Глава 19.

— Обыщите всё, Спиридон. Каждый сундук, каждую полку в кладовых, — голос Анны дрожал, но в нём прорезалась лихорадочная решимость. Остаток дня прошел в изнурительном, почти безумном поиске. Спиридон, гремя ключами, обходил холодные подвалы и чердаки; Пелагея, охая, перебирала стопки старого белья и сундуки с платьями, которые не вынимались годами. Анна, превозмогая пульсирующую боль в руках, следовала за ними тенью, всматриваясь в каждый угол. Но цепочки нигде не было. Пустота дома, казалось, насмехалась над ней. К вечеру они остановились перед тяжелыми двустворчатыми дверями в конце коридора. Это были личные покои князя Багратиона. После его гибели и похорон Анна велела запереть их и никого туда не пускать. Ей стоило огромных трудов просто войти в эту квартиру несколько дней назад, но переступить порог отцовского кабинета она так и не решилась. Это было сердце её боли, святилище памяти, которое она боялась осквернить своим нынешним смятением. — Только там осталось, барыня, — тихо проговорил Спиридон, опуская голову. — Князь Петр Иванович все свои самые ценные вещи там держал. В секретере или в ларце дорожном. Анна замерла. Её пальцы, стянутые бинтами, непроизвольно сжались, и она охнула от резкой вспышки боли. Боль отрезвила её, вырвала из оцепенения. Она вспомнила, ради чего всё это: ради тех, кто сейчас скрывается в лесах, ради писем, которые могут стоить жизни, и ради того мальчика из прошлого. — Отпирай, — выдохнула она. Спиридон тяжело повернул ключ. Дверь поддалась с неохотным стоном. В комнате пахло застоявшимся временем: кожей, дорогим табаком и старым воском. Пелагея вошла первой, неся перед собой свечу, которая едва разгоняла густой полумрак. Анна ступила на ковер, и её тут же захлестнула волна воспоминаний. Вот этот огромный дубовый стол, заваленный картами... Ей показалось, что она снова маленькая, в одной ночной сорочке, босиком крадется по холодному полу. Она помнила, как боялась темноты и грома в своей детской, и как всегда бежала сюда. «Папенька...» — шептал маленький голосок. Князь Багратион, не оборачиваясь, лишь усмехался в усы, слыша её шаги. Он подхватывал её своими сильными, пахнущими порохом и лошадьми руками, усаживал на колени и накрывал своим тяжелым форменным сюртуком. Под ним было тепло и безопасно, там не было ни призраков, ни страха. — Анна Петровна, взгляните здесь, — голос Пелагеи вернул её в реальность. Экономка осторожно открывала ящики секретера. Анна подошла ближе, стараясь не смотреть на пустующее кресло отца. Они начали осматривать вещи: орденские ленты, наградное оружие, письма от соратников. Каждая вещь отзывалась в сердце Анны глухим ударом. — Он всегда говорил, что я его маленькая генеральша, — прошептала Анна, касаясь кончиками забинтованных пальцев холодного дерева стола. Она открыла верхний маленький ящичек, предназначенный для мелочей. Сердце забилось где-то в горле. Среди печатей и запасных перьев что-то блеснуло тусклым, благородным светом. Анна затаила дыхание. Пальцы, скованные бинтами, неловко потянулись вглубь ящика, задевая сургучные печати и старые перья. На самом дне, запутавшись в обрывке пожелтевшей штабной карты, лежал тонкий серебряный змей — цепочка. Она потянула за неё, и на ладонь, поверх белой марли, соскользнула маленькая, потемневшая от времени ладанка. — Нашла... — выдохнула Анна. Голос её сорвался, превратившись в едва слышный всхлип. Она поднесла находку к лицу. Сквозь патину лет на серебре отчетливо проступил лик Николая Чудотворца. Тот самый подарок. Тот самый заступник. — Ох, барыня, милостивец-то какой, — прошептала Пелагея, крестясь на образ. — Сам святитель Николай к вам в руки пришел. Видать, и впрямь заступничество его сейчас надобно. Анна сжала ладанку в кулаке. Острая грань серебра больно надавила на свежий порез, но эта боль была ей даже приятна — она возвращала её в реальность, заставляла чувствовать себя живой. Она обвела взглядом комнату отца. Здесь, среди теней и старых вещей, ей вдруг стало невыносимо стыдно. Она стояла в святилище героя войны 1812 года, человека, который отдал жизнь за трон, держа в руках подарок будущего императора... — Застегни, Пелагея, — тихо попросила Анна, протягивая ладанку экономке. — Сама я... руки не слушаются. Она приподняла тяжелые каштановые волосы, открывая бледную шею. В холодном воздухе кабинета её кожа казалась почти прозрачной. Пелагея, отставив свечу на край массивного стола, принялась дрожащими пальцами возиться с крошечным, почерневшим замочком. Цепочка была короткой. Созданная когда-то для шеи маленького мальчика, на взрослой Анне она легла плотно, почти как драгоценный ошейник, охватив самую ложбинку у основания горла. Холод серебра обжёг кожу, заставив Анну вздрогнуть. — Вот так, барыня, вот так... — приговаривала Пелагея, наконец справившись с механизмом. — Впритык легла, голубку-то не сдавило? — Нет, — Анна коснулась пальцами прохладного металла. Ладанка не душила, но её присутствие ощущалось ежесекундно — как постоянное, немое напоминание. Как рука, положенная на плечо. — Она... она на своем месте. Анна подошла к высокому зеркалу в тяжелой раме, стоявшему в простенке между книжными шкафами. В его мутной глубине она едва узнавала себя. Растрепанная, в темном платье, с забинтованными руками и этим серебряным блеском на шее.  — Помнит ли он меня?.. — прошептала она, и вопрос этот, сорвавшийся с губ вопреки воле, повис в тишине комнаты. Она говорила не о великом князе, не о наследнике. Она спрашивала о том мальчике, который когда-то смотрел на неё с такой обезоруживающей честностью. Осталось ли в сердце сурового, застегнутого на все пуговицы Николая Павловича место для «генеральской дочки»? Или годы службы, муштры и ледяного петербургского этикета вытравили из него всё человеческое, превратив в живой символ самодержавия? — Как не помнить, Анна Петровна! — горячо отозвалась Пелагея, поправляя складки её платья. — Такое разве забудешь? Дети-то вы были чистые, светлые... Анна слегка усмехнулась — горько, одними уголками губ. В зеркале это выражение лица сделало её пугающе похожей на покойного отца в те минуты, когда он читал донесения с фронта. — В том-то и дело, Пелагея... — тихо произнесла она, не отрывая взгляда от серебряного блеска на шее. — Что я и сама не помнила. Все эти годы... всё это время я жила так, будто той девочки в Павловске никогда не существовало. Словно эта связь, эта детская клятва — лишь святочный рассказ, который мне когда-то прочитали, а потом закрыли книгу и поставили на самую дальнюю полку. Она провела кончиками пальцев по цепочке. Металл уже согрелся от её кожи, но всё равно казался инородным телом. — Мой мир был полон других речей, — продолжала Анна, и голос её окреп. — Мы спорили о свободе, о праве, о том, как изменить Россию... Мы строили новые миры в задымленных кабинетах, и Николай Павлович был для нас лишь частью старого, неповоротливого строя. Тенью на парадах. Она отошла от зеркала и бессильно опустилась в старое кожаное кресло отца. Оно было слишком велико для неё, и в его глубоких объятиях Анна казалась совсем маленькой и хрупкой. — Какая ирония, — прошептала она, глядя в догорающий камин. Пелагея подошла ближе и накинула на плечи хозяйки тяжелую кашемировую шаль. — Не гневите Бога, барыня. Память — она как уголек в золе: кажется, что простыл, а дунь — и снова пламя. Может, именно этот «рыцарь» и есть ваша единственная надежда. Ведь императоры — они в указах да на бумаге, а в груди-то у них всё то же сердце человеческое, Господом данное. Анна закрыла глаза. Перед внутренним взором стоял не суровый лик великого князя, а теплая улыбка мальчика, который когда-то обещал её защищать. Если бы она знала тогда, от чего именно ему придется её защищать... от его же собственных законов и его же собственной ярости. — Принеси мне письма, Пелагея, — не открывая глаз, попросила Анна. — Те, что лежат в потайном ящике бюро. Я должна перечитать всё, что писали мне Муравьев-Апостол и Пестель.                               ******* Тогда зима в Гатчине была лютой. Снег скрипел под полозьями карет, как битое стекло, а ветер гулял по плац-парадам, вздымая белые вихри. Это был последний февраль императора Павла Петровича, но тогда об этом никто не смел даже помыслить. Огромная карета Багратиона, украшенная гербами, тяжело остановилась у парадного крыльца. Спиридон, тогда еще молодой, чернобородый и могучий, спрыгнул с запятков. Он распахнул дверцу, и в салон ворвался морозный воздух, пахнущий конским потом и хвоей. — Осторожнее, барышня, не поскользнитесь на ступеньках, — пробасил он, подхватывая маленькую Анну под мышки. Она была похожа на крошечное меховое облако: в тяжелой шубке из горностая, с пуховым платком, повязанным поверх капора. Как только её ноги коснулись расчищенного камня, она, забыв о всяком приличии и строгом наказе отца «вести себя как подобает генеральской дочери», сорвалась с места. На крыльце, окруженные свитой и замершими в карауле гатчинцами в их высоких прусских шапках, стояла императорская чета. Павел I, невысокий, в мундире, застегнутом на все пуговицы, с лицом, которое в одну секунду могло озариться гневом, а в другую — милостью, стоял, заложив руки за спину. Рядом — величественная Мария Федоровна, чьи глаза всегда светились тихой печалью. И между ними — маленький великий князь Николай. В свои неполные пять лет он уже старался подражать отцу: спина прямая, подбородок задран, взгляд серьезный и немного настороженный. — Николка! — звонко крикнула Анна, не замечая, как вздрогнули придворные от такой дерзости. Она подбежала к нему, едва не сбив с ног, и со всей детской страстью вцепилась в его плечи, обнимая. Николай пошатнулся, его щеки мгновенно вспыхнули румянцем — то ли от холода, то ли от смущения. Он попытался сохранить достоинство, выпрямиться, но не выдержал и, коротко хохотнув, обхватил Анну в ответ, уткнувшись носом в её пушистый платок. — Опять ты, егоза, — прошептал он ей на ухо, и в этом шепоте было столько искренней радости, сколько не позволял ни один придворный протокол. — Князь Петр Иванович! — император Павел звучно рассмеялся, глядя на Багратиона, который в это время спускался с подножки, поправляя саблю. — Смотри, какая кавалерия! Твоя девчонка берет мои крепости без единого выстрела! Багратион склонился в глубоком поклоне, его смуглое лицо смягчилось. — Рад служить Вашему Величеству. Сердцу не прикажешь, государь. Мария Федоровна подошла к детям, положив руки им на головы. Её перчатки пахли лавандой и чем-то очень теплым, домашним. — Пойдемте в тепло, маленькие рыцари, — сказала она. — Николай, веди свою даму. Сегодня у нас будет горячий шоколад и сказки. В тот вечер они сидели в малой гостиной. Взрослые о чем-то негромко переговаривались у камина — слышны были обрывки фраз императора о «заговорах», «порядке» и «неблагодарной Европе». А дети играли на ковре в солдатиков. На ковре, распластанном перед камином, развернулось целое сражение. Оловянные солдатики — гордость Николая — стояли стройными рядами, поблескивая свежей краской. Маленький великий князь, насупившись от усердия, выстраивал кавалерию на флангах, его пальцы двигались с точностью заправского фельдмаршала. — Нет, Анна, так нельзя! — строго прошептал он, когда она попыталась поставить своего самого нарядного гусара прямо в центр «вражеского» лагеря. — Кавалерия должна ждать сигнала. Если ты бросишь их сейчас, их перебьют пушки. Ты должна