Глава 2. Компромисс. Не компромисс

      Они не брали трубку — оператор говорил, что связи нет, — и Рома написал по сообщению каждому. Ему не ответили, но Рома выдохнул чуть ли не облегчено: если связи нет и не отвечает даже мама, которая имела к трансляции «иммунитет» и хотя бы ради вызова скорой должна была включить телефон, значит, семья его послушалась и поехала в деревню. Всю жизнь Рома на пару с младшей сестрой ненавидел это место, потому что невозможно было заняться любимыми делами: ни по Интернету пообщаться, ни по соцсетям полазить, ни в сетевые игры поиграть. Сети нет — и все, жизнь кончилась, думали они.       Кто ж знал, что домик в деревне окажется самым настоящим ковчегом для отца и Катьки.       — Хочешь… выйти подышать? Не хочешь… не выйти подышать?       Не понимая его спокойствия (близкие ему так и не ответили же!), Лиля вздохнула:       — Да, давай.       Она накинула на плечи теплый красный кардиган в цветастых заплатах (подумала, что для недолгой прогулки этого хватит), сунула телефон в карман и, натянув кеды, вышла следом за Ромой. Он придержал ей дверь и закрыл на ключ.       — Так где он был?       — А-а, кинул на тумбу, когда зашел, — слабо улыбнулся Рома. — По привычке. А-а, не кинул на тумбу, когда не зашел. Не по привычке.       — Ясно.       За дверьми некоторых квартир была слышна возня, и, вопреки ожиданиям, свободно вздохнуть на улице не получилось. Машины потеснили людей к деревьям и к стенам, и водители нетерпеливо пытались покинуть двор. У одного автомобиля окна не были тонированы, из-за чего Лиля увидела лежащую на заднем сиденье женщину с перебинтованными запястьями.       Рома подтолкнул вперед, и Лиля проскочила перед машиной к деревьям, где соседи во всю охали и вздыхали, обсуждая события этого вечера. Рома уверенно пошел к компании женщин, одетых «по погоде». И пусть начало ноября выдалось достаточно теплым, напоследок согрев воронежцев перед зимой, но в отличие от солнечных дней ночи все так же были холодны. И Лиля потихоньку начинала жалеть, что не надела куртку.       — Что-нибудь еще произошло? Что-нибудь еще не произошло? — обратился Рома к одной из женщин. На вид ей было за сорок, ростом ниже Лили, на плечах пальто с безвкусным меховым воротом. И откуда бы Роме ее знать? Он же никогда соседями не интересовался.       — Опа-па, вернулся! — ответила женщина. — Да что тут-ут только не-не творится-ца!       — У фшех вдруг поштрадали родштвенники, — вздохнула вторая, в розовом халате и теплой шали.       — Люди бросаются из окон… я видела… — прикрыла нос платком третья. Рома обратил на нее внимание:       — У вас бессимптомная речь? У вас не бессимптомная речь?       — Что? — не поняла она.       — Спрашивает, не заболели ли вы двадцать восьмого апреля, как и он сам, — встряла в разговор Лиля.       Рома кивнул.       — Ох, нет, слава богу… — ответила женщина.       — Этим вечером вы смотрели телевизор или держали при себе телефон? Радио там… может быть, компьютер работал?..       Женщина открыла рот, но Рома выставил вперед палец, призывая подождать:       — Этим вечером вы не смотрели телевизор или не держали при себе телефон? Радио там… может быть, компьютер не работал?       Женщина умоляюще посмотрела на Лилю.       — Отвечайте только на первую часть, — ответила она, заметив, что Рома начал нервно похлопывать себя по ноге: не нравится, что женщина нашла себе «переводчика» с дефектной речи на нормальную. И Лиля могла его понять, это не очень приятно.       — …Нет, — растеряно ответила женщина, — я всегда ложусь в девять, а телефоны не ношу, потому что они все, — она огляделась, — нас подслушивают. А мне это не надо, знаете ли!       — А вы? — обратился Рома к остальным. — Смотрели телевизор? А не вы? Не смотрели телевизор?       — Шмотрела.       — Смотрела-ла… а к чему-му вопрос?       — Вот, она же нормально говорит, — указала Шалевая на Лилю. — Хотя молодежь вша телевизор шмотрит!       — Она не смотрела. Она смотрела.       — Да, — ответила Лиля. — Не до того было. — И косо глянула на Рому.       — Ой-ой, без подробностей-ей! — взмахнула руками Меховая.       — А к чему вопрос? — спросила третья, и все женщины слегка нагнулись к Роме, готовясь услышать как минимум интересную почву для будущей болтовни.       Но, в отличие от них, он был совершенно серьезен:       — Вы не замечали, что в порядке люди, которые заболели в апрельской эпидемии и кто находился далеко от вещательной техники сегодня вечером? Вы не замечали, что не в порядке люди, которые не заболели в апрельской эпидемии и кто не находился далеко от вещательной техники сегодня вечером?       «Вещательная техника? А нормальней термина не мог придумать?» — недоуменно покосилась на него Лиля.       Женщины хором ахнули, но Меховая подозрительно спросила:       — А с чего-го такие выводы?       — Если подумать, та женщина в окне говорила нормально, — прикрыла рот платком такая же «нормально» говорящая женщина.       — А штарушка из второго подъезда, которую шын увез, вшо жаловалась на старшего внука, фшто он стал раздражающе заикаться… Я шидела рядом, шлышала…       — Ой-ёй-ёй-ой, что ж творится-то…       Лиля внимательно посмотрела на Рому. Так вот, чем он занимался — узнавал о последствиях атаки? И скольких он уже успел опросить?       Оглядевшись по сторонам, Лиля пошла к одной из машин.       — Извините, — постучала она в окно водителя. Он был весь на нервах, а потому не сразу опустил стекло.       — Что? — Голос его прозвучал крайне меланхолично и спокойно, что сильно не соответствовало взвинченному виду его обладателя.       — Вы тоже заболели двадцать восьмого апреля?       — Как видишь, — хмуро и все так же спокойно ответил мужчина и просигналил наглецу, что пытался пролезть перед ним.       Кто-то пнул его сиденье, и в темноте салона Лиля заметила какую-то возню. От нетерпения мужчина дрыгал коленом.       — Сын чуть не откусил себе язык, — сказал он. Видно было, что он хотел кому-нибудь выговориться и готов был вложить в слова куда больше чувств и эмоций, чем получалось из-за болезни. — Мы так радовались, что болезнь его не затронула, а тут… Жена его удерживает, но он плачет, дерется… а до этого говорил, что не заслуживает жизни… Да куда лезешь.       — Он смотрел телевизор? Играл в телефон?       — Да «Спокойной ночи, малыши» смотрел. Что там можно увидеть? Еще моя старшая «Карусель» смотрела и выросла нормальной. Что с ним…       Мужчина вдруг ударил по педали, когда перед ним попытались проскочить. Произошло столкновение, а за ним последовала ругань двух водил. Жена на заднем сиденье пыталась их перекричать, пропевая слова на манер какой-то до боли знакомой песни:       — Да-а-а не сто-о-ой! Пое-ехали да-альше!       Лиля отошла от их машины поближе к дереву. Значит, мать и отец больны, сын — здоров. И сын заимел суицидальные наклонности после просмотра детской передачи…       — Я тебя потерял. Я тебя не потерял, — услышала Лиля рядом и ответила:       — Ну так нашел же.       — Знакомые? Не знакомые?       — Нет. У них сын пытался покончить с собой.       Рома почесал щетинистый подбородок:       — Видишь, суицидальная теория верна… Видишь, суицидальная теория не верна…       Лиля промолчала, мерзляво обняв плечи. Рома говорил ей про мужчину, который пытался откусить себе язык, и про женщину, что чуть не спрыгнула с окна. Да Лиля сама видела подростка на мятой крыше автомобиля, видела, как двое повесились на кухне… а соседка сверху не врала, и ее муж и правда… Все это время она видела правду, но слепо продолжала ее отрицать.       Лиля испугано потерла губы и подбородок. Рома ее спас. Спас от того, о чем твердил еще с сентября. Неужели это и правда хакеры? Это они устроили глобальную эпидемию? Почему вдруг решили вернуться? В этом нет смысла…       — Лиля? Не Лиля?       — Прости… — с трудом пробубнила Лиля. Рома ответил не сразу, растеряно помолчав.       — Да ладно. Да не ладно. — И добавил: — Пойдем внутрь? Не пойдем внутрь?       