Глава 23.

Ноябрь 1825 года в Тульчине не имел ничего общего с тем что был год назад. Воздух был пропитан сыростью, запахом прелой листвы и холодным ветром, который предвещал скорую зиму. Туман застилал низины, делая очертания домов зыбкими и призрачными. Анна Петровна сидела на холодных каменных ступенях крыльца, плотнее кутаясь в тяжелую шаль. Внутри дома, за тонкими стенами, слышались приглушенные голоса Михаила и Сергея — они о чем-то спорили, изредка прерываясь на смех, который в этой тишине казался почти кощунственным. Две недели тайного пребывания здесь пролетели как один миг. Пестель даже не был в курсе. Но больше всего её пугала та глухая, свинцовая тяжесть, которую она чувствовала в разговорах своих друзей. Скрипнула дверь. На крыльцо вышел Сергей Муравьев-Апостол. Он остановился рядом, вглядываясь в сумерки. — Анна Петровна, вы простудитесь, — мягко сказал он, потирая озябшие руки. — Мишель уже собирался идти за вами с целым самоваром, так он за вас переживает. О чем вы так глубоко задумались? Анна подняла на него взгляд. В полумраке его лицо казалось бледным, но глаза светились тем самым фанатичным огнем, который она видела у них всех в последнее время. — Серёжа... — она замолчала на мгновение, подбирая слова. — Скажи мне честно...Вам не страшно? Муравьев-Апостол слегка нахмурился, не сразу поняв вопрос. Он облокотился о перила, копируя её позу многолетней давности. — Страшно? Вы имеете в виду — не узнает ли Павел Иванович о вашем приезде раньше времени? Уверяю вас, мы храним вашу тайну как государственную... — Нет, — перебила его Анна, и её голос дрогнул. — Я говорю о том, чем вы занимаетесь. О ваших тайных собраниях, о планах, о южном обществе... Не страшно ли вам идти против всего, что строилось веками? Сергей замолчал. Улыбка медленно исчезла с его лица. Он посмотрел на свои руки, словно видел на них невидимые нити судьбы. — Мы делаем это ради России. Разве может быть страшно исполнять свой долг? Мы не одни, за нами правда и верные люди. Наша цель выше наших страхов. Анна горько усмехнулась. Она вспомнила тот разговор, слова Николая Павловича, которые эхом отозвались в её сознании. — Вы строите планы на будущее, которого может не быть в том виде, в каком вы его рисуете, — тихо произнесла она. — Знаете ли вы, что говорят в столице? Александр тяжело болен... Константин откажется от престола. Сергей резко повернулся к ней, его брови взлетели вверх. — Отказывается? Это лишь слухи, Анна. Гвардия присягнет Константину. Большая часть полков, и в Петербурге, и здесь, на юге, видит в нем законного наследника. Николай не популярен, он суров и холоден. Гвардия не пойдет за ним, она потребует Константина и Конституцию. Это наш шанс. Анна поднялась со ступеней, встав вровень с ним. В её глазах отразилась вековая мудрость и печаль. — Гвардия... — она снова усмехнулась, но в этот раз в её смехе не было веселья. — Вы полагаетесь на штыки и присягу? Серёжа, вспомни историю. Когда умер Петр Великий, всё было так же. Большая часть гвардии и вельмож стояли за его внука, малолетнего Петра Алексеевича. Он был законным наследником, мужчиной, кровью Великого Петра. А другая часть... другая часть поддержала Екатерину, женщину, чьи права были более чем сомнительны. И что же? Гвардейские полки окружили дворец, и в итоге на трон взошла Екатерина Алексеевна. Она сделала шаг ближе, заглядывая ему в глаза. — Гвардия — это стихия, Серёжа. Но побеждает в этой стихии тот, кто крепче держит рукоять меча в самом Петербурге. Если Александр умрет, и Константин не явится — наступит хаос. И я боюсь, что в этом хаосе ваше «светлое будущее» захлебнется кровью тех, кто мне дорог. Сергей молчал, пораженный её аналогией. Ветер усилился, раскачивая голые ветви деревьев, и в этом шуме Анне почудился звук грядущей бури, которую уже нельзя было остановить. Сергей Муравьев-Апостол, обычно такой выдержанный и галантный, резко оттолкнулся от перил. Его глаза, в которых всегда читалась вера в высшую справедливость, сверкнули холодным гневом. — Ты говоришь об истории, как о застывшем камне! — его голос сорвался на резкие тона. — Но мы сами творим эту историю! Мы видим будущего тирана, который заморозит Россию еще на полвека. Если ты так боишься за наши души, то, возможно, не