Глава 11.

Когда за Сергеем Муравьевым-Апостолом и Михаилом Бестужевым-Рюминым закрылись тяжелые двери, в доме воцарилась та особенная, звенящая тишина, которая бывает только после ухода людей, полных кипучей энергии. Звук их экипажа быстро растаял в густом южном воздухе Тульчина. Анна Петровна осталась в гостиной, глядя на догорающие свечи. Из коридора доносился едва уловимый шепот слуг — это Пелагея,которая раздавала последние на сегодня указания. Она не любила Тульчин за его провинциальную пыль и «военный дух», но ради Анны Петровны терпела всё. В комнату тихо, почти бесшумно, вошла Таня. Ей было около двадцати, и в её лице не было той профессиональной застылости, что у старых слуг. Между ней и Анной за эти годы сложились отношения, далекие от строгих правил «госпожа — служанка». Таня была для Анны той единственной душой, перед которой можно было не держать спину прямо. — Уехали, Анна Петровна, — тихо произнесла Таня, подходя к хозяйке и начиная мягко снимать с её плеч тяжелую шаль. — Опять у них всё разговоры да тайны. Ох, неспокойно у них на лицах было сегодня. — В Тульчине никогда не бывает спокойно, Таня, — Анна устало прикрыла глаза, позволяя девушке расстегнуть мелкие пуговицы на платье. — Здесь даже воздух пахнет порохом и ожиданием. Таня понимающе кивнула. Она знала, что за этим «ожиданием» скрывается не только политика, но и глубокая, застарелая тоска её хозяйки. Она принесла теплую воду с лавандой и начала расчесывать длинные волосы Анны. — Вы опять о Петербурге думаете? — спросила Таня, поймав в зеркале взгляд Анны. — Там, в Петербурге, всё осталось на своих местах.—Анна вздохнула.—А здесь... здесь я будто другой человек. Чтобы отвлечь Анну от грустных мыслей, Таня улыбнулась: — Зато ваши здешние красавцы завтра с утра вас заждаться. Я заходила вечером к конюхам — ваш «грузин» совсем разбаловался, морковь из рук выхватывает. Анна невольно улыбнулась. Жеребенок, присланный из Грузии старыми соратниками отца, был её маленькой живой радостью. Она назвала его Арагви — в честь реки, о которой так часто вспоминал Багратион. Арагви был золотисто-гнедой масти, с тонким «сухим» профилем и неистощимым запасом дерзости. Он напоминал ей маленького горца — гордого, своенравного и бесконечно преданного. А еще в конюшне Тульчина стояла её гордость — вороная кобыла, которую Анна купила сама на ярмарке, едва увидев её печальный, но мудрый взгляд. Она назвала её Тень. Тень была удивительной лошадью: абсолютно черная, без единого светлого пятнышка, она двигалась так плавно и бесшумно, что казалось, будто она не касается земли. Она была под стать нынешнему настроению Анны — сдержанная, сильная и способная на стремительный рывок в любой момент. — Арагви сегодня пытался укусить конюха за камзол, — продолжала щебетать Таня, ловко заплетая Анне косу на ночь. — А Тень только смотрела на него так, будто она — старая княгиня, а он — неразумный внук. Совсем как мы с вами, Анна Петровна. Анна тихо рассмеялась. В такие минуты, когда Таня была рядом, горечь отступала. Когда Таня ушла, Анна еще долго лежала в темноте, слушая, как за окном стрекочут цикады. Она думала о том, что скоро ей снова придется встретиться с теми, кого она так долго избегала, и только Арагви и Тень станут её единственными союзниками в этой новой битве, которая назревала в тишине Тульчина.                             ****** Тягучая ночная тишина Тульчина казалась Анне враждебной. Она ворочалась на мягких простынях, но сон не шел. Стоило ей закрыть глаза, как перед мысленным взором вставал образ Павла Пестеля — не того грозного полковника, о котором с придыханием и опаской шептались в офицерских кругах, а того Павла, которого она знала пять лет назад. Пять лет. Целая вечность, за которую можно было трижды перекроить карту Европы, но, как оказалось, нельзя было вытравить из сердца один-единственный вечер. Она помнила, как дрожал её голос, когда она первой произнесла это роковое «люблю». —Знаете, что самое горькое, Павел Иванович? — её голос стал тихим и удивительно нежным, что было страшнее любого крика. — Я ведь действительно успела полюбить вас. Полюбить того человека, за которого вы себя выдавали — благородного, искреннего, готового на жертвы. Но раз уж вам нужны только связи и архивы моего отца… думаю, мои чувства больше не имеют значения. Для «общего блага» они совершенно бесполезны.   