Глава 15.

Кабинет князя встретил её тишиной, которая бывает только в музеях или склепах. Здесь время словно застыло в тот самый миг, когда Пётр Иванович в последний раз покинул этот дом, отправляясь навстречу своей вечности под Бородином. Анна медленно подошла к массивному дубовому столу. В полумраке, едва разгоняемом свечой в её руке, блеснула бронзовая чернильница в виде спящего льва. Сердце сжалось. Она ясно, до мельчайших подробностей, вспомнила, как сидела здесь, на коленях у отца. Его мундир колол её нежные щеки золотым шитьем, а от него самого пахло крепким табаком, кожей и какой-то особенной, мужской надежностью. Он смеялся, придерживая её огромной ладонью, и позволял ей «подписывать» важные бумаги её маленьким пальчиком, испачканным в чернилах.  — Папа... — тихо сорвалось с её губ. Ей захотелось вернуть тот порядок, который любил он. Она не решалась прикоснуться к бумагам — они лежали ровными стопками, пожелтевшие, хранящие дух великих сражений и государственных дум. Но она взяла край своей шелковой шали и осторожно смахнула слой пыли с тяжелого пресс-папье, с края столешницы, с подсвечника. Это было похоже на обряд, на попытку через прикосновение к вещам дотянуться до его руки. В углу, на небольшом столике под чехлом, она обнаружила стопку портретов. Перебирая их, Анна увидела себя: маленькая девочка с испуганными глазами и непослушными кудрями, перехваченными лентой. На другом наброске она была чуть старше, с серьезным, не по годам вдумчивым лицом. Стало горько — та маленькая Анна была так защищена, так любима... Куда же исчезла эта уверенность? Но следующий портрет заставил её дыхание перехватиться. С полотна на неё смотрела женщина ослепительной, почти болезненной красоты. Екатерина Павловна. Её мать. «Блуждающая княгиня», как шептались в свете. Портрет был написан еще до того, как она окончательно покинула Россию. Те же высокие скулы, тот же гордый разворот плеч, что и у Анны, но глаза... Глаза матери смотрели куда-то мимо, вдаль, словно она уже тогда была не здесь, а где-то на берегах Сены или в залах венских дворцов. Уже пять лет — тишина. Пять лет с того дня, когда дочь Меттерниха была признана «дочерью Багратиона». С тех пор — ни строчки, ни поздравления с именинами, ни простого вопроса «как ты?». Анна опустилась на стул отца, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. В свете мерцающей свечи образ матери казался живым.  «Что я сделала не так?» — этот детский, наивный вопрос, который она так тщательно прятала в глубине души, снова вырвался на свободу. Ей было всего шестнадцать, она пережила смерть отца, она была втянута в заговоры, которые могли стоить ей жизни, но перед этим портретом она снова становилась той брошенной девочкой.  Может быть, она была недостаточно ласковой? Может быть, её рождение связало руки этой блестящей женщине, привыкшей к обожанию и свободе? В Петербурге говорили, что Екатерина Павловна «бежала от скуки», но Анна знала — она бежала от семьи. Грусть, тяжелая и липкая, как петербургский туман, окутала её. Она аккуратно поставила портрет матери на место, но не спрятала его в стопку, а оставила на виду, рядом с портретом отца. Два разных мира, два разных человека, которые когда-то сошлись, чтобы дать жизнь ей. Один отдал жизнь за Родину, другая — за право не принадлежать никому. — Ты не виновата, Ани, — прошептала она себе, стараясь подражать низкому голосу отца.  Она встала, поправила фитиль свечи и вышла из кабинета, плотно прикрыв дверь. Но чувство сиротства, обострившееся в этом холодном доме на Мойке, теперь уже не покидало её, смешиваясь со страхом перед завтрашним днем. Петербург не прощал слабости, а она сейчас чувствовала себя слабой как никогда.                                 ****** 1806 год. Петербург окутан жемчужным утренним туманом. В доме на Мойке пахнет горячим шоколадом и воском свежих свечей. Маленькой Анне сегодня исполняется десять лет — первый настоящий юбилей, граница, за которой заканчивается совсем детство и начинается пора «барышни». Она проснулась рано, затаив дыхание. Сердце колотилось: а вдруг? Вдруг дверь распахнется, и в облаке французских духов, в шелесте шелковых юбок в спальню влетит мама? Екатерина Павловна не была дома уже полгода, письма из Вены и Парижа приходили редко, но Анна верила в чудо. Дверь действительно открылась, но шаги были тяжелыми, уверенными. В комнату вошел отец. Пётр Иванович Багратион в этот день не надел парадный мундир со всеми орденами, хотя его ждали в полку и на важном приеме у государя. Он был в простом сюртуке, но для Анны он сиял ярче любого золота. Его смуглое, изборожденное первыми шрамами лицо осветилось такой нежной улыбкой, какую он приберегал только для неё одной. — С днем рождения, мой маленький генерал! — басом проговорил он, подхватывая её на руки. Анна засмеялась, чувствуя, как его колючие усы щекочут ей щеку. — Совсем взрослая. Десять лет — это тебе не шутки. Весь этот день принадлежал только ей. Пётр Иванович, человек войны, который привык командовать тысячами, сегодня послушно играл в предложенные Анной игры. Они гуляли в Летнем саду, несмотря на сырость, и он рассказывал ей не о сражениях, а о горах его далекой родины, где небо касается земли. Он купил ей у лучшего кондитера огромный кулек сахарных фиалок и сам съел парочку, смешно морщась от сладости. Но к вечеру, когда они вернулись в его кабинет и сели у камина, тишина большого дома стала слишком заметной. На столике в гостиной так и не появилось ни коробки из Парижа, ни заветной записки. Анна сидела на коленях у отца, перебирая пальчиками тяжелые пуговицы на его сюртуке. Она долго молчала, а потом тихо, почти шепотом, спросила: — Папенька... а матушка приедет завтра? Или, может быть, её почта задержалась из-за шторма? Пётр Иванович замер. Его рука, гладившая её по волосам, на мгновение отяжелела. Анна подняла голову и увидела, как в его темных глазах на миг отразилась такая острая, невыносимая боль, что ей самой стало больно. Но он тут же скрыл её за привычной лаской. — Матушка твоя, Ани... она сейчас очень далеко, — медленно произнес он, подбирая слова. — В Европе сейчас неспокойно, дороги трудны. Она пишет, что Вена в восторге от её красоты. — Но разве ей там веселее, чем со мной? — Анна закусила губу, стараясь не расплакаться. — Сегодня же мой день. Она обещала, что когда мне будет десять, мы пойдем в театр вместе. Она... она забыла, папенька? Я что-то сделала не так? Багратион крепко прижал её к себе, словно хотел закрыть своим телом от этой горькой правды. Он знал, что его жена блистает на балах, меняет поклонников и наслаждается свободой, пока он здесь, в России, пытается сохранить остатки семьи. — Глупости, — строго, но с любовью сказал он. — Ты — самое чудесное, что есть в этом мире, Ани. Матушка просто... она как птица. Есть птицы, которые не могут долго сидеть в одном гнезде, им нужно постоянно лететь за солнцем. Это её натура, душа моя. Но ты не смей думать, что виновата в этом. Слышишь? Никогда. Анна прижалась к его груди, слушая мерное, сильное биение его сердца.  — Зато у меня есть ты, — прошептала она. — И я всегда буду, — ответил он, целуя её в макушку. — Что бы ни случилось, где бы я ни был — в дыму ли, в огне ли — я всегда буду твоим щитом. В тот вечер Пётр Иванович подарил ей маленький золотой медальон. Внутри был его портрет и пустая створка — для неё.  — Мать пришлет свой образ позже, — солгал он тогда, в первый и последний раз в жизни.  Анна запомнила этот день на всю жизнь. День, когда она поняла, что любовь отца — это скала, о которую разбиваются любые волны, а любовь матери — это прекрасный, но призрачный туман, который рассеивается с первыми лучами реальности.                              ******** Дом Российско-американской компании на Мойке всегда казался Анне местом особенным. Здесь, в квартире Кондратия Рылеева, воздух, казалось, был наэлектризован спорами, стихами и каким-то нетерпеливым ожиданием перемен. Наталья Михайловна Рылеева встретила подругу в малой гостиной. Она выглядела обеспокоенной, как и всегда в последнее время, но при виде Анны её лицо осветилось искренней радостью. Подруги крепко обнялись. — Анни, душа моя! Наконец-то! — Наталья усадила её на диван, кутая в теплую шаль. — Выглядишь ты бледной. Рассказывай скорее, как Юг? Согрело ли тебя солнце Тавриды? Уж не влюбилась ли ты там в какого-нибудь черноглазого полковника, что так долго не возвращалась? Анна слабо улыбнулась, прикладывая платок к губам после легкого приступа кашля. — Ах, Наташа, боюсь, я видела пыль дорог и почтовые станции чаще, чем солнце. Моя поездка вышла странной: я дольше тряслась в карете, чем находилась на месте. В Малороссии меня свалила такая простуда, что я чуть больше недели не могла подняться с постели в каком-то крошечном заезжем доме. Грудь до сих пор горит, стоит только выйти на петербургский сквозняк. — Бедная моя... Зачем же ты так спешила назад, не долечившись? — Наталья сочувственно сжала её руку. — Твое письмо, Наташа. Когда я прочла о том, что Нева вышла из берегов, что город тонет, а люди спасаются на крышах... мне стало не по себе. Я представила, как здесь вы, как Петербург уходит под воду, и не смогла больше оставаться в тишине Юга. Мне казалось, я должна быть здесь. Глупое чувство, ведь чем бы я помогла? Но я решила приехать раньше, лишь бы увидеть всё своими глазами и убедиться, что друзья живы. — О, это было ужасно, Анни! — Наталья понизила голос. — Вода стояла прямо под окнами, Кондратий Федорович помогал спасать несчастных... В городе до сих пор пахнет тиной и сыростью. Но теперь ты здесь, и мы тебя выходим. В этот момент тяжелые двери кабинета Рылеева, находившегося за приемной, распахнулись. В комнату ворвался гул голосов и облако табачного дыма. Первым вышел сам хозяин дома — Кондратий Рылеев, стремительный, с горящим взглядом. Следом за ним шел высокий, статный мужчина с безупречной выправкой и холодным, проницательным лицом. — Анна Петровна! — Рылеев почти подбежал к ней, порывисто целуя руку. — Какое счастье видеть вас в добром здравии после всех известий о вашей болезни! Нам не хватало вашего общества. Петербург без дочери Багратиона кажется наполовину опустевшим. — Благодарю, Кондратий Федорович, — Анна чуть склонила голову, чувствуя на себе внимательный взгляд незнакомца. — Позвольте представить вам моего доброго друга, — Рылеев отступил на шаг, указывая на своего спутника. — Полковник гвардии, князь Сергей Петрович Трубецкой. Сергей Петрович, это Анна Петровна Багратион, о которой мы так много говорили. Трубецкой медленно подошел и склонился в глубоком, изысканном поклоне. Когда он поднял глаза, Анна заметила в них странный блеск — не то восхищение, не то холодный расчет коллекционера, обнаружившего редкую ценность. — Для меня огромная честь, княжна, — голос Трубецкого был тихим и бархатистым. — Имя вашего батюшки свято для каждого из нас, кто носит мундир. Но признаюсь, Кондратий Федорович не предупреждал меня, что дочь великого полководца обладает еще и столь пленительной внешностью. Анна почувствовала легкое смущение. Она не знала, что то самое письмо, из-за которого они разорвали общение с Павлом Ивановичем, написал именно Сергей Петрович. Сейчас, глядя на неё, Трубецкой уже прикидывал, как именно эта хрупкая, девушка станет ключом к секретным планам Багратиона, которые могли храниться в его бумагах. Трубецкой не торопился отпускать её руку. Его пальцы, облаченные в безупречную лайковую перчатку, едва ощутимо сжали ладонь Анны — жест, который мог показаться случайным проявлением участия, но в нем чувствовалась властная уверенность. — Ваша поездка на юг, княжна, — вкрадчиво начал Трубецкой, пропуская дам к креслам и сам присаживаясь напротив, — была долгой. Говорят, Тульчин и Кишинев сейчас живут бурной жизнью. Встречали ли вы там старых знакомых? Полковника Пестеля, к примеру? Анна