беречь своих людей! Анна, чьи щеки всё еще горели после мороза, только тряхнула кудрями. — А мой гусар — герой! — заявила она. — Он не боится пушек. Он поскачет вперед и всех спасет. Вот увидишь! Николай вздохнул, совсем как его отец, и посмотрел на неё с той серьезностью, которая была ему так свойственна. — Героизм без порядка — это безумие, — повторил он чью-то взрослую фразу, которую явно услышал утром на разводе караула. — Порядок — это всё. Папа говорит, что без него мир развалится на куски. В это время от камина донесся резкий, надтреснутый голос императора Павла. Он стоял, опершись рукой о каминную полку, и его лицо в неверном свете огня казалось высеченным из камня. — Порядок, Петр Иванович! Только порядок спасет нас от этой заразы, что ползет из Парижа! — он резко рубанул рукой воздух. — Они убили короля, они попрали всё святое! Я не допущу этого здесь. Мои подданные должны знать свое место, а те, кто замыслил зло — познают мою ярость. Мария Федоровна, сидевшая в кресле с вышивкой, тихо коснулась рукава мужа. — Полно, Павел Петрович... Сегодня такой тихий вечер. Посмотри на детей. Император замолчал. Его взгляд, только что метавший молнии, смягчился, когда он посмотрел на ковер. Там, в тишине и безопасности, двое детей решали судьбы своих игрушечных армий. — Растут, — тихо сказал он Багратиону. — Твоя, князь, всё так же порывиста, как ты в бою. А мой... мой слишком серьезен для своих лет. Как будто чувствует, какая ноша его ждет. Багратион лишь молча склонил голову, его рука непроизвольно легла на эфес сабли. В этом жесте была и преданность, и какая-то скрытая тревога — воздух Гатчины в те дни был пропитан ожиданием чего-то неизбежного.                               ******* Анна обмакнула перо в чернильницу. На исходе дня свет в комнате стал густым и золотистым, ложась длинными полосами на бумагу. «Дорогой Сережа, пишу тебе, едва переводя дух от последних столичных новостей, хотя здесь, в четырех стенах, жизнь кажется застывшей, как муха в янтаре...» Она писала легко, стараясь не касаться опасных тем, лишь намеками обрисовывая то, что и так было понятно обоим.  «Как вы с Мишелем? Что нового у вас? Я часто вспоминаю наши прогулки. Береги себя, Серж и пусть Миша тоже себя бережет! Здесь, в Петербурге, воздух становится всё холоднее, и я не о погоде вовсе...» Анна запечатала письмо воском. — Спиридон! — позвала она тихо. Старый слуга возник в дверях мгновенно, словно тень. Его огромные мозолистые ладони бережно приняли хрупкий конверт. — Пусть доставят лично. В руки, Спиридон. — Обижаете, барышня, — прогудел он, пряча письмо за пазуху. — Всё сделаю в лучшем виде. Когда за Спиридоном закрылась дверь, силы окончательно покинули Анну. Она дошла до кровати и рухнула на покрывало, даже не снимая платья. Голова гудела. Образы прошлого — Гатчина, маленький Николай, смех Павла Петровича — мешались с тревожным настоящим, где за каждым углом шептались о тайных обществах и переворотах. Тяжелый вздох у самого уха заставил её вздрогнуть. Норд, который до этого мирно грыз ножку кресла, решил, что хозяйке срочно нужна его помощь. Он неуклюже запрыгнул на кровать — огромный, пушистый, пахнущий молоком и свежим снегом. — Ох, Норд, ты же скоро меня раздавишь, — прошептала Анна, запуская пальцы в его густую, волнистую шерсть. Щенок, чувствуя её печаль, привалился всем своим увесистым боком к её бедру. Он уткнулся мокрым носом ей в ладонь, смешно сопя, а затем начал методично и усердно вылизывать её пальцы шершавым языком. Анна притянула его к себе, обнимая за шею. Норд замер, лишь хвост-пропеллер изредка стучал по матрасу: тук-тук, тук-тук. В этом простом, бесхитростном тепле была единственная правда, которой она сейчас доверяла. Она закрыла глаза, слушая его размеренное дыхание, и почти провалилась в тяжелый сон... Вдруг из прихожей донесся резкий звук — хлопнула входная дверь. Анна мгновенно подобралась. Сердце забилось где-то в горле. Пелагея открыла кому-то... «Пестель?» — пронеслось в голове.  Она приподнялась на локтях. Шаги в коридоре были легкими, стремительными. А потом раздался знакомый, чуть хрипловатый женский голос, спрашивающий Пелагею о здоровье барышни. — Наташа! — Анна выдохнула, чувствуя, как напряжение в плечах спадает. В дверях спальни появилась Наталья Рылеева. Она выглядела утомленной, прядь волос выбилась из-под капора, но улыбка была искренней и теплой. — Душа моя, ты совсем заперлась, — сказала Наталья, проходя в комнату. — Кондратий засел за бумаги, в доме дым коромыслом от этих вечных споров, и я решила: сбегу к Анне, попьем чаю в тишине. Они прошли в гостиную. Норд, возомнив себя грозным охранником, семенил следом, путаясь у дам под ногами. Наталья остановилась посреди комнаты, собираясь снять шаль, но её взгляд замер на большом фарфоровом сосуде, стоявшем на консоли у окна. Там, несмотря на декабрьские морозы у окна, пышно цвели огромные, тяжелые пионы. Их нежный аромат — сладкий, с легкой ноткой терпкости — заполнял всё пространство.  