Глава 14.

Анна с трудом приподнялась на локтях, пытаясь стряхнуть с себя остатки сна. В голове всё перемешалось: вкус губ Пестеля и холодный ночной воздух, пробивающийся сквозь щели оконных рам. — Какой господин, Таня? О чем ты говоришь? Который час? — она потерла виски, не понимая, почему служанка так напугана. — Час третий пошел, — шептала Таня, оглядываясь на дверь. — Я в каморке своей была, слышу — стук в окно. Не в парадное, а в то, что в сад выходит, в вашем кабинете на первом этаже. Я выглянула, а там мужчина... Высокий, в плаще, лицо скрыто. Говорит: «Зови Анну Петровну, скажи, что это вопрос жизни и смерти».  Анна окончательно проснулась. Холод пробежал по спине. — Стучался в окно? Требовал меня? Ты с ума сошла, Таня, почему ты не позвала охрану или управляющего? — Так он сказал, барышня, что если я кого другого позову, то беда будет великая. И имя ваше назвал так... будто знает вас век. Анна замерла. Рассудок твердил, что это безумие и, возможно, ловушка. Но та часть её души, которая только что целовала Пестеля в золотом поле, отчаянно надеялась, что это он. Что он не смог уехать. Что его ледяная маска окончательно разбилась. — Подай мне теплый капот и шаль, — твердо сказала Анна, спуская ноги с кровати. — И фонарь. — Барышня, милая, да куда же вы! — всплеснула руками Таня. — А если это разбойник? — Разбойники не стучат в окна кабинетов с просьбой о встрече, Таня. Давай же, скорее.  Норд, почувствовав волнение хозяйки, окончательно проснулся. Он спрыгнул с кровати и, помахивая хвостиком, подбежал к двери, навострив уши. Маленький щенок снова издал короткий, но уже более уверенный «вуф», глядя в сторону лестницы. Анна спустилась в кабинет, стараясь не шуметь. В комнате было темно, лишь лунный свет серебрил корешки книг на полках и тяжелый письменный стол. Она подошла к окну. За стеклом, прислонившись спиной к раме и скрестив руки на груди, действительно стоял он.  Даже в неверном ночном свете его фигура была узнаваема: безупречная выправка, несмотря на дорожный плащ, и этот характерный, чуть высокомерный наклон головы. Анна потянула задвижку и распахнула створку. В лицо ударил холодный воздух, пахнущий мокрой хвоей и лошадиным потом. — Я и не знала, Павел Иванович, что вы сменили амплуа великого реформатора на роль ночного грабителя, — прошептала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Или тайные общества теперь обучают своих лидеров искусству пугать мирных барышень по ночам? Пестель медленно повернулся. Его лицо было бледным, в глазах читалась крайняя степень утомления, но, услышав её голос, он моментально надел свою привычную маску ироничного превосходства. — Ayez pitié, Anna Petrovna, — его голос звучал вкрадчиво и сухо. — О каком грабеже речь? Разве что я пришел украсть у вас крупицу вашего драгоценного сна. Но, судя по тому, как быстро вы вышли, вы либо ждали кого-то более галантного, либо ваша совесть столь же неспокойна, как и политическая обстановка в империи. — Моя совесть спит крепче, чем ваши жандармы, — парировала Анна, плотнее кутаясь в шаль. — Чего нельзя сказать о моем благоразумии, раз я стою здесь и разговариваю с человеком, который должен быть уже в паре перегонов отсюда. Вы же так спешили «спасать Отечество». Неужели забыли в моем саду чертежи будущей республики? Пестель усмехнулся — одними углами губ, но в этой усмешке не было тепла. Он сделал шаг ближе, так что его лицо оказалось почти вровень с её лицом в оконном проеме. — Я забыл, что вы всегда оставляете за собой последнее слово, — произнес он, оглядывая её растрепанные волосы и домашний капот. — Признаться, в этом наряде вы выглядите куда менее... воинственно, чем на нашем последнем балу. Почти как человек, способный на сострадание, а не только на колкости. — Ne vous laissez pas berner, Colonel. Это всего лишь недостаток освещения, — Анна дернула плечом, чувствуя, как внутри всё замирает от его близости. — Так каков же этот вопрос «жизни и смерти»? Или вы просто решили убедиться, что я не сожгла ваши письма в порыве благородного негодования? — Письма? — он картинно приподнял бровь. — Я слишком высокого мнения о вашем уме, чтобы полагать, будто