почувствовала, как при упоминании этого имени внутри что-то дрогнуло. Но она не знала, что именно Трубецкой был тем серым кардиналом, который в письмах подталкивал Пестеля использовать её расположение для доступа к штабным картам и личным записям покойного Багратиона. — Павел Иванович был весьма учтив, — ответила Анна, стараясь скрыть за легким кашлем неловкость. — Но, признаться, мое нездоровье и пыль дорог не располагали к долгим беседам. Я больше искала покоя, чем светских встреч. — Покой — это то, чего нам всем сейчас не хватает, — подхватил Рылеев, прислонившись к косяку двери. В его глазах вспыхнул знакомый Анне огонь. — Но посмотрите на Петербург, Анна Петровна! Стихия смыла внешний лоск, обнажила камни. Город ранен, но он жив. Так и душа человеческая — через испытания она очищается. Наталья Михайловна, заметив, как подруга снова прижала платок к губам, поспешила вмешаться: — Кондратий, оставь свои аллегории! Анне Петровне нужен горячий чай и отдых, а не рассуждения о раненых городах. — О, Наталья Михайловна права, — мягко перебил Трубецкой, и его взгляд на мгновение стал почти отеческим, хотя в глубине зрачков по-прежнему читался холодный расчет. — Мы не смеем утомлять вас, княжна. Но знайте: в наше время, когда память о героях двенадцатого года становится лишь строчками в рапортах, ваше присутствие здесь — как живая нить, связывающая нас с истинной славой России. Мы очень ценим традиции вашего дома.  Он замолчал, давая фразе «традиции вашего дома» повиснуть в воздухе. Для Анны это звучало как дань уважения отцу. Для Трубецкого это был завуалированный намек на те самые архивы, которые лежали в запертых сундуках в её имении — документы, которые могли бы пролить свет на настроения в армии и планы высшего командования. — Вы очень добры, князь, — тихо произнесла Анна. — Батюшка всегда говорил, что армия — это семья. Мне отрадно видеть, что его младшие товарищи не забывают об этом. Трубецкой едва заметно кивнул Рылееву. Контакт был установлен. — Мы еще не раз вернемся к нашим беседам, я надеюсь, — добавил Трубецкой, поднимаясь для прощания. — Петербург тесен, а круги преданных людей — еще теснее. Выздоравливайте, Анна Петровна. Ваше здоровье теперь — забота всей нашей... — он сделал крошечную паузу, — ...всей нашей компании. Когда мужчины вышли, в комнате остался лишь слабый запах дорогого табака и ощущение какой-то недосказанности, которую Анна никак не могла поймать за хвост. — Какой он... серьезный, этот князь, — произнесла Анна, глядя на закрытую дверь. — О, Сергей Петрович — человек дела, — отозвалась Наталья, наливая чай. — Но иногда мне кажется, что за его вежливостью скрывается целая шахматная доска. Пей, Анни, тебе нужно согреться. Поговорим о чем-нибудь земном... Наталья что-то увлеченно рассказывать о шелках, вымоченных в невской воде, и о том, как модистки на Невском в панике спасали шляпные коробки, но Анна слышала её голос словно сквозь слой ваты. Перед глазами настойчиво всплывал другой образ — смуглое, сосредоточенное лицо Павла Ивановича Пестеля. «Тульчин...» — это слово отозвалось в груди тупой болью. Там, в пыльном южном городке, осталась часть её души. Анна вспомнила их последнюю встречу, его резкие, порой пугающие суждения и ту необъяснимую силу, которая исходила от него. То злосчастное письмо, из-за которого её батюшка, Петр Иванович, впал бы в ярость и запретил бы даже упоминать имя полковника, теперь казалось ей лишь досадной ошибкой, плодом недоразумения. Она чувствовала, что готова простить его. Более того — она уже простила. Любовь, тонкая и мучительная, как след от старой раны, не спрашивала разрешения у семейной гордости. «Увидимся ли мы? — думала она, машинально помешивая ложечкой остывающий чай. — Он прикован к своему полку на Юге, а я заперта в этом холодном, тонущем Петербурге. И этот Трубецкой...» Князь Сергей Петрович оставил после себя странный осадок. В отличие от порывистого и искреннего Рылеева, Трубецкой