Она открыла дверь и вышла в темный коридор, не оборачиваясь, оставив полковника Пестеля стоять в тишине кабинета наедине с его планами, расчетами и холодным письмом на столе.  Дверь за ней захлопнулась с глухим стуком, который отозвался в сердце Павла физической болью. Несколько секунд он стоял неподвижно, глядя на закрытую дубовую панель. В кабинете всё еще витал аромат её духов — тонкий запах жасмина и холода, — который теперь казался ему запахом непоправимой утраты.   — Анна! — он наконец сорвался с места, отбросив стул.  Он выскочил в коридор, когда её силуэт уже скрывался в тени лестничного пролета. Его шаги гремели по паркету, нарушая ночную тишину штаба.  — Анна, постойте! — он нагнал её у самого выхода на крыльцо. — Вы не можете уйти вот так, не выслушав до конца. Да, это письмо… оно чудовищно в своей прямоте. Но мир, в котором мы живем, не оставляет места для сантиментов в переписке с заговорщиками!   Анна остановилась, но не обернулась. Её плечи, укрытые тяжелой меховой накидкой, дрожали. Холодный ночной воздух ворвался в распахнутую дверь, смешиваясь с жаром её гнева.   — Вы говорите о мире, Павел Иванович, а я говорю о душе, — её голос был едва слышен из-за поднявшегося ветра. — Вы строите республику на обмане одной влюбленной женщины. Каким же будет ваше правосудие, если его фундамент — предательство?   Пестель подошел ближе, пытаясь заглянуть ей в лицо, но она упорно смотрела на темную аллею, где её ждал экипаж.    — Мои чувства к вам — это не часть плана! — воскликнул он, и в его голосе впервые прорезалась не привычная командная сталь, а отчаяние. — Я не выбирал, в кого влюбляться. То, что ваши связи полезны для дела, — лишь роковое совпадение, которое я… я пытался использовать во благо! Разве величие цели не оправдывает малую ложь во спасение этой цели?   Анна медленно повернула голову. На её бледных щеках застыли дорожки от слез, но взгляд был сухим и ясным.   — «Ложь во спасение» — это оправдание для слабых, Павел. А вы всегда казались мне самым сильным из людей.   Она сделала шаг на ступени, в самую гущу летящего снега.   — Вы просили меня быть вашей опорой. Я бы стала ею. Я бы отдала вам и архивы, и свою жизнь, и свое имя — если бы вы просто попросили. Если бы вы доверились мне, а не играли со мной, как с полковой картой. Но вы предпочли роль кукловода.   — Анна, я люблю вас! — бросил он ей в спину, почти задыхаясь от осознания, что она уходит навсегда.   Она остановилась на последней ступеньке и на мгновение закрыла глаза, словно пробуя эти слова на вкус. Потом горько усмехнулась.   — Возможно. Но себя и свою идею вы любите гораздо больше. Прощайте, господин полковник. Можете оставить это письмо себе — как напоминание о том, какую цену вы заплатили за свой «доступ к архивам».  «Правильно ли я поступила?»— этот вопрос бился в её голове, как запертая птица. Михаил сказал, что Павел будет здесь через несколько дней. Тульчин тесен. Встреча неизбежна. Сможет ли она смотреть на него холодно? Осталось ли в его взгляде хоть что-то от того прежнего огня, или там теперь только сухой расчет его «Русской Правды»? Наконец, забытье сморило её, но оно не принесло покоя.                               ******** Этот сон был иным — не туманным и зыбким, а пугающе ярким, полным красок и звуков, от которых звенело в ушах. Анна видит себя в Петербурге, в огромном зеркальном зале. Но это не бал — зал пуст, а вместо паркета под ногами мелкий, колючий снег. Она одета в то самое платье, которое было на ней пять лет назад, когда они расставались.  