Наталья медленно подошла к цветам, коснулась кончиками пальцев лепестка, который был цвета утренней зари. Она обернулась к Анне, и в её глазах промелькнула искра лукавства. Она улыбнулась так, словно прочитала тайную страницу в дневнике подруги — ту самую, которую Анна так тщательно пыталась скрыть даже от самой себя. — Пионы... в середине декабря? — негромко произнесла Наталья, приподнимая бровь. — Кажется, я знаю только одного человека в империи, который способен достать лето из-под снега ради прекрасных глаз. И, судя по их виду, этот "рыцарь" настроен весьма серьезно, Анна. Анна вспыхнула, внезапно найдя крайне интересным узор на ковре, а Норд, словно подтверждая слова гостьи, коротко и звонко тявкнул. Анна едва заметно вздрогнула при упоминании «рыцаря», и перед глазами тут же вспыхнул образ: неясный свет догорающих свечей, холодный рассвет за окном и Павел. Он сидел совсем рядом, его голос — спокойный, глубокий, лишенный всякой светской мишуры — проникал, казалось, под самую кожу. Та ночь, проведенная в разговорах до первых лучей солнца, всё еще отзывалась в ней странным трепетом, какой бывает перед большой грозой. — Это не рыцарь, Наташа, — тихо произнесла Анна, наконец поднимая глаза на подругу. — Это человек, который не признает законов природы. Ни в политике, ни в климате. Наталья на мгновение замерла, вглядываясь в лицо Анны. Она была слишком умна, чтобы не понять. Улыбка её стала чуть более серьезной, а в глазах отразилось искреннее изумление. — Пестель? — едва слышно выдохнула Наталья, и само это имя в гостиной прозвучало как раскат грома. — Павел Иванович... Боже мой, Анна. Я знала, что он человек железной воли, но чтобы он нашел способ доставить сюда это... живое дыхание лета... Она снова повернулась к цветам. Тяжелые бутоны, казалось, пульсировали жизнью в этот тусклый петербургский день. — Значит, те слухи о его ледяном сердце — лишь маска для света, — продолжала Наталья, и в её голосе послышалась легкая грусть. — Мой Кондратий говорит, что у Пестеля ум математика и душа реформатора. Но он не упомянул, что у него сердце, способное на такое безмолвное и прекрасное безумство. Он ведь был здесь, верно? Я чувствую это по твоему взгляду. Анна ничего не ответила, лишь подошла к пионам и осторожно коснулась лепестка, всё еще хранившего едва уловимую прохладу оранжереи. Она помнила, как вчера его рука — рука офицера, привыкшая к тяжести эфеса — так же осторожно коснулась её плеча, когда он прощался с ней в дверях под самый рассвет. Норд, почувствовав, что внимание хозяйки окончательно переключилось на цветы, ревниво ткнулся носом в её ладонь, требуя своей порции ласки. — Я думаю он скоро уедет обратно, Наташа, — сказала Анна, голос её был ровным, но пальцы всё же слегка дрожали, зарываясь в шерсть щенка. Наталья подошла и мягко обняла подругу за плечи. — В нашем доме сейчас пахнет порохом и чернилами, Анна. А у тебя... у тебя пахнет надеждой. Позволь мне просто посидеть здесь с тобой и этим чудом. Хотя бы час, пока Петербург окончательно не утонул в сумерках.                               ******* Прошло несколько дней. Пионы в вазе всё еще стояли, напоминая о том странном и прекрасном рассвете, но мысли Анны уже были далеко от цветов. Записка, доставленная молчаливым вестовым, лежала у неё в ридикюле: короткое, написанное твердым почерком приглашение на прогулку верхом. В доме царило необычное оживление. Анна выбирала между темно-изумрудной амазонкой и строгим серым платьем для верховой езды. Норд, чувствуя нервное возбуждение хозяйки, не отходил от неё ни на шаг. Его огромные лапы то и дело путались в подоле её юбок, а мокрый нос проверял содержимое каждой открытой коробки. — Норд, ну побойся бога! — смеясь, воскликнула Анна, когда щенок попытался попробовать на вкус кожаную перчатку. — Ты сегодня решительно настроен сорвать мне прогулку. Она вышла в прихожую, где Спиридон старательно начищал медные ручки дверей, а Пелагея возилась с теплым платком, который собиралась накинуть барышне на плечи. — И куда же это вы, Анна Петровна, в такой мороз да при таком параде? — Пелагея прищурилась, поправляя выбившуюся прядь на голове хозяйки. — Уж не на бал ли собрались среди бела дня? — На бал, Пелагея, только лошадиный, — улыбнулась Анна, застегивая мелкие пуговицы на манжетах. — Павел Иванович обещал показать мне, как пахнет зимний лес за городом. Он скоро будет здесь. Спиридон, не отрываясь от своего занятия, хмыкнул и обернулся. Его лицо, изборожденное морщинами, озарилось лукавой усмешкой. — Глядите, барышня, Павел Иванович — человек военный, у него всё по ранжиру. Как бы он вам устав не зачитал вместо нежных слов. Лошади у него, поди, строем ходят и по команде «смирно» дышат. Анна не выдержала и рассмеялась, погладив Норда, который в этот момент уселся на сапог Спиридона. — Ну, если он начнет читать устав, я прикажу Норду исполнить маневр «внезапная атака на колени», — парировала она. — Против такого оружия ни одна «Русская правда» не устоит. Павел Иванович — человек строгий, это верно, но, Спиридон, даже у самых суровых полководцев бывают перемирия. — Перемирие — это хорошо, — отозвался старик, пряча улыбку в окладистую бороду. — Главное, чтобы не капитуляция. Спиридон, покрутив в руках воображаемую фуражку, вдруг посерьезнел и добавил: — Оно конечно, барышня, настрой у вас боевой, да только Искра наша сегодня что-то занемогла. С утра морду от овса воротит, дышит тяжело. Я её в деннике оставил, не дело ей сегодня под седло идти. Улыбка сошла с лица Анны. Она искренне любила свою кобылу — грациозную, быструю, понимавшую её с полуслова.  — Как же так, Спиридон? — она расстроенно опустила руки. — Бедная моя девочка... Ты вызвал ветеринара? — Вызвал, барышня, приедет к обеду. Вы не кручиньтесь, это, верно, простуда легкая. Но прогулку отменять — грех, раз уж кавалер на пороге. Анна вздохнула, поправляя перчатку. В душе поселилась тревога, но она заставила себя улыбнуться. — Ну что ж, раз Искра решила сегодня устроить себе выходной, придется мне тренировать характер на казенных лошадях ипподрома. Посмотрим, Спиридон, хватит ли у Павла Ивановича терпения на меня, если я буду не в духе из-за Искры! — У него терпения на целую армию хватает, — хмыкнул старик, — уж с одной барышней как-нибудь сладит. В этот момент послышался шум полозьев. Павел Иванович прибыл не верхом, а в закрытых санях, запряженных парой гнедых. Когда он вошел в квартиру, от него пахло морозным ветром и дорогим табаком. Он коротко поприветствовал Спиридона и Пелагею, а затем подошел к Анне, целуя ей руку. — Вы ослепительны в этом наряде, Анна Петровна, — произнес он, внимательно вглядываясь в её лицо. Когда они вышли к саням. Спиридон придержал Норда , так как тот порывался побежать вслед за хозяйкой. Весь путь до ипподрома они провели в уютном тепле меховых одеял, обсуждая последние новости света, но Анна то и дело возвращалась мыслями к Искре. Когда они наконец прибыли на ипподром, и в нос ударил знакомый запах сена, кожи и лошадиного пота, Анна почувствовала себя увереннее. Когда они вышли из саней и направились к рядам денников, Анна, кусая губы от досады, решилась прервать затянувшееся молчание. — Павел Иванович, боюсь, наш план требует некоторых корректив, — она указала на дальние конюшни, где обычно держали лошадей на прокат. — Мой Спиридон сообщил, что Искра занемогла. Бедная девочка совсем не в форме, так что мне придется сейчас же пойти и выбрать себе какую-нибудь надежную кобылку из местных. Надеюсь, на ипподроме найдется что-то приличное, хотя после Искры это будет непросто... Пестель остановился. Он не ответил сразу, лишь внимательно посмотрел на Анну, а затем перевел взгляд на своего вороного жеребца, которого уже вывел конюх. Жеребец был под стать хозяину: мощный, с отливающей сталью мускулатурой и беспокойным, огненным глазом. Павел Иванович замолчал на несколько секунд, словно просчитывая в уме сложный военный маневр. Его лицо оставалось непроницаемым, и лишь легкое движение брови выдавало напряженную работу мысли. — Ce n'est pas nécessaire, Anna Petrovna, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучала та самая твердость, которая заставляла полки стоять смирно. Анна вскинула голову, недоуменно глядя на него. — Comment se fait-il qu'il n'y ait pas besoin ? Вы хотите, чтобы я гуляла по лесу пешком, пока вы будете гарцевать рядом? Или вы считаете, что я могу ехать на воображаемой лошади? Пестель едва заметно усмехнулся.  — Никоим образом. Я предлагаю вам поехать на моем коне. Ensemble. Анна замерла. Такое предложение в свете считалось бы едва ли не дерзостью, но в устах Пестеля оно прозвучало как нечто само собой разумеющееся, продиктованное логикой и обстоятельствами. — Вдвоем? На одном седле? — переспросила она, чувствуя, как к щекам приливает жар, и вовсе не от мороза. — Павел Иванович, это... весьма необычно. — Он не почувствует вашего веса, — спокойно пояснил он, жестом приглашая её следовать за собой. — К тому же, это сэкономит нам время. Мы успеем добраться до опушки до того, как солнце начнет садиться. Allez, il y a trop de monde ici. Он повел коня под уздцы в дальнюю часть ипподрома, подальше от праздных гуляющих и любопытных глаз офицеров. Там, где заканчивались заборы и начиналась заснеженная пустошь, переходящая в темную стену леса, было тихо. Только хруст наста под сапогами и мерное фырканье жеребца нарушали тишину. Пестель остановился у невысокого парапета. — Permettez-moi, — он подошел к Анне, готовый подсадить её. Она посмотрела на высокую холку коня, затем на серьезное лицо Павла Ивановича. В его взгляде не было насмешки, только спокойная уверенность. Анна поняла, что этот «перемирие», о котором говорил Спиридон, принимает весьма тесный оборот.  — Ну что ж, полковник, — прошептала она, опираясь на его руку, — надеюсь, ваш устав предусматривает правила поведения для двух всадников на одном коне. Пестель не ответил, лишь едва заметно сузил глаза. Его руки, обтянутые безупречно белыми перчатками, уверенно легли на талию Анны. Одним сильным, почти невесомым для неё движением он подбросил её вверх, помогая устроиться впереди седла. Юбки амазонки тяжелыми складками легли на мощную шею коня, а Анна почувствовала, как под ней перекатываются стальные мышцы жеребца. Через мгновение Павел Иванович сам оказался в седле, прямо за её спиной. Близость была ошеломляющей. Анна чувствовала спиной тепло его груди, слышала его размеренное дыхание. Его руки, держащие поводья, теперь словно заключали её в кольцо, надежно отгораживая от всего мира.  — Устав, Анна Петровна, гласит: в чрезвычайных обстоятельствах командир берет на себя полную ответственность за сохранность вверенного ему… объекта, — негромко произнес он прямо ей в затылок. Его голос, вибрирующий и низкий, заставил её вздрогнуть. — Надеюсь, я для вас не просто «объект», Павел Иванович? — она обернулась через плечо, встретившись с его взглядом. — Вы — самое ценное из моих обстоятельств, — ответил он, и на этот раз в его глазах не было привычного холода. Он слегка тронул коня шпорами, и конь, недовольно фыркнув от двойной ноши, но повинуясь железной воле хозяина, перешел на размеренный шаг. Они покинули пределы ипподрома, углубляясь в заснеженную пустошь.  Снег под копытами взлетал пушистыми искрами. Ветер пощипывал лицо, но Анне было жарко. Она чувствовала каждое движение Пестеля, то, как он уверенно правит конем, как его руки иногда случайно касаются её локтей.  — Знаете, — нарушила она тишину, когда они въехали под сень первых сосен, — если бы нас сейчас увидел кто-то из моих знакомых, завтра же весь Петербург обсуждал бы нашу свадьбу или… дуэль. — Пусть обсуждают, — спокойно парировал Пестель. — Те, кто живет чужими сплетнями, боятся дышать полной грудью. Я же предпочитаю действовать так, как диктует необходимость. А необходимость сейчас — доставить вам удовольствие от прогулки, несмотря на капризы судьбы и недуг вашей Искры. Он внезапно натянул поводья, заставляя лошадь остановиться на небольшом пригорке, откуда открывался вид на застывшую реку и далекие очертания города в морозной дымке. — Посмотрите туда, Анна. Мир кажется таким неподвижным и вечным. Но под этим льдом течет вода. Так и в людях — под маской приличий и уставов часто скрываются бури.  