казался Анне существом из другого теста. Его изысканные манеры были слишком безупречны, а взгляд — слишком изучающим. В его вежливости не было тепла, которое обычно сопутствует дружбе. Было в нем что-то от игрока, который уже знает исход партии, но медлит, наслаждаясь замешательством противника. Почему он так настойчиво упоминал её отца? Почему смотрел на неё, как на ключ к запертому ларцу? Анна зябко передернула плечами. Кашель снова подступил к горлу, и она прижала платок, стараясь не тревожить Наталью. — Анни, ты совсем меня не слушаешь! — Наталья с легким упреком коснулась её колена. — О чем ты так глубоко задумалась? Уж не о словах ли князя Сергея Петровича? Он может показаться сухим, но Кондратий говорит, что у него «голова Метерниха и сердце патриота». — Он... странный, Наташа, — тихо произнесла Анна, возвращаясь в реальность. — Слишком закрытый. Мне кажется, он видит в людях не самих людей, а некую пользу, которую они могут принести. Или мне это только кажется из-за болезни? Наталья на мгновение замерла, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на тень сомнения, но она тут же улыбнулась: — О, князь просто очень серьезен. Сейчас такое время, Анни... Все мужчины чем-то озабочены, о чем-то шепчутся по углам. Но ты не должна об этом думать. Тебе нужно думать о балах, которые вот-вот начнутся, несмотря на наводнение. И о том, как вернуть румянец на эти бледные щеки. Анна кивнула, но мысленно она была далеко. Если Трубецкой — друг Пестеля, то, возможно, через него она сможет узнать хоть что-то? Хоть одну весточку из Тульчина? Эта надежда, опасная и хрупкая, заставила её сердце биться чаще. Она еще не знала, что за её спиной уже начали плестись нити заговора, в котором ей отведена роль вовсе не гостьи, а бесценного трофея. — Расскажи мне еще о нем, — вдруг попросила Анна, стараясь придать голосу безразличие. — О князе Трубецком. Он часто бывает у вас? И... говорит ли он когда-нибудь о делах на Юге? Наталья отставила чашку и на мгновение задумалась, подбирая слова. В полумраке гостиной её лицо казалось необычайно серьезным, что было ей несвойственно. — Сергей Петрович здесь почти каждый вечер, — вполголоса произнесла она. — Они с Кондратием запираются в кабинете и могут часами спорить о чем-то, склонившись над картами. О Юге он говорит часто, Анни. Понимаешь, Вторая армия сейчас — это сердце всех их помыслов. Трубецкой считает, что именно там, в этих бесконечных степях и гарнизонах, куется будущее. Он часто получает письма из Тульчина... от Павла Ивановича в том числе. При упоминании этого имени Анна почувствовала, как по пальцам пробежал холод. Она крепче сжала фарфоровую ручку чашки.  — Значит, они переписываются? — голос её прозвучал почти шепотом. — И о чем же пишет... полковник? — О, если бы я знала! — Наталья вздохнула и поправила выбившуюся прядь волос. — Мужчины оберегают нас от своих «высоких материй». Но судя по тому, как мрачнеет Трубецкой после этих писем, дела там идут не просто. Павел Иванович — человек широкого размаха, слишком широкого, как говорит мой Кондратий. Его идеи пугают даже самых смелых. Анна закрыла глаза. Перед ней снова возникла та сцена: кабинет отца, тяжелый запах сургуча и горький аромат табака. Отец тогда швырнул письмо Пестеля на стол, назвав его «якобинской заразой». Но для неё, тогда еще совсем юной, за этими резкими строчками о «равенстве» и «свободе» виделось нечто иное — пламенная душа человека, который не желает мириться с несправедливостью мира. Она любила в нем эту непокорность, хотя именно она и развела их по разные стороны баррикад. «Простила ли я его? — спрашивала она себя. — Или просто устала ненавидеть?» Трубецкой же теперь виделся ей связующим звеном. Его холодный, пронзительный взгляд не был взглядом влюбленного мужчины или простого знакомого. Это был взгляд оценщика. Он смотрел на неё не как на княжну Багратион, а как на важную фигуру на доске, которую он собирается передвинуть. — Он кажется мне... опасным, Наташа, — сорвалось с губ Анны. — Не в том смысле, что он может причинить физический вред. А в том, что он словно затягивает в какую-то паутину.  