Лиля понуро повернулась и пошла к своему подъезду, Рома поплелся следом, смотрел ей в спину и думал о том, что ее по-гордому тихие извинения и переменившийся за минуту взгляд означали одно: она наконец-то поверила в его правду.       Он часто представлял, что вот Лиля поймет его правоту, слезно извинится и сменит гнев на милость. В других фантазиях он представлял себя ее героем, спасителем, которого с поцелуями (такими же слезными, как и извинения) будут благодарить за спасение. Но долгожданные извинения не вызвали в Роме такого радостного фейерверка. Лиля не плакала и не вела себя как типичная героиня мужских грез. Не было ни «спасибо», ни объятий, ни поцелуев. Лишь тихое и невнятное «прости». Рома понял вдруг, что все его фантазии были до глупого наивными и по-детски обиженными.       Когда Лиля затихла там, под деревом, по привычке накрыв ладонью губы, — видя эту перемену, Рома и думать забыл о злорадном «А я говорил тебе!». Конечно, некий груз словно упал с его плеч, но этот груз оказался настолько незначительным, настолько мелочным, что Рома даже не сразу и заметил его исчезновение. Ведь больше, чем извинения, больше, чем примирение, его волновало другое: состояние Лили.       А примирение и колкие фразочки, знаете ли, могут и подождать.       Лишь после третьего своего возвращения в родную квартиру Рома снял с себя пальто. В нос ударил уже привычный запах, и где-то на подкорке мыслей проскочило писклявое «Дурак, от тебя несет!». Но тихий писк был подавлен возникшей в голове задачей «Сделай чай» — и Рома пошел на кухню.       Бросив на него неловкий и оттого короткий взгляд, Лиля упала на диван, достала из кармана телефон и начала шерстить новости и чаты. На отправленные до этого сообщения так и не ответили.       Рома включил чайник. Он не забывал о семье и терпеливо ждал хотя бы одного ответа. Червь Что-если тихо грыз его, вертелся в желудке, но нельзя было его выпускать на волю, а то Рома, как и кричала в гневе Лиля, реально свихнется. Никаких Что-если. Важно лишь Сейчас.       Рома с облегчением заметил, что «планировка мелочей», как он это называл, не изменилась: пакетики чая все так же стояли в верхнем шкафчике, на нижней полке. Сахар рядом, а возле него — баночка меда, которую Лиля пускала в ход каждый раз, когда кто-то из них двоих заболевал. Под бурление чайника Рома нарочито весело кинул:       — Лиль, а где же твой любимый кактусовый чай? Лиль, а где же не твой любимый кактусовый чай?       — Там же, где и наш телевизор, — съязвила Лиля, которая кактусовый чай на дух не переносила.       — Эх, а ведь я так старался угодить твоим вкусам…       Кактусовый чай в их доме появился случайно: Рому отправили в магазин, и он, не посмотрев на рисунок, схватил первую попавшуюся пачку. Выкинуть чай так и не решались, но и не пили, а потому полная (без двух пакетиков) коробка пылилась на полке с самой зимы.       — …Ведь колючка должна любить такие же колючки. Эх, а ведь я так не старался угодить твоим вкусам… Ведь колючка не должна любить такие же колючки.       Лиля перевернулась на бок, чтобы видеть Рому, и положила телефон перед собой.       — Откуда ты узнал… — серьезно начала она, когда Рома начал разливать кипяток по кружкам, но он вдруг ее громко перебил:       — Что там стоит чай? Да меня ж всего месяц не было! Что там не стоит чай? Да меня ж всего месяц было!       — Нет, я… — и она тут же замолчала. Одним жестом руки Рома призвал ее закрыть рот. Ради их же блага.       «Они могут подслушивать», — одними губами произнес он.       Лиля поджала губы, а Рома, как ни в чем не бывало, поднес ей кружку. Светлый чай был отдан Лиле, а другой бокал, с пакетиком, оставлен у Ромы.       — Надеюсь, ты помнишь, что мне одну ложку надо?       — Одну с горкой, я помню, — ответил на ее замечание Рома, расхаживая по комнате просто так. — Не одну с горкой, я не помню.       — В новостях уже вовсю трубят о массовом суициде.       — Еще бы не трубили. — Рома остановился. — Завтра я хочу поехать к родителям. Мама, может, и в порядке, но отец и сестра могут пострадать от повторной волны. Если вдруг что, конечно, случится, и… я хочу, чтобы ты поехала со мной. Так мне проще будет тебя уберечь. Еще бы трубили…       Не слушая повтор сказанного, Лиля задумалась, когда это у Ромы успела машина появиться, откуда он знает, что будет вторая волна и что она снова будет нацелена на незаболевших… и почему Рома продолжает оберегать Лилю даже после ее неверия в него, скандалов, расставания, выселения и высказанных обидных слов…       Но ее отвлек звонок телефона. Это был папа, и он заметил творившуюся вокруг реальность.       Разговор вышел взволнованным и долгим. Когда папа начинал рассказывать о произошедшем, мама его перебивала, всё просила Лилю приехать поскорее, в то время как папа, наоборот, призывал «затаиться в ванной».       Сняв с себя любимую красную клетчатую рубашку, в которой, кстати, и съехал, Рома развалился рядом на диване, всем своим видом давая понять: до утра он никуда отсюда не денется. Слушая и отвечая папе, Лиля жестами дала Роме указания на то, чтобы он сам себе расстелил постель на диване. Сама же Лиля встала и отошла к окну.       Их квартира находилась на десятом этаже и окнами выходила на кладбище и лес, из-за чего родители не сразу поняли, что произошла какая-то атака, пока в окне не промелькнула тень, а потом — взрыв на одном из нижних этажей. К счастью, папа с матерью успели выбежать и даже прихватить с собой документы.       Они говорят, это была утечка газа, и на момент звонка пожарные уже занимались тушением пожара. О количестве жертв не было ничего известно, но знали, вернее, видели, как количество мертвых пополнялось — люди выпрыгивали из окон.       Лиля со вздохом повесила трубку.       — Мама просит приехать к ним.       — Слышал, — кивнул Рома. — Не слышал.       — Так что поедешь од…       — Перезвони и скажи, что я буду с тобой и переживать им не о чем. Не перезвони и не скажи, что я не буду с тобой и не переживать им не о чем.       — Но ты же хотел поехать к родителям. Зачем тебе делать крюк, да еще такой большой?       — Почему ты не сказала им, что я помог тебе? Я же нравился твоим родакам. Почему ты сказала им, что я не помог тебе? Я же не нравился твоим родакам.       — Знаешь, мой папа хочет в рожу плюнуть тому чокнутому бывшему, который как с катушек слетел и стал для его дочурки одной огромной головной болью.       Рома нехотя прикусил язык.       — Скажи им, что я помог тебе, что со мной ты будешь в безопасности, а в деревне, куда мы поедем, связь…       — «Мы»? — перебила его Лиля, и Рома начал заново воспроизводить оборванную фразу.       — Лиля, — наконец сказал он, оперевшись локтями о колени и поставив кружку на пол рядом, — сейчас не время для выяснения отношений. Лиля, сейчас время для выяснения отношений. И! — резко вставил он. — Только попробуй зацепиться за последнюю фразу! И! Только не попробуй зацепиться за последнюю фразу!       Лиля закатила глаза. Он угадал: она и правда хотела так сделать, но теперь, будучи пойманной с поличным, передумала.       — Это мои родители, Рома. Я должна быть с ними.       — В этом нет резона. В этом не нет резона.       — Рома, ты меня бесишь…       — Вот поедешь ты к ним — и что дальше? Останешься на их квартире, где куча вещательных приборов. Да даже если вы от всего избавитесь, то все равно у вас будут соседи и целый город по соседству. Ты будешь там в большой опасности! Понимаешь? Со всем уважением к твоим родителям, но они сироты. И, если память мне не изменяет, родственников с домиком в каком-нибудь Простоквашино в наличии не наблюдается.       Он завел повтор всего сказанного, а Лиля несогласно зачесала волосы назад и отвернулась, недовольно постукивая телефоном по губам.       — Лиля, слушай, ты — единственная, кто у них есть. Нет ничего плохого в том, что ты на время спрячешься в безопасном месте. Они поймут тебя.

