Глава 13.

Солнце мягко золотило верхушки деревьев, и свежий воздух Тульчина казался Анне лучшим лекарством. Тень шла бодро, чутко поводя ушами, словно радуясь выздоровлению хозяйки. Анна вдыхала аромат увядающей травы и осени, стараясь не думать о предстоящей долгой дороге и тревожных вестях из Петербурга. Ей хотелось просто быть здесь и сейчас, обнять друзей, посмеяться над шутками Мишеля Бестужева и услышать спокойный голос Сергея. Она уже видела их вдали — две точки на горизонте, неспешно движущиеся ей навстречу. Анна пришпорила кобылу, но внезапно Тень резко вскинула голову и затанцевала на месте. Из густой тени старой дубовой аллеи, примыкавшей к дороге, выехал всадник. Павел Пестель. Он не был похож на человека, который просто выехал на прогулку. Мундир застегнут на все пуговицы, взгляд сосредоточен, но в нем не было обычной ледяной уверенности. Он преградил ей дорогу, вынудив Тень остановиться. — Анна Петровна, — он едва заметно кивнул, и его голос прозвучал неожиданно глухо. — Простите за резкость. Я знаю, вы спешите. Но у нас осталось слишком мало времени. — Павел Иванович? — Анна выпрямилась в седле.  — Я не о планах Общества, — перебил он её. — И не о будущем императоре. Я о письме. Анна вздрогнула. Сердце, еще не остывшее от быстрой езды, пропустило удар. Речь шла о том самом документе пятилетней давности, который она случайно увидела в его бумагах еще в Петербурге, когда их знакомство только начиналось. Строки, написанные холодным почерком одного из заговорщиков, навсегда выжглись в её памяти: «...её присутствие в нашем кругу обеспечит нам доступ к архивам покойного генерала и лояльность старой гвардии. Нам нужны эти связи, Павел Иванович, любой ценой. Девушка увлечена вами — используйте это для общего блага». — Зачем вы вспоминаете об этом сейчас? — тихо спросила она, глядя в сторону приближающихся друзей. — Прошло пять лет. Я давно простила вам ту... политическую целесообразность. — А я нет, — Пестель подался вперед, сокращая расстояние между лошадьми. —И знаю что вы тоже нет. Он замолчал, и Анна увидела, как на его скулах заиграли желваки. — Я не рассчитал одного, — продолжал он, и в его глазах вспыхнуло что-то, чего она никогда раньше не видела — живая, неприкрытая боль. — Я не рассчитал, что инструмент окажется живым. Что ваша вера в меня станет моим единственным оправданием перед самим собой. До того самого момента, пока не понял, что уже не могу дышать, если вы не смотрите на меня с тем самым доверием. — Павел Иванович, — голос Анны дрогнул. — К чему эти признания теперь, когда я уезжаю? — К тому, что в Петербурге вы будете среди тех, кто захочет использовать вас снова. Но теперь уже против нас, — он протянул руку, словно хотел коснуться её ладони, но вовремя остановился. — Я хотел, чтобы вы знали: когда пять лет назад я сжег то письмо, я сжег в себе и ту холодную расчетливость. Мои чувства к вам — это единственное, что в моей жизни не подчинено «Русской Правде» и долгу. Это моя единственная слабость. И моя единственная правда. Анна смотрела на него, и мир вокруг казался нереальным. Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин были уже совсем близко, слышался топот их коней и веселый смех Мишеля. — Вы говорите о чувствах, Павел Иванович, но вы всё так же требуете от меня жертв, — печально произнесла она. — Вы просите меня верить вам, зная, что ваша дорога ведет на эшафот. Пестель горько улыбнулся. — Я прошу вас только об одном: когда вы будете в Петербурге, и когда всё, во что я верю, рухнет... помните не главу тайного общества. Помните человека, который пять лет назад беспокоился за вас. Ему нужна была только рука той девушки, что так искренне смеялась над его серьезностью. В этот момент со стороны дороги донесся звонкий крик Бестужева-Рюмина: — Анна! Мы уже заждались! Неужели Тень разучилась скакать? Пестель мгновенно преобразился. Его лицо снова стало непроницаемой маской.  —Я думаю,что это наша не последняя встреча,—негромко произнес Павел. Он коротко кивнул Анне, тронул коня шпорами и, не оглядываясь, поскакал в сторону леса, исчезая в зарослях так же внезапно, как и появился. Анна осталась одна посреди дороги, глядя вслед исчезающему всаднику. Пыль, поднятая копытами его коня, медленно оседала на сухую траву, а в ушах всё еще звучало его негромкое, почти пророческое: *«Это наша не последняя встреча»*.  