Наталья быстро взглянула на дверь, проверяя, не вернулись ли мужчины. — Тише, милая. Сергей Петрович — герой войны, он изранен не меньше, чем наши души. Но ты права... в нем есть эта тихая властность. Он — полковник гвардии, привык командовать. Но здесь, в Петербурге, он командует не солдатами, а умами.  В коридоре послышались шаги и приглушенный смех Рылеева. Анна поспешно выпрямилась, стараясь придать лицу выражение спокойной меланхолии. Она знала, что теперь ей придется играть роль. Дверь распахнулась, и в комнату снова вошел Кондратий Федорович, его глаза сияли вдохновением. Трубецкой следовал за ним — тенью, бесшумной и неотвратимой. — Ну что, дамы, — воскликнул Рылеев, — не слишком ли мы вас утомили своими серьезными лицами? Анна Петровна, вы выглядите так, будто только что разгадали важную тайну! Трубецкой остановился у края ковра, заложив одну руку за спину. Его глаза встретились с глазами Анны. В этом секундном контакте она отчетливо поняла: он знает, о чем они говорили. И он ждет, когда она сделает свой первый ход. ******* Дома Анну встретила гулкая, почти враждебная тишина. Слуги двигались бесшумно, точно тени. Она прошла в свою спальню, не зажигая свечей. Сумерки Петербурга, серовато-голубые и липкие, просачивались сквозь высокие окна, ложась на паркет длинными полосами. Анна опустилась в кресло, даже не сняв капора. В голове набатом стучало одно имя: Трубецкой. Почему он внушал ей такой холод? Сергей и Михаил — Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин — были людьми порыва, чести, их сердца были нараспашку, даже когда они говорили о вещах опасных. В них была какая-то светлая, почти детская вера в правду. Пестель... Павел Иванович был другим. Он был скалой, высеченной из гранита, человеком железной воли и пугающего интеллекта. Но даже в его резкости Анна чувствовала жизнь, огонь, пусть и обжигающий. А Трубецкой... Он казался ей механизмом. Безупречно вежливым, знатным, заслуженным полковником, но совершенно непроницаемым. В его глазах не было ни страсти Пестеля, ни искренности Муравьева. Там была лишь ледяная шахматная доска. «Он что-то выжидает, — подумала Анна, кусая губы. — Он смотрит на нас всех как на пешек, которые должны занять свои клетки в нужный момент». Она встала и подошла к секретеру. Рука невольно потянулась к ящику, где лежал чистый лист бумаги и перо. Ей отчаянно хотелось написать в Тульчин. Описать этот странный вечер, предупредить... Но кого? И о чем? «Десять дней... — горько усмехнулась она про себя. — Письмо будет ползти по осенней грязи, мимо почтовых станций, пока его не вскроют на какой-нибудь заставе или пока оно не затеряется в штабных бумагах Второй армии». К тому же, что она могла написать Павлу Ивановичу? «Приезжайте, я боюсь князя Сергея Петровича»? Или: «Я всё еще помню наш последний разговор и не знаю, любите ли вы меня все ещё»? Анна не знала, что сейчас в его сердце. Может быть, там давно не осталось места для неё, а вся его душа занята лишь «Русской Правдой» и переустройством империи? От этой мысли стало невыносимо тоскливо. Ей хотелось увидеть его не для того, чтобы просить прощения или клясться в верности, а просто чтобы заглянуть в его глаза и понять — остался ли в этом мире хоть кто-то настоящий, или все они лишь маски в этой странной, пугающей игре, которую затеяли Рылеев и Трубецкой? Она отложила перо. Писать было бессмысленно. В Петербурге сгущались тучи, и наводнение было лишь прелюдией к чему-то более страшному. Анна чувствовала это кожей. Если Пестель не приедет сам, если он не вмешается, этот ледяной город поглотит их всех по одиночке. В дверь тихо постучали. Это был Спиридон, старый верный слуга, который помнил Анну еще ребенком. Он вошел медленно, неся на серебряном подносе запечатанный конверт. — Извольте