В дальнем конце зала за массивным дубовым столом сидит Пестель. Он не смотрит на неё. Он лихорадочно пишет, перо скрипит по бумаге так громко, что звук напоминает скрежет ножей. Перед ним лежат горы чертежей и карт, но когда Анна подходит ближе, она видит, что он пишет не законы, а её имя. Тысячи раз: «Анна... Анна... Анна...», и каждое слово перечеркнуто жирной черной чертой. — Зачем ты это делаешь, Павел? — спрашивает она, чувствуя, как ледяной сквозняк забирается под корсет. Он поднимает голову. Лицо его кажется высеченным из камня, глаза — два черных провала, в которых нет жизни, только фанатичный блеск.  — Ты ушла тогда, потому что испугалась будущего,—отвечает он холодным, незнакомым голосом.—Ты выбрала тишину мертвецов вместо шума живых.  Он встает, и вдруг стены зала начинают рушиться. Зеркала лопаются, и из них, как из разбитых окон, начинает сочиться красная, густая жидкость. Это не кровь — это виноградный сок, смешанный с пороховым дымом. И тут за спиной Пестеля вырастает фигура Багратиона. Отец стоит в полном парадном облачении, его грудь усыпана орденами, но вместо лица у него — золотая маска, застывшая в крике. Он кладет тяжелую руку на плечо Пестеля, и тот под этим весом начинает медленно оседать, уходить коленями в снег. — Он хочет забрать твое сердце, чтобы положить его на алтарь своей идеи, Аничка! — гремит голос отца, отражаясь от рушащихся стен. — Посмотри на него! У него вместо души — арифметическая задача! — Я люблю его, папа! — кричит Анна во сне, чувствуя, как слезы обжигают щеки. — Любишь? — Пестель, всё еще придавленный рукой Багратиона, вскидывает голову и горько усмехается. — Тогда почему ты не остановила меня пять лет назад? Ты ведь знала, что я иду к пропасти. Ты могла стать моей нитью, но ты предпочла не слушать меня и не знать больше. Багратион выхватывает саблю, и её лезвие вспыхивает ослепительным белым светом. Он заносит её не над Пестелем, а над Анной, как бы преграждая ей путь.  — Выбирай, — шепчет отец, и маска на его лице вдруг оживает, становясь его настоящим, измученным лицом. — Моя честь или его безумие. Пять лет назад ты сделала выбор. Почему ты снова стоишь у этой двери? Пестель протягивает к ней руку, его пальцы в чернилах.  — Идем, Анна. Мой план почти готов. В нем есть место для всего мира, но нет места для сожалений.  Земля под Анной начинает качаться. Она видит, как отец и Павел превращаются в две огромные шахматные фигуры — белую и черную. Зал превращается в шахматную доску, и она понимает, что она — единственная фигура, которая должна сделать ход, иначе всё вокруг разлетится в прах. Она делает шаг к Павлу, и в этот момент Багратион роняет саблю. Звук удара металла об лед превращается в оглушительный звон...                           ******** Анна проснулась от того, что случайно задела рукой серебряный подсвечник на ночном столике. Он упал на ковер с глухим стуком. В окно Тульчина бил яркий, беспощадный солнечный свет. Ветки акации скреблись в стекло, напоминая скрип пера из её сна. Анна лежала неподвижно, чувствуя, как в груди все еще вибрирует этот страшный выбор. Пять лет назад она уехала, убедив себя, что так будет лучше для всех. Но сон не лгал: она не просто уехала, она оставила часть своей души в руках человека, который теперь возвращался, чтобы потребовать остальное. «Сталь и пламя», — вспомнила она слова отца из первого сна.  — Я не та девочка, что была пять лет назад, Павел Иванович, — прошептала она в пустоту комнаты, сжимая одеяло. — И на этот раз я не позволю снам решать за меня. Но ощущение стального ключа, лежащего на ладони, было таким реальным, что она непроизвольно разжала кулак, ожидая увидеть его там. Ладонь была пуста, но Анна знала: покой закончился. Пестель едет в Тульчин, и она не готова к этой встрече так же, как не была готова пять лет назад. Октябрь в Тульчине не был похож на петербургский. В северной столице в это время воздух пропитан колючей влагой и запахом гаснущего величия, там осень — это увядание в золоте и граните. Здесь же, на юге, октябрь дышал терпкой горечью сожженной травы, густым туманом над рекой и запахом сырой земли, которая еще хранила летнее тепло, но уже сдалась первым заморозкам. Анна медленно размешивала