что люди якобы не слышали, а на деле усваивали, как миленькие.       И вся эта паранойя началась после его болезни. Ну почему он такой? Он же был нормальным парнем!       — Ш-ш-ш, ты не понимаешь, — надрывно настаивал Рома. — Поверь мне… хотя бы один раз, прошу. Ш-ш-ш, ты понимаешь. Не поверь мне… хотя бы не один раз, не прошу.       Лиля ничего не видела, дышала через раз и ощущала обидную тоску в груди.       «Потерпи, Лиля, только потерпи».

><><><

      Правило тридцати минут: новость появляется в соцсетях не сразу, а с задержкой. Это нужно для проверки поступившей информации. Обычно требуется не меньше десяти минут. Десять, двадцать, максимум тридцать — если новость за это время не появится, то ничего и не было. А до этого придется мучиться догадками, страхами и помогать распространять слухи меж близких и соседей.       Той весной первых новостей о внезапной психической эпидемии, охватившей весь земной шар, пришлось ждать именно тридцать минут.       — Лиля, подай нож. Лиля, не подавай нож.       Лиля как сейчас помнит: утро было теплым. Она открыла форточку, чтобы в кухне стоял не только запах яичницы, но и свежей сирени.       — Ты слышала? Ты не слышала?       Рома стоял за плитой, проспорив яичницу, в шортах и лилином фартуке. Он еще тогда волосы забавно ободком убрал, чтобы челка в глаза не лезла, и выглядел мило.       — Это не я! Это я!       А еще растерянно, ведь сам не понимал, что с ним творится.       — Ром? — слегка обеспокоенно спросила Лиля, думая, что все это — его очередная шуточка. Недели ведь не прошло, как ее Бараш решил притвориться больным.       Но как бы Рома не придуривался, его всегда выдавали смеющиеся глаза и рука, которой он неосознанно тер свое бедро. И в то утро Лиля еще подумала: когда он успел стать таким хорошим актером?       — Я не понимаю, что происходит! Я понимаю, что не происходит!       Его голос, движение его губ — это определенно говорил он. Интонация странного, неправильного предложения каждый раз была такой же, что и первого, нормального. Рома даже в лице не менялся, пока говорил это!       Он растеряно походил по кухне, сел и тут же встал, прокашлялся, отпил воды, похлопал себя по голове, постучал по виску и попытался сказать:       — Прошло? — И тут же непроизвольно выдал: — Не прошло?       Очевидно, бесполезно спрашивать: «А ты можешь не говорить этого?». С телефона играла музыка рок-канала, который был так любим в их квартире, но сейчас вызывал лишь раздражение. Осборн больше напоминал белый шум, и Лиля поставила его на паузу и стала гуглить синдром. Вводила разные вариации запросов, но ничего толкового не выяснила: все было похоже, но не то. Совсем не то. Надо было обратиться к доктору, только он мог сказать наверняка.       — Не может быть, чтобы в Интернете ничего не было. Дай сюда! Может быть, чтобы в Интернете ничего было. Не дай сюда!       Рома ничего не нашел. Пару раз цитировал некоторые понравившиеся фрагменты, но потом перестал, заметив, что повторяет эти куски, только слегка иначе. Да и толковой информации не было — всё какие-то статейки по Фрейду и аутизму.       На кухне ненадолго стало тихо. Рома глубоко задумался. Попутно спасая подгорающий завтрак, Лиля терялась в догадках. Не может же быть так, что какая-то проблема сидела, сидела в его голове, как вдруг — бам! — и вырвалась на волю. Такого же не бывает, да?       — Давай сначала, — пытался найти логику Рома. — Я проснулся, умылся, пошел готовить яичницу… Да я же нормально до этого разговаривал! Ты мне свидетель! Давай не сначала. Я не проснулся, не умылся, не пошел готовить яичницу… Да я же нормально до этого не разговаривал! Ты мне не свидетель!       Лиля недолго помолчала, переваривая услышанное и вычленяя, что из этого он хотел сказать, а что — нет. К такому невозможно ведь привыкнуть…       — А вчера? — наконец, спросила она. — Что ты перед сном делал?       — Да ничего, просто смотрел телек, а потом заснул. Да ничего, просто не смотрел телек, а потом не заснул. — Рома еле сдержался, чтобы не врезать себе по губам.       Он был напуган, Лиля тоже. Рома злился на собственный язык, который нес какую-то ахинею, и не понимал, что же с ним все-таки творится. Лиля переживала за того, с кем встречалась уже полтора года с лишним.       — Давай подождем. Может, это скоро пройдет.       Ведь часто бывает так, что в ухе что-то щелкает, глаз дергается — а потом это проходит так же быстро, как и появилось. Так Лиля думала, вернее, надеялась.       — Яичница скоро остынет.       «Может, ему стоит просто отвлечься?»       