принять, Анна Петровна. Нарочный из Тульчина только что прибыл. Сказал, дело спешное, хоть и задержался в пути из-за размытых дорог. Анна кивнула, стараясь, чтобы рука не дрогнула, когда она забирала письмо. Как только Спиридон вышел, тяжелая дверь спальни закрылась, и тишину нарушило лишь радостное поскуливание. Из-под кровати выкатился пушистый черно-бело-рыжий комок, с белой отметиной на лбу — Норд. Его лапы были еще слишком велики для маленького тела, и он смешно косолапил по ковру. Почувствовав волнение хозяйки, Норд ткнулся холодным носом в её ладонь, а затем, решив, что это игра, легонько прихватил зубами край её шелкового платья. — Ох, Норд, не сейчас... — прошептала Анна, опускаясь на ковер прямо рядом с ним. Она рассеянно погладила щенка за ухом, и тот, довольно зажмурившись, улегся головой ей на колени, тяжело вздохнув. Его тепло и мерное сопение немного успокоили её бьющееся сердце. Анна надломила сургучную печать. Первое, на что упал её взгляд — дата. «12 ноября 1824 года. Тульчин». Сегодня было уже 24 ноября. Больше десяти дней... Письмо преодолело сотни верст, пропиталось запахом дорожной пыли и холодных ночевок на почтовых станциях. Оно было почти осязаемым приветом из того мира, который она оставила, и который теперь казался ей более настоящим, чем гранитные набережные Невы. Она начала читать. Почерк Павла Ивановича был твердым, стремительным, с четкими росчерками — почерк человека, который не привык сомневаться. «Надеюсь, это письмо застанет Вас в добром здравии уже в Петербурге, под защитой родного дома, — писал Пестель. — Мысли о Вашем отъезде не покидают меня, и я ловлю себя на том, что часто смотрю в сторону северной дороги, точно ожидая увидеть там пыль от Вашего экипажа, возвращающегося назад. Но разум говорит мне, что Ваше место сейчас там, в сердце Империи, где решаются судьбы, о которых многие здесь лишь смеют мечтать...» Анна почувствовала, как к горлу подкатил комок. Норд во сне дернул лапой, словно догоняя кого-то в своих собачьих грезах, и Анна невольно прижала его к себе крепче. «Здесь, на Юге, солнце всё еще греет, но воздух становится тяжелым. Мои труды требуют от меня всего времени и всех сил — Вы знаете, как я предан тому, что считаю истиной. Однако, признаюсь Вам (и, быть может, лишь Вам одной), что в этой бесконечной череде парадов, штабных отчетов и тайных совещаний, я всё чаще ощущаю пустоту. Петербург кажется мне сейчас холодным и враждебным лесом, и я тревожусь, не заблудитесь ли Вы в его туманах. Будьте осторожны, Анна Петровна. Люди там носят маски искуснее, чем на венецианских карнавалах. Не доверяйте тишине — она в столице всегда предвещает бурю...» Она замерла. Он словно знал. Словно чувствовал через сотни верст её встречу с Трубецким и то липкое чувство опасности, которое та в ней пробудила. «Вы спрашивали меня когда-то, есть ли предел моей решимости. Теперь я спрашиваю Вас — сохранили ли Вы в своем сердце ту каплю доверия ко мне, что была до нашего расставания? Мои дела могут привести меня в Петербург этой зимой. Я не знаю точно — обстоятельства меняются ежедневно, и судьба моя мне более не принадлежит. Но если я явлюсь — примет ли меня княжна Багратион как старого друга или как тень из прошлого, которой лучше оставаться в забвении?» Письмо закончилось короткой, почти официальной подписью, но за этой сухостью Анна видела всё: и его невысказанную тоску, и его фанатичную преданность делу, которое медленно, но верно забирало его у неё. Норд поднял голову и лизнул её в щеку, слизывая упавшую слезу. Анна уткнулась лицом в мягкую шерсть щенка. — Он приедет, Норд... — прошептала она в пушистое ухо. — Он приедет в этот "холодный город". Но что он здесь найдет? И что найду в нем я? Она снова посмотрела на письмо. Далеко на Юге, в Тульчине, человек, которого боялись и боготворили, ждал её ответа. А здесь, за стенами её спальни, Петербург уже готовил свои сети, и Трубецкой был лишь первой нитью в этой паутине.