Эти слова пугали её больше, чем любое признание в любви. В устах Пестеля они не сулили тихих прогулок или светских бесед — в них слышался рокот грядущей бури, от которой не спрятаться ни в Тульчине, ни в Петербурге. Она чувствовала, как внутри всё сжалось от странного предчувствия: их следующая встреча может произойти в обстоятельствах, о которых сейчас страшно даже помыслить. — Анна! Ну же, не спите в седле! — Голос Мишеля Бестужева-Рюмина ворвался в её мысли, как солнечный луч в темную комнату. Она встряхнула головой, заставляя себя надеть маску спокойствия, и развернула Тень навстречу друзьям. Сергей и Мишель подлетели к ней на полном скаку, раскрасневшиеся и веселые. — Нам показалось, или это был наш «диктатор»? — Мишель сощурился, глядя в сторону леса, где скрылся Пестель. — Он пролетел мимо нас так, будто за ним гонится весь жандармский корпус. Опять читал вам лекции о «Русской Правде»? — Скорее о вреде верховых прогулок после лихорадки, — Анна заставила себя улыбнуться, хотя губы еще слегка дрожали. — Вы же знаете Павла Ивановича: он любит порядок во всём, даже в моем выздоровлении. Сергей Муравьев-Апостол, всегда более чуткий, внимательно посмотрел на неё. Он заметил и её бледность, и то, как крепко она сжимает поводья. — Вы выглядите утомленной, Анна Петровна, — мягко сказал он, пристроив своего коня рядом. — Может быть, нам стоит вернуться? Простуда коварна, а вам нужны силы для дороги. — Нет-нет, Сергей Иванович, — поспешно отозвалась она. — Напротив, мне так не хватало воздуха и... вас. Пожалуйста, давайте просто проедемся к реке. Я хочу запомнить этот день именно таким: с вами, в этом поле, вдали от всех тайн и тревог. Они поехали шагом. Мишель, как всегда, взял на себя роль рассказчика, пересказывая последние сплетни из полка и забавные случаи, произошедшие за то время, пока Анна болела. Его смех был заразительным, и на мгновение Анне показалось, что мир снова стал прежним — ясным и безопасным. Но, глядя на профиль Сергея, на его добрые глаза и идеалистическую улыбку, а затем вспоминая холодную решимость Пестеля, она понимала: всё уже изменилось. Пять лет назад письмо о «использовании её связей» было лишь зачатком того огромного механизма, который теперь пришел в движение. И она, и эти двое прекрасных молодых людей, и сам Пестель — все они были связаны одной невидимой нитью, которая натягивалась всё сильнее. — О чем вы задумались, Анна? — спросил Сергей, когда они вышли к берегу реки. — Вы смотрите на нас так, будто прощаетесь навсегда. Анна вздрогнула. — Я просто думаю о том, как коротки бывают минуты покоя, — тихо ответила она. — Обещайте мне, господа... что бы ни случилось там, в Петербурге или здесь, вы сохраните эту чистоту сердца. Мишель, ваш смех — это то, что будет согревать меня в холодном Петербурге. Сергей, ваша вера в людей — это то, что не дает мне отчаяться. Бестужев-Рюмин на мгновение посерьезнел и приложил руку к сердцу. — Клянусь, Анна, я буду смеяться даже перед лицом скучнейшего генерала, если это заставит вас улыбнуться! Они смеялись, шутили и смотрели на воду, не зная, что время действительно неумолимо. А в тени леса, скрытый густыми ветвями, Павел Пестель всё еще сидел в седле, наблюдая за ними издалека. Он видел их тонкие силуэты на фоне заката и знал: он сделал свой выбор, и этот выбор навсегда лишил его права быть в их кругу. Его «не последняя встреча» с Анной была обещанием, которое он собирался сдержать, даже если ценой этого будет его собственная жизнь. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая воды реки в густой, почти кровавый багрянец. Прохладный вечерний ветерок коснулся лица Анны, и она невольно поежилась. Это было последнее мирное затишье перед долгой дорогой в столицу. — Вы замерзли, Анна Петровна, — заметил Сергей Иванович, набрасывая на её плечи свой плащ. — Пора возвращаться. В сумерках дорога в имение становится опасной, а Тень, хоть и верная кобыла, может испугаться тени настоящего волка. Они развернули коней. На обратном пути Мишель больше не шутил. Он ехал чуть впереди, напевая какую-то французскую мелодию, и в его тонком силуэте Анне виделось что-то хрупкое, почти детское. Она смотрела на его спину и думала: «Неужели и его Пестель считает только инструментом?» — Анна, — негромко позвал Сергей, когда они поравнялись. — То, что сказал вам Павел Иванович... я не знаю темы вашего разговора, но прошу вас, не