вы храните такие улики. Нет, я вернулся, потому что на заставе мне пришла в голову одна мысль... Pensée extrêmement malheureuse. В этот момент Норд, который всё это время тихо сопел у ног Анны, решил, что его присутствие незаслуженно игнорируют. Он поднялся на задние лапки и,как будто тоже хотел знать кто пришел. Княжна взяла его на руки,и щенок звонко тявкнул на Пестеля. — Боже мой, — Пестель отпрянул, поморщившись. — И это ваше грозное оружие? Вы выставили против меня это... меховое недоразумение? — Это «недоразумение» обладает гораздо более острым чутьем на сомнительных личностей, чем я, — Анна подхватила щенка на руки. — Так что за мысль, Павел Иванович? Или вы намерены дожидаться рассвета, чтобы мои слуги могли оценить ваш помятый вид? — Мысль о том, — Пестель снова посерьезнел, и в его голосе промелькнула сталь, — что я забыл предупредить вас: не смейте вмешиваться в то, что произойдет в ближайшие недели. Даже если вам покажется, что вы можете помочь. Ваша «помощь» — это единственное, что может окончательно спутать мои карты.  — Вы проделали такой путь назад только для того, чтобы еще раз запретить мне иметь собственное мнение? — она горько усмехнулась. — Как это в вашем духе, Павел Иванович. Диктатор до мозга костей. Даже в любви... если это слово вам вообще знакомо. — Любовь — это роскошь для тех, кто не собирается на эшафот, Анна Петровна, — отрезал он, и на мгновение маска насмешки сползла, обнажая холодную, темную пустоту. — Но ваша ненависть мне куда нужнее. Она хотя бы держит вас в безопасности. — Моя ненависть — слишком дорогой подарок, чтобы я тратила его на вас без остатка, — Анна крепче прижала к себе Норда, чувствуя, как щенок затих, словно понимая тяжесть момента. — Вы строите свои планы на крови и параграфах, Павел Иванович, но совершенно забываете, что живые люди не укладываются в ваши схемы. Вы вернулись за моей ненавистью? Что ж, считайте, что вы её получили. Вместе с моим глубочайшим презрением к вашему «рыцарству». Пестель молчал. Его взгляд, обычно острый и пронзительный, на миг затуманился. Он смотрел на неё так, будто пытался запомнить каждую черточку её лица в этом неверном лунном свете — растрепанный локон, упрямый изгиб губ, лихорадочный блеск глаз. — Parfaitement bien, — наконец произнес он, и в его голосе снова зазвучал металл. — Презрение — отличный щит. Носите его, не снимая. Это лучшее платье для тех времен, что наступают. Он резко развернулся, собираясь уходить, но на полпути остановился и снова посмотрел на раскрытое окно. — И всё же... — он замялся, что было для него совершенно нехарактерно. — Если в Петербурге станет совсем «жарко», уезжайте куда подальше . Не ждите приказов или знаков. Просто уезжайте. — Вы заботитесь о моей безопасности или боитесь, что я стану свидетелем вашего триумфа... или вашего падения? — Анна подалась вперед, почти высовываясь из окна. — Я боюсь, что во всем этом хаосе мне будет не хватать вашего ядовитого языка, Анна Петровна, — бросил он через плечо. — С кем же мне еще спорить о судьбах империи, если вы попадете под горячую руку правосудия? Он исчез в тени деревьев так же стремительно, как и появился. Лишь хруст веток под копытами его коня, ожидавшего за оградой, возвестил о том, что полковник окончательно покинул её сад. Анна долго стояла у окна, не в силах его закрыть. Ночной воздух больше не казался холодным — её обжигало изнутри. Норд лизнул её в подбородок, напоминая о реальности, но реальность сейчас пугала её куда больше, чем самые мрачные сны. — Tu es un imbécile, Pavel Ivanovich, — прошептала она в пустоту сада. — Блестящий, расчетливый, но безнадежный дурак. Она медленно закрыла створку окна и задвинула тяжелый болт. В кабинете стало совсем темно — свеча Тани, оставленная в коридоре, почти догорела. Анна опустилась в кресло, чувствуя, как её бьет запоздалая дрожь. Тот поцелуй в золотом поле теперь казался насмешкой судьбы. Там, во сне, они были свободны. Здесь, в холодной ночи декабря, они были лишь заложниками своих имен, своих принципов и той бездны, что разверзлась между ними. — Барышня? — робкий голос Тани за дверью заставил её вздрогнуть. — Он