ложечкой остывающий кофе, глядя в окно на пожелтевшие сады. Сон не отпускал её. Почему именно сейчас? Пять лет тишины. Она не видела его в Петербурге, где каждый бал был полон шепотов о тайных обществах. Она не видела его в Симе, в тишине отцовского имения, где боль потери была наиболее острой. Но Тульчин — этот штабной городок, ставший гнездом для «южан», — словно пробудил призраков. Это пугало её. Словно сам воздух здесь, пропитанный присутствием Второй армии, служил проводником для его воли. — Вы сегодня совсем бледная, Анна Петровна, — голос Тани, тихий и заботливый, прервал её мысли. Горничная вошла с подносом, на котором лежали свежие теплые булочки, но, заметив нетронутый завтрак, обеспокоенно нахмурилась. — Снова не спали? Анна подняла взгляд на свою верную спутницу. — Сон был странный, Таня. Слишком яркий для простого видения. Словно предупреждение. Таня поправила салфетку на столе и, помедлив, спросила: — Какие будут планы на сегодня, барышня? Может, останетесь дома, отдохнете? Я велю зашторить окна... — Нет, Таня, — решительно отозвалась Анна, отодвигая чашку. — У меня много дел. Утром я обещала заехать к Розе Гебель. Бедная девочка скучает в этой провинции, а её отец, комендант, всегда рад новостям из столицы. А вечером... — Анна на мгновение запнулась, вспомнив финал своего сна, — вечером я приглашена к Сергею Ивановичу Муравьеву-Апостолу. У него соберутся офицеры, будет музыка и, вероятно, много разговоров, которые мне стоит послушать. Таня кивнула, хотя в её глазах промелькнуло беспокойство. Она знала, что визиты к Муравьеву-Апостолу редко бывают просто светскими раутами.                              ********* После завтрака Анна отправилась в конюшню. Это было единственное место, где она чувствовала себя по-настоящему свободной. Запах сена, дегтя и тепла лошадиных тел вытеснил из головы остатки тревожного сна. Тень, вороная кобыла с отливающим синевой мехом, была под стать своей хозяйке — гордая, нервная и невероятно преданная. Услышав голос Анны, она негромко заржала и ткнулась бархатным носом в её ладонь. Анна закрыла глаза, вдыхая её родной запах, и почувствовала, как пальцы расслабляются, поглаживая крепкую шею лошади. Но стоило ей отойти на шаг, как из соседнего отделения послышался нетерпеливый топот маленьких копыт. Арагви, жеребенок, привезенный из Грузии как живое напоминание о горах и отце, требовал внимания. Он был еще по-детски угловат, но в его глазах уже горел тот самый огонь, который отличает настоящих черкесских скакунов. — Ох, ты мой маленький гордец, — рассмеялась Анна, когда Арагви попытался в шутку прихватить зубами край её перчатки. Она достала припасенный кусочек сахара и протянула на раскрытой ладони. Жеребенок аккуратно взял лакомство, смешно шевеля мягкими губами, а затем принялся тереться головой о её плечо, едва не сбивая с ног. В этом существе было столько чистой, еще не запятнанной политикой и интригами жизни, что Анне на мгновение стало легче. — Тебе здесь тесно, правда? — она почесала его за ушком. — Нам обоим здесь тесно, Арагви. Но сегодня мы должны быть сильными. Она еще долго стояла там, между своей верной Тенью и маленьким Арагви, пытаясь обрести равновесие перед вечером. Она еще не знала, что у Муравьева-Апостола её ждет встреча, которая превратит её сон в реальность, но сердце уже билось в такт тревожному ожиданию. — Седлайте Тень, — приказала она конюху, выходя на ослепительный, но холодный свет октябрьского солнца. — Мне нужно проветрить мысли перед визитом к Розе.                                 ******** Дорога к дому коменданта Гебеля пролегала через пустыри, где ветер гулял на просторе, швыряя в лицо Анне сухие листья и запах остывающей степи. Быстрая скачка принесла желанное забвение: когда под тобой мощно перекатываются мышцы Тень, а в ушах свистит октябрьский воздух, места для призраков прошлого не остается. Подъехав к калитке добротного дома с белыми колоннами, Анна осадила кобылу. Тень, разгоряченная бегом, шумно выдохнула, окутавшись облаком пара. Анна спрыгнула на землю, легко коснувшись сапожком припорошенной пылью травы. Она не стала привязывать лошадь к коновязи. — Жди здесь, Тень. Никуда не уходи, — негромко, но властно приказала она, погладив вороную морду. Кобыла лишь прянула ушами и замерла у калитки, словно верный часовой, всем своим видом показывая, что не сдвинется с места без приказа хозяйки. В ту же минуту массивная дубовая дверь дома распахнулась. На крыльцо вышла Роза Гебель-старшая, супруга коменданта. Она выглядела по-домашнему, в накинутой на плечи шерстяной шали, но вид у неё был несколько встревоженный. Одной рукой она крепко держала за кожаный ошейник огромного пса — бернского зенненхунда. Собака, мощная, с густой трехцветной шерстью, рвалась навстречу гостье, радостно помахивая пушистым хвостом. — Анна Петровна! Какими судьбами в такой ранний час? — воскликнула Роза, с трудом сдерживая напор своего любимца. — Простите Барона, он совсем разыгрался на холоде. — Не извиняйтесь, Роза, он чудесный, — Анна улыбнулась и смело подошла к псу.  Барон ткнулся мокрым носом в её ладонь, и Анна с удовольствием запустила пальцы в его густую, теплую гриву, почесывая за ушами. Пес довольно зажмурился. Эти простые, искренние проявления жизни — верность лошади, радость собаки — помогали Анне удерживать почву под ногами. Когда они вошли в прохладную прихожую, Анна сразу заметила на небольшом резном столике у зеркала офицерскую треуголку. Она лежала так небрежно, словно её владелец только что вбежал в дом, полный важных вестей. Анна не успела открыть рот, как Роза, заметив её взгляд, зашептала: — У нас гость, Анна Петровна. Сергей Иванович Муравьев-Апостол прискакал всего полчаса назад. Они с мужем заперлись в кабинете, обсуждают какие-то перемещения в полках. Говорят, из штаба армии пришли новые распоряжения... Сердце Анны пропустило удар. Муравьев-Апостол. Значит, предчувствие её не обмануло — Тульчин гудел, как потревоженный улей.  — Но пройдемте же в залу, — Роза мягко подтолкнула её вглубь дома. — Не будем им мешать. К тому же, у меня есть новости поважнее политики. У нас ведь пополнение! В углу светлой комнаты, рядом с натопленной печью, стояла просторная плетеная лежанка. Стоило им подойти, как оттуда послышался тонкий писк и возня. Несколько маленьких копий Барона — неуклюжих, толстолапых щенят — копошились в мягкой подстилке.  — Посмотрите на этих разбойников, — с нежностью сказала Роза. — Им всего три недели, а характер уже виден. Вот этот, с белой отметиной на лбу, самый задиристый. Анна присела на корточки у лежанки. Один из щенят, самый смелый, выбрался из кучи братьев и, пошатываясь на слабых лапах, направился к её руке. Он пах молоком и теплым домом. — Какие они беззащитные, — тихо произнесла Анна, позволяя щенку лизнуть свой палец.  — В этом мире вообще мало защиты, дорогая, — вздохнула Роза, присаживаясь рядом. — Мужчины вечно заняты картами, саблями и какими-то великими идеями, а нам остается только беречь этот уют и... этих крох. Вы ведь тоже к Сергею Ивановичу вечером собирались? Говорят, у него будет много гостей из Вятского полка. — Да, — ответила Анна, не сводя глаз со щенка. — Я обещала быть.  — Будьте осторожны, Анна Петровна, — Роза вдруг понизила голос, и в её тоне проскользнула нешуточная тревога. — В Тульчине сейчас неспокойно. Офицеры слишком много шепчутся по углам. Даже мой Густав стал мрачнее тучи. Анна выпрямилась. В прихожей хлопнула дверь кабинета — послышались твердые шаги и звон шпор. Сергей Муравьев-Апостол выходил в зал. Она еще не знала, что за его спиной, в тени грядущих событий, уже незримо стоит тот, кто преследовал её во сне. — Пойдемте, — Роза поднялась. — Выпьем чаю, пока наши герои не разошлись по своим делам. А щенка... если захотите, я оставлю того, с отметиной, для вас. Он такой же отчаянный, как и вы. Анна поблагодарила хозяйку, но мысли её уже были далеко. Она чувствовала, как петля событий затягивается, и сегодняшний вечер у Муравьева-Апостола обещал стать решающим. Дверь кабинета распахнулась с резким, сухим щелчком, и в залу