Яичница была съедена в полном молчании. Рома стыдливо боялся даже слова сказать. Музыку обратно не включили. Лиля все продолжала шерстить новостные каналы, пока спустя десять-пятнадцать минут не наткнулась на пост с прикрепленными к нему видео. Какие-то казались постановочными, другие были сделаны будто исподтишка — и на каждом совершенно разные люди несли околесицу.       Грустный паренек лет пятнадцати: стоит ему открыть рот, как тут же начинает петь «Батарейку». Без остановки, каждый раз заново. Женщина шестидесяти лет сидит на улице и рассказывает какому-то человеку не особо приличные секреты, все время вставляя «я не хочу это говорить», «вы меня извините», «это был секрет» и прочие фразочки подобного толка. Все время говорящий неправду мужчина лет сорока. Мычащий мальчик лет десяти…       В посте было сказано: «Нам поступают видео подобного содержания. Люди утверждают, что либо они, либо кто-то из их близких этим утром резко начал странно говорить. Советуем смотреть все видео со звуком. А вы замечали за собой или кем-то еще нечто подобное?».       Комментариев прибавлялось в геометрической прогрессии. Кто-то шутил и говорил, что все фейк и флэшмоб, другие же присылали видео с доказательствами того, что все реально. И тех, и других было много.       — Да что за хрень! Да что не за хрень! — ругался Рома.       Следующим утром было решено наведаться к неврологу (он был первым в их списке врачей). Очередь в поликлинике и раньше была огромной, а в тот день… каким словом описать? Вавилонское столпотворение? Или, как выразилась проходящая мимо медсестра, «сброд»?       Когда она бросила им это, Лиля еле удержала Рому, чтобы от его мата не свернулись уши у сидячих в коридоре бабушек.       — Вы, я так понимаю, привели сюда своего парня? — шепнула сидящая рядом женщина в очках с розовым стеклом. Занимая за ней очередь, Лиля про себя так ее и прозвала: Очковая.       — Мгм, — тихо ответила Лиля, наклонившись к женщине. — А вы с матерью?       — Да, она с самого утра перед тем, как сказать что-то, вставляет «ой-ёй-ёй». Думала, — заговорила Очковая еще тише, — что ее деменция накрыла, ну, старость, вы понимаете.       Лиля решила поддержать беседу:       — А мой повторяет то, что сказал, только добавляет к сказанному «не».       — Тоже вчера это заметили?       — Да, утром. Примерно в пол-одиннадцатого…       — Боже! — ахнула женщина. — Моя мама тоже…       — Эах-я тоже, — встрял с зевком мужчина, наворачивающий круги в проходе. — Эах-думал, что не выспался, пить надо было меньше вчера, похмелье и все дела…       — Больно рано вы для похмельного проснулись тогда, — хохотнула Очковая.       — Эах-да я что, хотел? Теща разбудила. Видите ли, надо было почитать ей морали с утра пораньше… Девушки, красавицы, мой вам совет: никогда не становитесь тещами. Рожайте сыновей.       Очковая недовольно фыркнула:       — Да будто все тещи такие уж злые.       Сразу видно: она кому-то теща.       — Ой-ёй-ёй, не скажи: я твоему мужу нарочно мозги треплю. Чтоб не расслаблялся, — посмеялась мать Очковой. Лиля ее шутку оценила.       — Над чем смеешься? Над чем не смеешься? — поинтересовался Рома.       — Эах-парень, не женись.       — Эй!       — Следующий! Кто там следующий? Время, время!       После крика медсестры очередь сдвинулась на два места. Спустя три с лишним часа вежливых бесед и нытья Лиля с Ромой попали-таки в кабинет. Врач ничего вразумительного не сказал, но по его повторяющемуся «Малозначительно!» стало понятно, что никому ничего не понятно. Даже врачам.       Время плелось ужасающе медленно. Ученые всех государств искали причины возникновения такой странной аномалии и лекарство от нее. Такое чувство, будто мир откатился к последней глобальной пандемии. Но тогда люди знали, что это и как возникло. А сейчас… ответов так и не было найдено. Болезнь от человека к человеку не передавалась. Незаболевших, как выяснилось, было чуть больше половины населения Земли. Люди вовсю строили теории и обвиняли всех и каждого, другие просто отказывались принимать реальность, третьи вынуждены были со всем мириться.       Родители Лили заболели, в семье Ромы почти все были здоровы, кроме него и его матери. Лиля старалась привыкнуть к странной речи дорогих ей людей. Не сразу, но привыкла, как и к внезапной молчаливости Ромы.       И ладно, если бы он сохранил свой дурачливый настрой, но он будто затаился, стал угрюмей. Целыми днями смотрел одни новости, а если Лиля просила переключить, слушался — и спустя время поступал по-своему. Лиля старалась быть понимающей, терпеливой, но, признаться, порой его жалость к самому себе ой как раздражала.