ушел? Живы ли вы? — Жива, Таня, — Анна поднялась, оправляя капот. — Жива. Но, кажется, мне больше не суждено видеть добрых снов. Она вышла из кабинета, не оглядываясь. На столе осталось лежать забытое перо, а в воздухе всё еще витал едва уловимый запах табака и грядущей бури. Пестель ускакал навстречу своей «Русской Правде», а Анна Петровна осталась в своем доме, точно зная, что с этой ночи её жизнь никогда не будет прежней. Рассвет застал Анну в кресле. Ночь, казавшаяся бесконечной, медленно истекала серым, мутным светом, просачивавшимся сквозь щели тяжелых штор. В камине дотлевали угли, изредка щелкая и выбрасывая крошечные искры, похожие на те, что вспыхивали в глазах Пестеля, когда он говорил о своей «Правде». Она посмотрела на свои руки. Они всё еще мелко дрожали.  Павел Иванович не просто играл в заговорщика; он жил с четким графиком собственной гибели. Он отсчитывал дни, как бухгалтер отсчитывает копейки, и в этом календаре для неё, Анны, было отведено лишь несколько случайных ночных часов.                            ****** Утро отъезда выдалось прозрачным и хрупким. Воздух был напоен запахом прелой листвы и близких холодов, но солнце светило по-летнему ярко, словно пытаясь обмануть календарь. Арагви, тонконогий и пугливый жеребенок, отправился в путь еще вчера днем под присмотром опытного берейтора — Анна не хотела утомлять его долгой дорогой в один присест. Теперь же настал её черед. Кучер Степан, кряхтя, затягивал ремни на огромном кожаном бауле, уложенном на запятки кареты. Анна стояла на крыльце, прижимая к себе Норда. Щенок за эти дни притих, словно чувствовал состояние хозяйки, и лишь изредка тыкался влажным носом в её ладонь. Стук копыт по гравийной дорожке заставил её вздрогнуть. Из-за поворота показались двое всадников — Михаил Бестужев-Рюмин и Сергей Муравьев-Апостол. Они спешились легко, с той военной грацией, которая делает любое движение отточенным. Глядя на них — молодых, сияющих, полных жизни — Анна почувствовала, как к горлу подкатывает комок. В её ушах всё еще звучал мертвенный голос Пестеля: «Их не будет». — Неужели вы и вправду покидаете наши края, Анна Петровна? — Михаил первым взбежал по ступеням, его глаза лучились искренним огорчением. — Юг осиротеет. Кто теперь будет усмирять наши горячие споры своим благоразумием? — Моё благоразумие — лишь тень вашего воодушевления, Михаил Павлович, — Анна слабо улыбнулась, протягивая ему руку для поцелуя. Сергей Иванович подошел следом. Он выглядел более серьезным, но в его взгляде светилась та особенная теплота, за которую его обожали солдаты. Он протянул руку и осторожно погладил Норда по вислому уху. Щенок в ответ лизнул его пальцы. — Славный малый, — негромко произнес Муравьев-Апостол. — У меня дома такой же, только постарше. Знаете, Анна Петровна, у собак есть удивительный дар — они любят нас просто за то, что мы есть, не требуя ни клятв, ни подвигов. Нам, людям, этому еще учиться и учиться. Он поднял глаза на Анну, и ей на мгновение показалось, что он видит её насквозь — всю её тревогу, весь страх, посеянный ночным гостем. — Вы обещали писать нам, — напомнил Сергей. — Не забывайте наш «южный кружок». В Петербурге жизнь летит быстро, там легко потерять из виду то, что кажется важным здесь, под этим небом. — Я не забуду, Сергей Иванович. Клянусь вам, — голос её дрогнул. — Но и вы... берегите себя. Пообещайте мне, что следующей осенью мы снова встретимся. Здесь или в столице, неважно. Просто... пообещайте. Михаил Бестужев-Рюмин рассмеялся, поправляя эфес шпаги. — Ну что за меланхолия, душа моя! Следующая осень будет великой, я в этом уверен. Мы еще заставим этот мир говорить о нас, и вы будете первой, кому мы принесем вести о... — он осекся, поймав предостерегающий взгляд Муравьева, и закончил тише: — О наших успехах. — Михаил прав, — мягко добавил Сергей, — мы верим в будущее. И ваша дружба — одна из тех нитей, что связывают нас с этим светлым будущим. Пишите чаще. Ваши письма для нас — как глоток чистого воздуха среди полковой пыли. Анна смотрела на них и видела не заговорщиков, не «инструменты истории», а просто двух дорогих ей людей. Ей хотелось крикнуть: «Уезжайте! Бросьте