Анна замолчала, пораженная не столько видом, сколько тоном его голоса. В нем слышалась тоска человека, который видит дальше других, но вынужден скрывать свои мысли. Багратион осторожно коснулась заиндевевшей гривы жребца, словно пытаясь найти опору не только в физическом смысле, но и в зыбком пространстве их внезапного откровения. Слова Пестеля эхом отозвались в её душе. Она знала, что за этим блестящим офицером, за его безупречной логикой и «Русской Правдой», о которой ходили лишь смутные слухи в узких кругах, скрывается нечто гораздо более масштабное и, возможно, пугающее. — И вы, Павел Иванович? — тихо спросила она, не оборачиваясь, но чувствуя его кожей. — Вы тоже — лишь лед, скрывающий стремнину? Она почувствовала, как его рука, державшая поводья, на мгновение напряглась. Кольцо его объятий стало чуть теснее, но лишь на миг — ровно столько, сколько нужно, чтобы она поняла: вопрос попал в цель. — Лед бывает разным, Анна Петровна, — его голос теперь звучал почти у её уха, лишенный офицерской сухости. — Бывает тот, что сковывает жизнь, а бывает тот, что защищает её до поры до времени. Но весна неизбежна. И когда она придет, лед тронется с таким грохотом, что его услышат в самых дальних концах империи. Анна вздрогнула. В этой метафоре ей почудилось нечто большее, чем просто рассуждения о человеческой душе. Ей почудился гул пушек и топот полков. Она медленно повернула голову, и теперь их лица разделяли лишь считанные дюймы. В его глазах отражалось багровое зимнее солнце, и в этом отражении она увидела не холодного стратега, а человека, одержимого идеей, ради которой он готов сжечь и себя, и весь этот привычный, уютный мир тетушек и балов. — Вы меня пугаете, — прошептала она, но в её голосе не было страха, лишь завороженность бездной. — Страх — это тоже маска, — Пестель едва заметно улыбнулся, и эта улыбка была печальнее любого вздоха. — Вы из тех немногих женщин, Анна, кто способен смотреть в бездну, не закрывая глаз. Именно поэтому я предложил вам это место в седле. Одной Искры вам было бы мало. Он снова тронул коня, и он начал спуск с пригорка, направляясь в самую глубь заснеженного леса, где тени становились длиннее, а тишина — гуще. — Расскажите мне о вашей весне, Павел Иванович, — попросила Анна, поудобнее устраиваясь в его руках. — Какая она будет? Он молчал долго, выбирая дорогу между вековыми соснами, чьи лапы гнулись под тяжестью снега.  — Она будет суровой, — наконец ответил он. — И, боюсь, не все доживут до её расцвета. Но она будет честной. Молчание затянулось, но оно не было тягостным. Слышно было лишь мерное поскрипывание седла, фырканье коня и далекий стук дятла где-то в глубине сосновой чащи. Рука Анны, тонкая и изящная даже в перчатке, покоилась на мощной шее жеребца, совсем рядом с крепко сжатыми кулаками Пестеля, державшими поводья. Это соседство — её хрупкости и его железной хватки — казалось странно правильным в этой снежной тишине. Анна всматривалась в густую гриву жребца, и вдруг перед глазами поплыли совсем другие образы. Летний зной, запах сена и пыли, громкий смех отца... — Ваш конь... — тихо произнесла она, нарушая тишину. — Он удивительно напоминает мне Алмаза. Коня моего батюшки. Пестель чуть повернул голову, выказывая интерес. О коне легендарного князя Багратиона в армии ходили легенды — говорили, он понимал команды с полуслова и не раз выносил хозяина из самого пекла. — Алмаза? — переспросил Павел Иванович. — Но чем же мой конь может быть на него похож? У Алмаза, кажется, была другая стать. — Не знаю, — призналась Анна, поглаживая шею коня. — Не в масти дело и не в породе. В характере. В том, как он несет голову, как косит глазом... В этой скрытой силе, которая подчиняется только тому, кого он признал равным себе. Алмаз ведь пережил отца на семь лет. Она на мгновение прикрыла глаза, и улыбка — теплая, детская — тронула её губы. — Знаете, а ведь Алмаз появился у отца благодаря мне. Мне было совсем мало лет, я едва макушкой доставала до края денника. Батюшка привел меня на конюшню и хотел показать смирную кобылку, которую готовили для меня. Но я... я увидела его. Анна негромко рассмеялась, вспоминая ту картину. — В дальнем углу бесновался тонконогий, строптивый жеребчик. Он был совершенно неуправляем, искусал всех конюхов, и его всерьез подумывали продать или... пристрелить, если не объездят. А я просто подошла. Конюхи кричали, а я не побоялась. Подошла вплотную и приложила ладонь к его горячему, влажному носу. И он замер. Просто выдохнул мне в руку и затих. Она почувствовала, как Пестель за её спиной едва заметно подался вперед, внимая каждому слову. — Отец тогда замер на месте, а потом расхохотался на всю конюшню. Подхватил меня на руки, подбросил к самому потолку и пробасил: «Твой выбор, душа моя! Значит, и мой тоже!». С того самого дня Алмаз стал его любимым конем. Прошел с ним через огонь сотен сражений... А ведь его считали безнадежным. Анна замолчала, снова глядя на заснеженную дорогу. — Видите, Павел Иванович, я с детства имела слабость к тем, кого другие считали слишком опасными или неуправляемыми. Пестель долго не отвечал. Лишь когда его жребец перешагнул через поваленный ствол, он произнес негромко, и в его голосе проскользнула странная нотка: — Ваш отец был мудрым человеком, Анна Петровна. Он знал, что самая преданная сила рождается не из принуждения, а из признания. Но выбирать «опасное» — это всегда риск. Comprenez-vous que vous devez parfois payer un prix trop élevé pour une telle loyauté ? Анна чуть заметно усмехнулась, и в этой усмешке промелькнула гордость женщины, чья фамилия