вошел Сергей Муравьев-Апостол. Он был в мундире, застегнутом на все пуговицы, но по тому, как он потирал виски, было ясно: разговор с комендантом выдался не из легких. Увидев Анну, он на мгновение замер, и его усталое лицо осветилось искренней, хотя и немного грустной улыбкой. — Анна Петровна! — он стремительно подошел к ней, и в комнате сразу стало тесно от его кипучей энергии. — Какая приятная встреча в этом царстве отчетов и приказов. Вы, как всегда, приносите с собой свежесть утреннего леса. Он галантно поклонился, коснувшись губами её руки. От него пахло дорогим табаком и холодом — тем самым, который он принес с улицы. — Сергей Иванович, — Анна склонила голову, внимательно всматриваясь в его черты. — Вы кажетесь слишком озабоченным для человека, который вечером собирается принимать гостей. Муравьев-Апостол бросил быстрый взгляд на Розу, которая в этот момент суетилась у стола, проверяя, достаточно ли горяч чай. — В наше время, Анна Петровна, заботы — это единственное, что не требует приглашения, — ответил он тише, так, чтобы его слышала только она. — Но вечер в силе. Обязательно будьте. Нам... нам всем сейчас нужно немного музыки и человеческого тепла. И, возможно, нам придется обсудить новости, которые не терпят отлагательств. Он снова перевел взгляд на щенят. Один из малышей — тот самый, задиристый, с белой отметиной — вцепился зубами в край его форменных панталон и отчаянно зарычал, смешно подергивая хвостиком. — Смотрите-ка, какой вояка! — рассмеялся Сергей Иванович, осторожно отцепляя щенка. — Совсем как наш Полтавский полк — мал, да удал. Роза, вы растите настоящих героев. — Ох, Сергей Иванович, — вздохнула Роза, подавая ему чашку. — Уж лучше бы они просто охраняли дом и спали на ковриках. Героев в нашей округе и так в избытке, только вот спокойствия от этого не прибавляется. Атмосфера в комнате была странной: уютный домашний мирок со щенками и запахом чая сталкивался с жестким миром шпор, треуголок и тайных заговоров. Анна чувствовала это напряжение кожей. — Я оставлю вас, господа, — сказала Анна, поднимаясь. — Роза, благодарю за радушие. Сергей Иванович, до вечера. — Я провожу вас до лошади, — вызвался Муравьев-Апостол. Они вышли на крыльцо. Тень стояла ровно там, где её оставила Анна. Она даже не шелохнулась, лишь повернула голову в сторону хозяйки и тихо фыркнула, выпуская пар из ноздрей. — Удивительная преданность, — заметил Сергей Иванович, глядя на кобылу. — Знаете, Анна Петровна, в Петербурге говорят, что Тульчин — это место, где сбываются самые смелые мечты... или самые страшные кошмары. Он помог ей подняться в седло. Его рука на мгновение задержалась на её ладони, и Анна почувствовала, как он напряжен. — О ком вы говорите, Сергей Иванович? — спросила она прямо, глядя ему в глаза. Муравьев-Апостол помолчал, затем поправил поводья её лошади. — Вечером, Анна. Все узнаете вечером. К нам едет человек, которого вы не видели очень давно.  Он отступил назад, отдавая воинскую честь. Анна тронула Тень с места. Кобыла сорвалась в галоп, унося её прочь от дома коменданта, но слова Сергея Ивановича продолжали звучать в голове в такт ударам копыт.  «Тот, кого вы не видели очень давно». В памяти снова всплыл сон: капли крови на белой рубашке и ледяной взгляд серых глаз. Анна сжала поводья крепче. Октябрьское солнце окончательно скрылось за тучами, и холодный ветер Тульчина стал по-настоящему колючим. Она знала: этот вечер в Вятском полку станет либо началом конца, либо возвращением к жизни, о которой она так отчаянно пыталась забыть.                                 ******  В зале штаба Вятского полка было не по-октябрьски жарко. Свечи в тяжелых шандалах оплывали, наполняя воздух запахом воска, который смешивался с ароматом крепкого пунша и дорогого табака. Сергей Муравьев-Апостол, сохраняя на лице маску любезного хозяина, подводил Павла Пестеля к офицерам, представляя их одного за другим. Пестель, невысокий, свинцово-серый взгляд которого, казалось, прошивал собеседника насквозь, кивал сухо и отрывисто. Он напоминал сжатую пружину — человека, который не приехал отдыхать, а прибыл вершить историю. Михаил Бестужев-Рюмин, чье лицо горело юношеским восторгом и нетерпением, то и дело поглядывал на тяжелые входные двери. Наконец, улучив момент, когда Муравьев-Апостол закончил представлять очередного поручика, Мишель придвинулся к Сергею и едва слышно прошептал: — Серёж, я выйду на минуту. Воздух здесь невыносим... да и встретить её нужно. Не гоже ей одной входить в это мужское логово. Муравьев-Апостол едва заметно кивнул, понимая, о ком идет речь. Бестужев-Рюмин стремительно, почти бегом, покинул залу. Пестель, обладавший поразительным чутьем хищника, тут же зафиксировал это движение. Он повернул голову к Сергею, и его тонкие губы искривились в вопросительной усмешке. — Куда это так спешно удалился ваш юный друг, Сергей Иванович? — голос Пестеля был тихим, но в нем лязгнула сталь. — Неужели мои речи о реорганизации Южного общества показались ему слишком утомительными? — Помилуйте, Павел Иванович, — мягко ответил Муравьев, хотя внутри у него всё напряглось. — Миша просто вышел подышать. Вы же знаете его пылкую натуру — ему всегда мало кислорода в четырех стенах. Пестель ничего не ответил. Он медленно отпил из бокала, но его глаза продолжали буравить дверь. Что-то в спокойствии Муравьева и в том, как поспешно ушел Бестужев, не давало ему покоя. У Пестеля был план, выверенный как математическая формула, и любые неучтенные переменные вызывали у него глухое раздражение. Прошло не более десяти минут. Двери залы вновь распахнулись, и на пороге появился сияющий Мишель. Он выглядел так, будто только что выиграл сражение. — Господа! — его звонкий, почти торжественный голос перекрыл гул разговоров и звон посуды. Все замерли. — Прошу внимания! Наша Северная Звезда наконец-то приехала! Он отступил в сторону, делая широкий, галантный жест.  — Позвольте представить вам — Анна Петровна Багратион! Если бы в комнате взорвался пороховой погреб, эффект был бы менее сокрушительным.  Тишина, воцарившаяся в зале, была почти физически ощутимой. Казалось, даже пламя свечей замерло, перестав метаться от сквозняка. Пестель не просто смотрел на неё — он препарировал её взглядом, словно хирург, обнаруживший в теле пациента нечто, не поддающееся логическому объяснению. Пять лет.  В его памяти она запечатлелась другой: юная, почти прозрачная в своем нежном девичьем очаровании, с глазами, в которых тогда еще не было этой ледяной выдержки. Сейчас перед ним стояла женщина, чей статус «Северной звезды» в кругах заговорщиков явно не был случайным. Она повзрослела, черты лица заострились, приобретя ту породистую суровость, которая отличала Багратионов, но взгляд... взгляд остался тем же, только теперь в нем не было детской надежды. В голове Пестеля, как в безупречном механизме, начался лихорадочный подсчет. «Багратион. Фамилия — щит. Имя — знамя. Если она здесь, значит, Муравьев зашел куда дальше, чем докладывал. Но почему она? Почему сейчас?» Гнев внутри него закипал медленно, как лава: он ненавидел, когда в его идеально выверенные схемы вмешивался случай или, что еще хуже, чувства. Багратион чувствовала, как под его взором немеют кончики пальцев. Шум залы превратился для неё в глухой гул, сквозь который прорывался лишь один голос — голос Павла Пестеля из того самого, последнего дня их встречи. Всплыло в воспоминании то самое письмо, которое было случайно замечено тогда: «...её присутствие в нашем кругу обеспечит нам доступ к архивам покойного генерала и лояльность старой гвардии. Нам нужны эти связи, Павел Иванович, любой ценой. Девушка увлечена вами — используйте это для общего блага». Это тогда хлестнуло её сильнее розги. И вот теперь он здесь. Тот же холодный лоб, те же плотно сжатые гули, выражающие высшую степень презрения к человеческой слабости. На секунду ей показалось, что стены комнаты начали сжиматься. Воздух, пропитанный мужскими духами и порохом, стал таким густым, что каждый вдох давался с трудом. Она буквально забыла, как дышать, завороженная этой черной бездной его зрачков.