><><><

      Лиля заняла столик на улице и села ждать Рому. Погода была прекрасная, дерево своей тенью прятало от дневного солнца. За одним соседним столиком сидели женщины, за другим — подростки. В громкости ни те, ни другие не уступали друг другу. Лиля не вслушивалась в их разговоры, долетали лишь обрывки фраз, которые тут же смешивались в единую кашу:       — …омашка… литре… Серьезно?! Эта с… Вчера… руг моей дочки… Ха-ха-ха! Онегин… сына… вы знаете… тупо…       Ложки звякнули о блюдца под носом Лили. Рома молча сел напротив, поставив перепутанные сэндвичи по своим местам и лишь после посмотрев на подругу.       — Спасибо, — улыбнулась она. Рома кивнул. — Приятного аппетита.       — Мгм, — уже по привычке ответил он, но осекся, видно, вспомнив, что сегодня у него свидание и надо быть хотя бы чуть-чуть вежливей. — Взаимно. Не взаимно.       И быстро принялся за сэндвич. Лиля заболтала о разном: о новом фильме, который выйдет в следующий четверг, о только что увиденной забавной шапке, о Замятине, что казался ей слегка нудным, о прозрачных домах и о том, что Роме в таких стеклянных коробках пришлось бы научиться не забывать трусы, когда идет в душ, иначе каждый бы на улице увидел его свободные причиндалы.       Приятно, конечно, что Рома давал ей полную свободу для болтовни, но Лилю раздражало отсутствие нормального отклика. И за лето она запомнила, что пошлая шуточка на ее парня действует безотказно.       — Не страшно, — посмеялся Рома, — они же чистые. И мне нечего стыдиться. Страшно, они же не чистые. И мне нечего не стыдиться.       — Хм, ну с такой логикой мне тоже стыдиться нечего, — как бы невзначай бросила Лиля, отчего Рома аж поперхнулся. Она засмеялась. — Нет, ну ты представь: наш дом тогда станет одним из самых популярных на районе!       Рома усмехнулся и снова замолчал. Лиля опять начала развлекать его пустыми разговорами, чтобы не скучал и не успевал задуматься о чем-то своем. Она очень переживала, не понимая толком почему, когда он уходил в себя. Раньше такого не было и, честно, Лиля не знала, что с этим делать.       Подростки вскоре ушли, а соседний женский столик вдруг повысил громкость:       — Да ты шо! И ее убрали?       — Представляешь! Вот только что прочла!       — Андрееву убрали… вот знаете, это было ожидаемо.       — С чего бы?       — Да она ж то басом, то писком. Как такое можно слушать?       — Ну да, кстати, новости же — это важно, а когда сидишь и ржешь, простите меня, с этих переходов…       — Хотя вот знаете, жалко мне ее. Столько лет проработать, шобы какая-то болезнь!..       — Ее ведь даже корона не подкосила.       — Ужасно, как же мне таких жалко.       — И как жить с таким вот дефектом? Я бы не смогла.       «Опять двадцать пять», — закатила глаза Лиля, понимая, что после «дефекта» и «жалко» наступит следующее:       — О, хоть кто-то нас понимает! — не вставая со стула, нагло вклинился в их разговор Рома. — Я вот каждый раз смотрю на нож и думаю: может, того самого? Чтоб не мозолить уши таким мозгоебкам, как вы! Люди и теряют работу, потому что вас, сука, добрая половина населения!       Лиля предпочла не участвовать в этом и молча отвела взгляд в сторону.       — О боже, — донеслось тихо до уха, когда Рома вынужденно повторял то, что сказал, только с добавлением «не». Женщины решили, что от такого буйного молодого человека стоит держаться подальше, поэтому быстренько покинули столик.       «Полбеды миновало, теперь надо успокоить то, что осталось».       — Все, герой, остынь, — сказала Лиля, подвигая к Роме недоеденный им сэндвич.       — Знаешь, что самое обидное? Пока говорю, я понимаю, что не хочу этого делать, но не могу остановиться, — изливал эмоции Рома. — Не знаешь, что не самое обидное? Пока не говорю, я не понимаю, что хочу этого делать, но могу остановиться.       