><><><

      Мысли крутились вихрем, не давая уснуть. Лиля прислушивалась к каждому своему страху — и тут же прогоняла его, чтобы — не дай бог! — не поддаться всеобщему «стремлению». Она прислушивалась и замирала на не расправленной кровати от каждого внезапного звука снаружи, пыталась понять, спит ли ее новоявленный сосед за стенкой. Хотя что тут думать — не спит. Только глухой идиот не спит в такую ночь.       На часах было тринадцать минут первого. Лиля практически не выпускала из рук телефон. Стоило ей отложить его на тумбу, на секунду прикрыть глаза — и мысли сами собой возвращались к произошедшему.       Все чаты и группы полнились сообщениями и постами. В беседах, где Лиля была активной участницей, она отметилась, что жива и не подверглась атаке, и узнала, как обстоит ситуация с ее близкими и знакомыми, кто в порядке, а кто… не был в сети с того самого момента, как отключились приборы.       В сетях появились видео с пострадавшими: то показывали переполненные больницы, то по одному телу в разных частях города и разных состояниях. Картинку замыливали, но понятно было, что происходило в те минуты с людьми и почему упавший с девятого этажа взрослый человек замирал безжизненным мешком костей на асфальте. В комментариях строились теории, что виной настолько массовому самоубийству стали выключившиеся вдруг телевизоры, телефоны, компьютеры и прочая техника такого толка. Додумались даже до гипноза, восстания машин и хакерской атаки. Находили связь с апрельской эпидемией… и, читая все это, смотря каждое видео, Лиля все больше понимала, что не хочет этого видеть. Слишком тяжело было смотреть на смерть людей.       Особенно пугала мысль, что Лиля и сама могла стать одной из жертв гипноза, могла так же вспороть себе вены, выйти в окно, откусить язык, удавиться… Ее ведь сейчас уже не было бы. Будь Рома далеко, не знай он об атаке… да если бы он просто, выйдя за порог, решил пойти своей дорогой, позабыв об обозленной на него бывшей, — и эта самая бывшая была бы уже мертва, никто не сумел бы ей помочь.       Лиля прислушалась: не считая редкого шуршания одеялом, Рома был необычайно тих. Во сне он всегда начинал громко сопеть, почти храпел, так что сейчас он совершенно точно не спал.       Для них обоих (и для целого мира) эта ночь будет очень длинной.

><><><

      Ближе к рассвету, когда обстановка за окном немного стихла, словно мир выдохся бояться, страдать и с необычайным затаенным смирением вдруг решил принять новый день — именно тогда Рома решил, что притворяться больше не за чем, без зазрения совести скрипнул диваном и начал расхаживать по квартире, как хозяин-барин. К тому моменту Лиля, уставшая настолько, что в процессе листания новостной ленты и сама не заметила, как глаза закрылись, проснулась от грохота и бессильно разозлилась.       Отвлекшись от окна, Рома молча проследил за тем, как взлохмаченная Лиля вышла из спальни, хлопнула дверью в ванну, спустя минут пять вышла и открыла дверцы шифоньера. Все так же угрюмо она достала сумку и начала складывать в нее вещи.       — Ты куда? Ты не куда?       Лиля промолчала. Рома задней мыслью понимал, что настроение у нее с утра пораньше ни к черту, а потому лучше проявить хоть капельку сообразительности и додумать все самому… но эта мысль ушла так же быстро, как и появилась.       — Эй, так куда собираешься? Эй, так куда не собираешься?       Лиля остановилась, выпрямившись, невероятно тяжело вздохнула и устало посмотрела на Рому. Молча.       — Красноречиво… — протянул Рома. — Не красноречиво…       — Я еду с тобой, — тихо сказала Лиля, словно бы согласилась на гильотину вместо сожжения. — У меня нет других вариантов.       Рома не мог поверить своим ушам:       — А как же твои родители? А не как же твои родители?       — Буду с ними на связи. — Лиля свернула свитер и грубо сунула в сумку.       Рома недолго наблюдал за ее действиями и, когда микроволновка запищала, вернулся в кухню и бросил:       — Юбку не бери, эта бесполезность лишь место займет. Юбку бери, эта бесполезность лишь место не займет.       Лиля замерла с вешалкой в руках. Вообще-то, юбку она не хотела брать — под ней просто висели теплые брюки — но тон Ромы заставил ее передумать. Коротко обернувшись, она быстро сняла домашние штаны и строптиво натянула синюю шерстяную юбку, под нее — коричневые лосины. Это все не особо сочеталось, но ей было все равно: лишь бы этому умнику насолить.       Настроение немного улучшилось, когда она села за стол, а лицо Ромы скривилось в неудовольствии.       «Зараза».       — Бальные платья хоть не бери. Бальные платья хоть бери.       — Думаешь, я совсем дура? — Лиля отрезала себе несколько кусков колбасы. Есть не хотелось, но это пока. Надо запастись на дорогу. — Договоришься сейчас.       — Лицо попроще сделай…       Лиля нарочно скривилась.       — …Лицо попроще не сделай. Да что опять не так? Да что опять так?       — Ничего.       — Звездишь. Не звездишь.       — Сам ответил.       Рома слишком уж громко стукнул стаканом по столу. Лиля демонстративно встала и достала из шкафчика форму для своих бутербродов. Игнорируя Рому, она попутно размышляла о том, что делать с оставшейся едой в холодильнике, а еще считала до десяти.       «Три. Четыре. Пять. Боже, дай мне сил пережить соседство с этим… шесть, семь, восемь…»