была неразрывно связана с историей великих побед и великих потерь. — Prix? — она повторила это слово, словно пробуя его на вкус. — Мой батюшка оставил своё сердце под Бородино, а имя — в каждом учебнике тактики. Наша фамилия никогда не торговалась, Павел Иванович. Мы платили сполна, не дожидаясь счета. И если цена честности — риск, то я предпочитаю его покою забвения. Она на мгновение замолчала, чувствуя, как морозный воздух щиплет щеки, а тепло, исходящее от Пестеля, странным образом успокаивает. — Но оставим высокие материи, — Анна тряхнула головой, отгоняя тени прошлого. — Скажите лучше прямо... когда вы покидаете наш сонный город? Когда ваш путь снова ляжет на юг, в Тульчин? Пестель едва заметно вздохнул. Вопрос о возвращении к штабу 2-й армии всегда возвращал его к реальности, где вместо заснеженных лесов и прекрасных спутниц были шифрованные донесения, уставы и бесконечные споры с единомышленниками. — Послезавтра, Анна Петровна. Боюсь, мои офицеры в Тульчине скоро решат, что я окончательно превратился в столичного франта и променял саблю на бальные туфли. — О, я бы на это посмотрела! — Анна весело рассмеялась, представив сурового Пестеля в шелковых чулках и с веером. — Павел Иванович, танцующий мазурку с такой же сосредоточенностью, с какой он пишет «Русскую Правду»... Это было бы зрелище, способное остановить любую революцию. Дамы бы падали в обморок не от восторга, а от страха сделать неверный шаг под вашим тяжелым взглядом. Пестель не выдержал и тоже коротко, сухо хохотнул. — Вы беспощадны. Моя мазурка, боюсь, больше напоминает артиллерийское наступление. Я привык считать шаги, а не ловить ритм. — Вот поэтому вам и нужен Юг, — подытожила она уже серьезнее. — Там воздух другой. Там вы... на своем месте. А здесь, в Петербурге, вы словно в тесном мундире, который сшит не по размеру. Вам все время хочется расстегнуть воротник, не так ли? — Здесь слишком много зеркал, — тихо ответил он, направляя Марса обратно к широкой просеке. — В них видишь не то, что есть на самом деле, а то, что хотят видеть другие. В Тульчине же только степь, небо и работа. — И никакого «пустого шума»? — Анна лукаво прищурилась. — Даже если этот шум — голос женщины, которая посмела сравнить вашего коня с легендарным Алмазом? Пестель на мгновение натянул поводья, заставляя жребца замедлить шаг. Он посмотрел на Анну — не как на дочь героя, не как на светскую даму, а как смотрят на внезапно открывшуюся истину, которую не ожидали найти в этой суетной столице. — Этот «шум», Анна Петровна, — единственное, что заставляет меня сомневаться, так ли уж плох Петербург, — ответил он тише, чем обычно. — Но боюсь, в Тульчине мне будет не хватать ваших... тактических замечаний. Там мои подчиненные только кивают и записывают приказы. Если я скажу им, что трава должна расти строго на север, они, боюсь, начнут ее туда пересаживать. — Бедные ваши офицеры! — Анна притворно вздохнула, поправляя выбившуюся прядь волос. — Вы, верно, и сны им приказываете видеть исключительно по уставу? «Сон номер пять: о взятии неприступной крепости. Форма одежды — парадная». Павел Иванович невольно улыбнулся. Эта женщина обладала редким даром — пробивать его броню без единого выстрела, одним лишь острым словом. — Ну, положим, не по уставу, — парировал он. — Но дисциплина ума еще никому не вредила. А в Тульчине... там ведь жизнь простая. Степь, пыль, бесконечные смотры. Иногда кажется, что мы там сами превращаемся в часть пейзажа.  — И вы хотите сказать, что не будете скучать по этим зеркалам, которые так ругаете? — Анна указала рукой в сторону города, скрытого за пеленой снега. — По интригам, по шепотам за веерами? По возможности спорить со мной, в конце концов? — По спорам — буду, — признался Пестель, и его взгляд стал серьезным. — Остальное же... В Тульчине я — это я. А здесь я лишь «полковник Пестель», опасный вольнодумец или талантливый карьерист — смотря кто смотрит.  Они выехали на широкую поляну, где снег лежал нетронутым ковром, сверкая в скудном зимнем свете. Конь, почувствовав простор, нетерпеливо всхрапнул. — Значит, послезавтра, — повторила Анна, и в ее голосе на этот раз не было насмешки. — Что ж... Тульчин далеко. Может быть, южное солнце немного растопит ваш ледяной расчет, Павел Иванович? — Если солнце будет светить во благо народа, я не стану ему возражать, — в тон ей ответил он, но тут же добавил: — А если серьезно... я буду ждать ваших писем. Если, конечно, вы не сочтете переписку с «артиллерийским танцором» слишком утомительным занятием. Анна рассмеялась, и этот звук, чистый и звонкий, казалось, на мгновение разогнал петербургскую хмарь. — Я подумаю, полковник. Но предупреждаю: если в вашем первом же письме я найду чертеж укреплений или план переустройства государства, я отвечу вам рецептом яблочного пирога. И заставлю выучить его наизусть! Пестель склонил голову в легком поклоне, прямо в седле. — Это будет самая тяжелая капитуляция в моей жизни, Анна Петровна.                    ******** Юшневский, то и дело поглядывая на золотые карманные часы, уже почти терял терпение. Его фигура в тяжелой шинели маячила в дверях кабинета, словно живое напоминание о неумолимом беге времени. — Павел Иванович, помилуйте! — в очередной раз воззвал он. — Лошади застоялись, ямщик ворчит, а световой день в Петербурге короче чиновничьей совести. Если мы не выедем сейчас, застрянем на первой же почтовой станции до утра. Вы же сами учили нас ценить каждую минуту! Пестель, вопреки своей обычной немецкой аккуратности, медлил. Он перекладывал с места на место стопку бумаг, дважды проверил замок на пустом ящике стола и вдруг замер, прислушиваясь к звукам улицы через замерзшее окно. — Секунду, Алексей Петрович. Кажется, я забыл... — он осекся, не зная, что придумать. Найти повод задержаться в этом кабинете становилось всё труднее. — Вы забыли, что вы полковник, а не институтка на выданье, — беззлобно, но твердо отрезал Юшневский. — Идемте. Дорога на Юг не терпит сантиментов. Павел Иванович резко выдохнул, поправил воротник шинели и, не оборачиваясь, вышел из комнаты. Кабинет, видевший столько тайных планов и бессонных ночей, мгновенно опустел. На улице мороз кусал за щеки. Карета стояла у крыльца, окутанная облаками пара от дыхания лошадей. Ямщик уже заносил ногу над подножкой, готовый вскочить на козлы. Юшневский решительно нырнул в нутро экипажа, призывая друга следовать за ним. Пестель остановился у самой дверцы. Он медленно обвел взглядом заснеженную улицу. Пусто. Лишь редкие прохожие, кутающиеся в воротники, да скрип снега под полозьями проезжающих мимо саней. Надежда, такая несвойственная его холодному разуму, таяла с каждой секундой. «Глупо, — подумал он, сжимая поручень кареты. — Совершенно непозволительно и глупо». Он уже поставил ногу на подножку, собираясь навсегда закрыть за собой эту петербургскую главу, как вдруг тишину морозного утра прорезал голос — звонкий, отчаянный, совершенно не подходящий для чопорного Петербурга. — Павел Иванович! Подождите! Стойте! Пестель замер, словно пораженный пулей. Он медленно обернулся. По тротуару, пренебрегая всеми правилами приличия и тяжестью своего зимнего наряда, буквально бежала Анна Петровна. Ее соболья муфта качалась в такт движениям, шляпка чуть сбилась набок, а дыхание вырывалось из груди рваными белыми облачками. Она не шла — она летела, едва касаясь каблучками обледенелых камней, и в этом порыве было столько искренности, что случайные прохожие невольно останавливались. — Анна... — выдохнул Пестель, мгновенно забыв и про Юшневского, и про Тульчин, и про свою железную дисциплину. Она подбежала к нему, едва не поскользнувшись в последний момент. Павел Иванович подхватил её под локти, удерживая, и на мгновение они оказались так близко, что он почувствовал запах её духов — морозный ландыш — и жар, исходивший от её раскрасневшегося лица. — Вы... вы уезжаете, даже не попрощавшись? — она тяжело дышала, глядя на него снизу вверх широко открытыми, сияющими глазами. — Я думала... я побоялась, что не успею. Кони у вашего дома уже были заложены, когда я проезжала мимо на санях... Я велела кучеру гнать, что есть мочи. — Я надеялся увидеть вас, Анна Петровна, — голос Пестеля, обычно твердый как сталь, сейчас чуть заметно дрогнул. — Но долг зовет на Юг. Анна быстро оглянулась на карету, где из окна с нескрываемым изумлением выглядывал Юшневский, и снова повернулась к Павлу. Анна Петровна судорожно сжала пальцы на рукаве его шинели, словно боясь, что если она отпустит, он растворится в петербургском тумане прямо сейчас. — Пообещайте мне одну вещь, Павел Иванович, — она почти прошептала это, игнорируя любопытный взгляд Юшневского из окна кареты. — Пишите мне. Не как официальное лицо, не как полковник своему адресату... Пишите мне всё. О южном солнце, о пыльных дорогах, о том, что вас тревожит в тишине ночи. Не оставляйте меня здесь одну с этими бесконечными сплетнями и балами, где нет ни одного честного слова. Пестель смотрел на неё, и в его глазах, обычно напоминающих холодную сталь клинка, отразилась непереносимая нежность. — Мои письма могут быть скучны, Анна Петровна, — тихо ответил он, накрывая её руку своей ладонью. — В них будет слишком много мыслей и слишком мало светского блеска. Вы быстро устанете от моего менторского тона. — Вы ничего не поняли, — она горько улыбнулась, и слезинка, застыв на морозе, блеснула на её реснице. — Я не устану. Я буду ждать каждого конверта, как помилования. Только обещайте, что не станете там окончательно каменным изваянием своего долга. Помните, что здесь... есть сердце, которое бьется в лад с вашим. Пестель хотел что-то ответить — что-то логичное, предостерегающее, — но слова застряли в горле. В этот момент дисциплина, которой он подчинил всю свою жизнь, дала трещину.  Анна, не дождавшись ответа и не обращая внимания на прохожих и застывшего на козлах ямщика, шагнула вперед и порывисто обняла его. Она уткнулась лицом в жесткое сукно его шинели, вдыхая запах табака, кожи и зимней свежести. Это было объятие женщины, которая провожает на войну, даже если официально это была лишь поездка в штаб. Павел Иванович на мгновение замер, пораженный этой открытостью, а затем его руки сами собой сомкнулись у неё на спине, прижимая к себе так сильно, будто он хотел забрать её тепло с собой в холодную степь.  Когда они медленно отстранились друг от друга, оба были тяжело и часто дышали. Лицо Анны, обрамленное мехом, казалось сейчас особенно хрупким. Пестель долго смотрел в её глаза, ища в них оправдание тому, что он собирался сделать. Он медленно наклонился. Его губы коснулись её губ — сначала осторожно, почти невесомо, но через секунду поцелуй стал глубоким и отчаянным. В нем было всё: и горечь предстоящей разлуки, и тайные клятвы, которые они не решались произнести вслух, и та самая искра, которую не смогли бы потушить все снега империи.  Когда он отстранился, его лицо снова стало маской — но теперь за ней скрывался пожар. — Я буду писать, — коротко бросил он, его голос был глухим. Он быстро, не оборачиваясь, вскочил в карету. Дверца захлопнулась с тяжелым стуком.  — Ну, наконец-то, — пробормотал Юшневский, деликатно отводя глаза от окна. — Трогай! Карета дернулась и покатилась по мостовой. Пестель прижался лбом к холодному стеклу. Он видел, как маленькая фигурка Анны Петровны остается на тротуаре, как она машет ему вслед рукой, пока снежный вихрь, поднятый полозьями, не скрыл её из виду.