принимайте его слова слишком близко к сердцу. У него великий ум, но сердце его часто молчит там, где стоило бы кричать. — Он сказал, что мы еще встретимся, Сергей Иванович, — ответила она, глядя прямо перед собой. — И голос его звучал так, будто он назначает свидание на поле боя. Муравьев-Апостол вздохнул. Его доброе лицо в сгущающихся сумерках казалось восковым. — Мы все сейчас стоим на таком поле, даже если вокруг цветут сады. В Петербурге вас будут окружать люди, которые говорят красиво, но думают только о чинах. Помните нас. Не как заговорщиков, которыми нас называют в кабинетах, а как людей, которые просто хотели, чтобы в этой стране дышалось так же легко, как нам сегодня у реки. Они подъехали к кованым воротам имения. Слуги уже зажигали фонари. Анна спешилась, чувствуя непривычную тяжесть в ногах.  — Через три дня в восемь утра экипаж будет готов, — сказала она, обращаясь к обоим. — Придете ли вы... проститься? — Я приду, — твердо сказал Сергей. — И я! — отозвался Мишель, спрыгивая с коня.  Анна улыбнулась им, поблагодарила и вошла в дом. Поднимаясь по мраморной лестнице.  В своей комнате она не стала зажигать свечи. Сев у окна, Анна смотрела на темную полосу леса, где скрылся Павел. В её голове всё еще крутились его слова о том, что он «сжег в себе холодную расчетливость». Могла ли она в это верить? Или это была лишь еще одна глава в его великой игре, где ей снова отводилась роль — пусть и любимой, но всё же пешки? Она достала из бюро чистый лист бумаги и перо. Рука дрогнула, но она начала писать: «Павел Иванович, вы сказали, что наша встреча не последняя. Если так, то я буду ждать того дня, когда вы заговорите со мной без масок. Но знайте: я еду в Петербург не для того, чтобы быть вашим ключом. И если эшафот, о котором я говорила, действительно ждет вас — знайте, что я буду той, кто не отведет глаз». Она не знала, отправит ли это письмо. Но в эту минуту, когда ночная тишина Тульчина окутала дом, Анна Багратион  ясно осознала: она больше не та восторженная девушка. Она стала частью их истории — тайной, опасной и неизбежной, как сам будущий декабрь.                                 ***** Во сне всё было иначе. Не было ни политики, ни тайных обществ, ни страха перед будущим. Поле, где они стояли с Пестелем, казалось бесконечным, залитым мягким золотистым светом заходящего солнца, который не обжигал, а ласкал кожу. Павел Иванович не был тем суровым полковником с ледяным взглядом — его лицо смягчилось, а в глазах светилась нежность, которую он никогда не позволял себе наяву. Они говорили о чём-то простом и прекрасном: о музыке, о книгах, о том, как пахнет степь после дождя. В какой-то момент он замолчал, и тишина между ними стала густой и томительной. Павел сделал шаг вперед, его рука, затянутая в перчатку, осторожно коснулась её щеки, а затем он медленно, словно давая ей возможность отстраниться, склонился к её губам. Поцелуй начался робко, но в следующую секунду в нем вспыхнуло всё то, что они так долго подавляли: его нерастраченная страсть, её тоска по нему, их общая обреченность. Воздух вокруг них будто наэлектризовался, сердце Анны забилось так сильно, что она чувствовала его удары в самых кончиках пальцев. Когда его объятия стали крепче, а дыхание — более прерывистым, сон внезапно начал ускользать... — Анна Петровна! Барышня, да проснитесь же вы! — чей-то настойчивый шепот и осторожное потряхивание за плечо ворвались в её дивное видение. Анна резко вздохнула и открыла глаза. Жар золотого поля мгновенно сменился прохладой ночной спальни. Рядом, почувствовав движение хозяйки, завозился и сладко зевнул Норд. Маленький щенок , который уютно устроился на краю её постели, ткнулся мокрым носом ей в руку и снова засопел, прижимаясь к теплому одеялу. Над кроватью склонилась Таня. В руках она держала огарок свечи, пламя которой дрожало от её волнения. — Павел... — сорвалось с губ Анны прежде, чем она успела сообразить, где находится. Сердце всё еще бешено колотилось от того, что происходило во сне. — Какой Павел, барышня? Окститесь! — Таня испуганно перекрестилась. — Ночь на дворе, все спят. А там... там господин какой-то. Анна непонимающе моргнула, потирая глаза. Спросонья ей казалось, что Таня продолжает её сон, только превращает его в какую-то нелепицу. Норд поднял голову и коротко, приглушенно гавкнул, словно тоже почувствовал чужого на территории поместья.