всё! Бегите, пока не поздно!», но она знала, что они не услышат. Или, что еще вернее, не поймут. — Все готово, барышня, — негромко доложил кучер, поправляя шапку. — Пора, — выдохнула Анна. Сергей Иванович помог ей подняться в карету. Когда она уже устроилась на сиденье, укутывая ноги пледом, он задержал её руку в своей на мгновение дольше, чем того требовали приличия. — Прощайте, Анна Петровна. И ничего не бойтесь. Что бы ни случилось — честь превыше всего. — Прощайте, — отозвалась она, чувствуя, как карета дернулась и покатилась прочь. В окно она видела, как две фигурки в мундирах остались стоять на дороге, уменьшаясь с каждым поворотом колеса. Михаил махал ей рукой, а Сергей стоял неподвижно, сложив руки на груди. Они стояли в лучах осеннего солнца 1824 года, еще не зная, что это их последняя мирная осень, и что через год их имена навсегда впишутся в историю кровью и порохом. Анна прижала к себе Норда и закрыла глаза. Впереди был долгий путь в Петербург, а в душе — ледяная пустота, которую не могло согреть даже самое яркое солнце.                              ****** Путь до Петербурга казался бесконечной лентой, свитой из дорожной пыли, скрипа рессор и однообразного мелькания верстовых столбов. Лошадей меняли на почтовых станциях, названия которых сливались в одно — Тула, Серпухов, Тверь... На остановках в небольших уездных городках Анна выходила из кареты, чтобы размять ноги.  В Новгородской губернии воздух заметно изменился: исчезла южная пряность, его сменила сырая, пронзительная прохлада лесов. На одной из таких остановок, в Валдае, пока ямщики перепрягали четвёрку, Анна долго стояла у окна станционного дома. Норд, уже привыкший к качке, доверчиво жался к её сапожкам. Глядя на свинцовые тучи, ползущие над озером, она думала о том, что с каждой верстой её «южная тайна» превращается в сон, который будет трудно защитить от холодного петербургского здравомыслия. Наконец, спустя две недели утомительной тряски, за окном потянулись серые гранитные парапеты. Петербург встретил её своим классическим, неласковым гостеприимством. Когда карета свернула на набережную Мойки и остановилась у двухэтажного особняка — наследства её отца, генерала Петра Ивановича Багратиона, — Анна почувствовала, как по спине пробежал озноб. Она вышла из кареты, и северный ветер, пахнущий невской водой и мокрым камнем, мгновенно пробрался под подкладку её дорожного плаща. Воздух здесь был тяжелым, напоенным влагой, совсем не таким, как прозрачный эфир Тульчина. Норд, до этого любопытно высунувший нос, вдруг жалобно пискнул и мгновенно сжался в комочек на её руках, пряча морду в складках шали. — Ну, тише, маленький, — прошептала Анна, поднимаясь по ступеням. — Мы дома. Тяжелая дубовая дверь распахнулась прежде, чем она успела коснуться молотка. На пороге стоял Спиридон — старый, преданный слуга, знавший её ещё ребенком. Его лицо, обычно суровое и застывшее, как маска, на мгновение осветилось радостью. — С возвращением, Анна Петровна. Заждались мы вас, — он низко поклонился, принимая из её рук дорожный саквояж. Его взгляд тут же упал на серое дрожащее существо в руках хозяйки. Спиридон приподнял густые брови, но в его глазах блеснула несвойственная ему доброта. — Батюшки... Это что же за зверь такой диковинный? На волка похож, да только глаза уж больно человечьи. — Это Норд, Спиридон. Подарок... от друзей с юга. Проследи, чтобы ему обустроили место у камина и накормили. Он совсем замерз в наших широтах. — Обустроим, барышня, не беспокойтесь. Собака в доме — к верности, — Спиридон осторожно коснулся головы щенка сухим пальцем. — Проходите в залу, там уже протоплено. Анна шагнула в холл, где со стен на неё смотрели портреты и холодное золото рам. Здесь всё дышало памятью об отце, но сейчас её мысли были заняты другим. — Спиридон, — быстро спросила она, снимая шляпку, — Арагви доставили? Как он перенес дорогу? Его не напугал город? — Доставили вчерась, Анна Петровна. Жеребчик хоть и мал, а характер — горяч! В конюшне его определили, сено лучшее дали. Анна облегченно вздохнула, но тут же её лицо снова омрачилось. — А Искра? Как она? — голос её дрогнул. — Говорили, вода