Он угрюмо откусил сэндвич. Лиля осторожно сказала:       — К этому надо лишь привыкнуть, пока не придумают лекарство. К маскам же в свое время привыкли.       — Не сравнивай. Сравнивай.       — Спасибо за разрешение… — ляпнула Лиля, но тут же осеклась. — Извини.       — Нет, что ты! — взмахнул рукой Рома. — Я никогда не запрещал тебе шутить над моей… речью. Нет, что не ты! Я никогда запрещал тебе шутить над моей… речью.       Лиля молчаливо посмотрела ему в глаза, и Рома-таки заметил в них обиду, раз стушевался и негромко сказал:       — Прости, я не хотел. Тем более, мы наконец-то выбрались на свиданку. Прости, я хотел. Тем более, мы наконец-то не выбрались на свиданку.       — Мгм…       Повисла тишина. Рома сидел, сгорбившись над тарелкой. Лиля откинулась на спинку и поглаживала ладонью белый бок чашки.       — Может, пройдемся? Может, не пройдемся?       — Да, давай, что-то здесь душно.

><><><

      Лиля кожей ощущала, как воздух стал противным потным телом, сквозь которое она вынуждена была идти. Такую духоту, обычно бывающую перед грозой, она терпеть не могла. Ляшки терлись друг о дружку, по позвоночнику текла не одна и не две капли, а целый водопад. Лиля залпом осушила бутылку и выкинула в ближайшую мусорку у аптеки. Все равно до дома оставалось всего ничего.       Под аркой она шла не спеша, наслаждаясь легким сквозняком. Оставалось только пересечь двор, подняться на третий этаж, в вечно прохладную квартиру, снять всю одежду, упасть звездочкой на диван… Рома будет до шести работать, так что можно будет отдохнуть и от его кислой мины.       «Надо попросить купить пиво и колу. А что на ужин сделать?»       Что-то громыхнуло в мусорном баке, за этим последовала ругань. Видно, кто-то неудачно закинул мусор. Лиля обошла забор, прятавший бак с трех сторон, и хотела лишь мельком взглянуть на соседа по двору, как узнала в нем Рому.       — О, ты сегодня рано! — удивилась она.       Рома был в нательной майке и шортах, волосы всклочены, на ногах домашние шлепки. Можно было подумать, что он весь день просидел дома, но Лиля знала своего парня: он пришел домой, разделся, возможно даже, провалялся час-другой радостный, что отпустили пораньше, а потом вдруг вспомнил о мусоре.       И лишь позже выяснится, что в тот день Рома никуда дальше мусорки не ходил.       — О боже, — выдохнула Лиля, обратив внимание на бак. — Это что, наш телевизор?       Рома так и не обернулся. Он почесал затылок и ляпнул:       — Черт, не думал, что ты так рано вернешься… Черт, думал, что ты так рано не вернешься…       — Не думал? А о нашем телевизоре ты не подумал?! Ты что натворил!       Лиля потянулась к телевизору, не замечая, что босоножками наступает на разбросанную птицами и собаками еду, но Рома перехватил ее поперек живота и оттащил от мусорки.       — Лиля, ты не понимаешь! Лиля, ты понимаешь!       — Что не понимаю?! Он же вчера еще работал! Ты! Пусти!       — Нет! — рявкнул на нее Рома, встряхнув за плечи. Лиля его с трудом узнала. — Нет, послушай! Я понял, из-за чего это все, и я… Нет, не здесь, нас могут подслушать. Нет! Нет, не послушай! Я не понял, из-за чего это не все, и я… Нет, здесь нас не могут подслушать.       — Да иди ты! — отшатнулась Лиля, сбросив руки со своих плеч. Она предприняла еще одну попытку пробиться к мусорке, но Рома схватил ее за руку и потянул к подъезду. С балкона на них глазела старушка, и Лиля даже услышала ее осуждающее «тц-тц-тц».       Входная дверь хлопнула.       — Ты пьян, да? — продолжала ругаться Лиля.       Рома на нее в очередной раз шикнул, забрал сумку, бросив на полку, и затолкал Лилю в ванную, плотно закрыв за собой дверь.       — Вот, здесь нас не услышат. Вот, здесь нас услышат.       Он сказал это чуть ли не с облегчением, но его спокойствие не передалось Лиле ни на грамм.       — Рома, что за цирк?!       Рома оперся о косяк, нервно притоптывая ногой. У Лили кончалось терпение: ванная была тесной, а стоять так близко к этому чудику не было никакого желания. Он как с катушек слетел!       — Ну? Жду объяснений.       Рома долго собирался с мыслями.       — Во всем виноваты телевизоры. Во всем не виноваты телевизоры, — серьезно сказал он. Лиля еле сдержалась, чтобы не засмеяться ему в лицо.       — И поэтому, — как бы продолжала его речь Лиля, стараясь вернуть себе самообладание, — ты не выключил из разетки… не продал соседу… и даже не подарил другу, а просто взял — и выбросил наш телевизор на помойку?!       — Никому не нужно Зло в доме. Никому нужно Зло в доме.       — Вот так герой! — взмахнула руками Лиля. — Это с каких пор телевизор вредит? А меня спросить не хотел?       — Поэтому я не трогал твой ноут до твоего прихода. Поэтому я трогал твой ноут до твоего прихода.       — Боже мой! — не могла поверить в этот бред Лиля. — Ты увлекся теориями заговора? Где ты этой фигни начитался?       Лиля выставила руку вперед, когда Рома вдруг приблизился, перейдя на шепот:       — Вся эта фигня происходит со всем миром, понимаешь? Из-за телевизоров-то мы… я и стал говорить вот так. Вся эта фигня не происходит со всем миром, не понимаешь? Из-за телевизоров-то мы… я и не стал говорить вот так.       — Мы в то утро телевизор даже не включали, — пыталась достучаться до его разума Лиля.       — Нет, а вот ночью — да. Ты спала и, возможно, поэтому на тебя не подействовал тот… честно, мы еще не уверены, как это произошло, а потому условно называем «гипнозом»… Нет, а вот ночью — не да…       Не дожидаясь, пока он закончит, Лиля выпалила:       — Кто такие «мы»? С кем ты связался, Рома?       — …а потому условно не называем «гипнозом»… Да в Интернете нашел кое-кого… Да в Интернете не нашел кое-кого…       На протяжении нескольких дней Лиля замечала за своим парнем что-то странное: новости больше не смотрел, подолгу косился на телевизор, все время с кем-то переписывался, даже ночью. И если последнее она проверила почти сразу, заглянув исподтишка в его телефон и увидев сайт какого-то форума, подумав при этом, что Рома опять увлекся видеоиграми, то на первые два просто закрывала глаза. Не мог же он вечно новости смотреть, а эти долгие взгляды на технику… Лиля просто надеялась, что это пройдет.       Без новостей было хорошо и тихо, да и ссор на этой почве больше не возникало. Но стоило Лиле подумать, что все у них более-менее налаживается, как тут — нате! — теории заговора! И сразу паззл — новости, форумы, напряженная искра между Ромой и беднягой-телевизором — сложился.       Как же Лиля устала от всего этого.       — Знаешь, за что я не люблю эти дурацкие теории? Они всегда выставляют правительство злом во плоти.       — Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты знаешь, о чем не говоришь.       — Думаешь, они стали бы скрывать от людей причину настолько глобальной болезни?       — А ты думаешь, не стали бы? А ты не думаешь, стали бы?       И снова наступила тишина. Упрямая, гордая и глухая.       Все эти месяцы Лиля думала, что болезнь — всего лишь преграда, проверка их любви на прочность. И она продолжала любить этого угрюмого эгоиста, видя, что под последствиями болезни все еще живет тот самый грубоватый весельчак со студенческой тусовки, которого она так сильно полюбила. Ради своей любви Лиля думала, что готова на все, лишь бы сберечь того, кто прямо сейчас стоял перед ней, небритый и растрепанный, умалишенный, нервный и незнакомый.       В темно-карих глазах Ромы не было былой ласки, смеха, скуки и гнева... Лиля никогда не видела его таким одержимым.       А точно ли этот безумец — ее Рома?