на улицах стояла выше человеческого роста. Нева ведь вышла из берегов? Спиридон тяжко вздохнул и перекрестился. — Страшное дело было, барышня. Седьмого ноября вода так хлынула, что и опомниться не успели. В конюшнях наших вода по колено стояла, лошади метались, страху натерпелись... Искру вашу мы на второй этаж пристройки выводили, по настилам. Дрожала она, бедняга, как лист осиновый, три дня корму не касалась. Но сейчас, слава Богу, успокоилась. Только кашляет немного, сырость-то в камне надолго засела. Вы бы навестили её, она вас ждет. Анна подошла к окну, выходящему на Мойку. На гранитных стенах набережной еще виднелись темные полосы — метки недавней стихии. Город казался раненым и притихшим. Она прижала ладонь к холодному стеклу. Не снимая дорожного плаща, лишь сбросив на руки Спиридону промокшую шаль, Анна поспешила во внутренний двор, где располагались конюшни. Холодный балтийский ветер швырнул ей в лицо горсть колючей водяной пыли, словно проверяя её на прочность.  В конюшне пахло сухим сеном, дегтем и тем особенным теплом, которое исходит только от крупных, здоровых животных. Но едва Анна переступила порог, этот уютный мир нарушил тяжелый, надрывный звук. Искра кашляла. — Девочка моя, — прошептала Анна, бросаясь к деннику. Её верная спутница, выглядела осунувшейся. Её обычно сияющая шерсть потускнела, а в больших умных глазах застыла какая-то усталая покорность. Услышав голос хозяйки, Искра тихо заржала — звук вышел хриплым, прерывистым — и потянулась мордой к её плечу. Анна обняла её, чувствуя, как под кожей лошади пробегает мелкая дрожь. — Ну что ты, милая... Мы поправимся. Обязательно поправимся. В соседнем деннике послышался звонкий, нетерпеливый топот. Это Арагви, маленький южанин, требовал внимания. Он выглядел куда бодрее: дорога лишь прибавила ему дерзости. Он смешно прядал ушами и пытался укусить край своей попоны, явно не осознавая, в какой суровый край его занесла судьба. — Спиридон! — позвала Анна, не отрываясь от Искры. — Завтра же, с самого утра, пошли за ветеринаром Леманом. Скажи, что дело срочное. И пусть в конюшне поставят еще две жаровни. Здесь слишком сыро, стены плачут. — Слушаю, барышня. Всё исполним, — старик стоял в дверях, держа на руках притихшего Норда. Щенок с любопытством смотрел на огромных животных, смешно морща нос от новых запахов. Вернувшись в дом, Анна наконец позволила себе остановиться. Спиридон проводил её в малую гостиную, где в камине уже весело потрескивали дрова. На столе ждал горячий чай в тяжелом серебряном подстаканнике и подсохшие калачи — вкус детства. Квартира на Мойке была полна теней. Здесь каждый предмет мебели, каждая гравюра на стене напоминали о его грозном и величественном присутствии. Раньше Анна тяготилась этим местом, предпочитая уединение загородного имения, но теперь... теперь Петербург казался ей единственным местом, где можно было держать руку на пульсе событий. Она опустилась в глубокое кресло, позволив Норду спрыгнуть на ковер. Щенок тут же пополз к огню, вытягивая лапы и смешно зевая. — Вы позволите, барышня? — Спиридон аккуратно поставил перед ней поднос. — В городе нынче неспокойно. После наводнения люди злые, цены на дрова взлетели, а во дворце... говорят, государь сам не свой после случившегося. Принимать никого не хочет. Анна машинально помешивала чай ложечкой, глядя на пляшущие языки пламени. — В этом городе всегда неспокойно, Спиридон. Она вспомнила, как Пестель говорил о «необходимости решительных мер». Если наводнение так подкосило дух императора Александра, не станет ли это сигналом для тех, кто ждет в тени? Южные друзья казались ей сейчас прекрасными, но безумными романтиками, а здесь, в Петербурге, сама атмосфера была пропитана холодным расчетом и затаенной угрозой. Достав из дорожной сумки небольшую шкатулку, Анна извлекла из неё пачку писем, перевязанных лентой. Это были её записи, сделанные в Тульчине, и несколько коротких записок от Бестужева. В Петербурге эти бумаги стали опаснее любого яда. Она подошла к окну. Внизу, за гранитным парапетом, черная вода Мойки бесшумно несла свои холодные воды. Город засыпал, укрываясь туманом, как саваном.