стоило приезжать в Тульчин. Анна Петровна замерла, пораженная его словами. Впервые за годы дружбы между ними пролегла трещина. — Значит, мои опасения — это «сентиментальность»? — тихо спросила она, и в её голосе задрожала обида. — Что ж, Сергей Иванович... надеюсь, ваша «правда» согреет вас, когда вы останетесь один против всей империи. Не дожидаясь ответа и не взглянув на вышедшего в дверной проем встревоженного Михаила, Анна подхватила полы платья и быстро сбежала по ступеням. Она даже не подумала о том, чтобы вызвать экипаж или взять фонарь. Гордость и гнев вели её вперед, прочь от дома Муравьева. Дорога к её собственному имению в темноте казалась бесконечной. Ноябрьский ветер нещадно пробирался под шаль, а ноги в легких туфлях моментально промокли от ледяной грязи. Запал гнева начал угасать, уступая место горькому сожалению. Зачем она так резко? Зачем ушла пешком? Она думала о словах Сергея. «Суров и холоден»... Таким ли он был? В памяти Анны всплывали совсем другие картины: маленький Николай, серьезный, порой неуклюжий, но искренне делившийся с ней своими детскими секретами. Для неё он был человеком, а для них — лишь символом системы, которую они мечтали разрушить.  — Кто из нас прав? — прошептала она, кутаясь в шаль. — Тот, кто помнит сердце человека, или тот, кто видит только его мундир? Тьма вокруг становилась гуще, и Анна осознала, что до дома еще идти и идти. Одиночество в этом сыром лесу начало пугать её сильнее, чем возможная неудача тайного общества. Внезапно тишину нарушил ритмичный стук копыт. Кто-то скакал по дороге сзади, быстро приближаясь. Анна вздрогнула и прижалась к обочине, надеясь остаться незамеченной в тени вековых деревьев. Но всадник, кажется, целенаправленно замедлил ход. — Стойте! Барышня! — раздался громкий, властный голос, перекрывающий шум ветра. — Куда вы в такой час одна? Лошадь остановилась совсем рядом, тяжело дыша и пуская пар из ноздрей. Всадник спрыгнул на землю. Высокая, сухая фигура в военном плаще, резкие черты лица, которые невозможно было спутать ни с чьими другими даже в полумраке. Анна Петровна замерла, сердце её пропустило удар. Перед ней стоял Павел Пестель. Его взгляд, обычно пронзительный и холодный, сейчас выражал крайнюю степень изумления, граничащую с шоком. — Анна Петровна?.. — он произнес её имя так, будто не верил собственным глазам. — Вы? Здесь? В Тульчине? Анна попыталась выдавить из себя подобие светской улыбки, хотя зубы уже начинали выбивать мелкую дробь от холода. — Павел Иванович, вы смотрите на меня так, будто встретили привидение, — она нервно поправила сбившийся край шали. — Неужели тульчинский туман так сильно меняет черты лица? Я всего лишь решила совершить небольшую прогулку. Воздух сегодня... удивительно бодрит. Пестель не улыбнулся. Его лицо оставалось маской из застывшего гранита, и только в глубине темных глаз промелькнуло опасное пламя. — Прогулку? В три версты от ближайшего жилья, ночью, в легких туфлях по грязи? — он окинул её взглядом, задержавшись на промокшем подоле. — Ваше чувство юмора, Анна Петровна, всегда было вашей сильной стороной, но сейчас оно граничит с безумием. — Что ж, в таком случае, позвольте безумной даме продолжить свой путь, — она кивнула, стараясь сохранить достоинство, и сделала шаг в сторону, намереваясь обойти его. — Мой дом уже совсем близко, я справлюсь. Но не успела она сделать и двух шагов, как сильная рука в перчатке железной хваткой сомкнулась на её локте. Пестель рывком притянул её обратно к себе, заставляя остановиться почти вплотную. От него пахло кожей, табаком и холодной ноябрьской сыростью. — Никуда вы не пойдете одна, — его голос понизился до властного рокота. — В этих лесах сейчас рыщут дезертиры, а ноябрьская ночь не прощает легкомыслия даже таким прекрасным барышням, как вы. Не терпя возражений, он подхватил её под талию и, словно она ничего не весила, усадил в седло своего вороного коня. Через мгновение он уже сидел сзади, перехватив поводья и фактически заключая Анну в кольцо своих рук.  Лошадь тронулась с места, мерно покачиваясь. Анну накрыло странное чувство дежавю. Ровно год назад, в Петербурге, они так же ехали вдвоем. — Павел Иванович, — нарушила она тишину, стараясь не смотреть на его профиль, — я полагала, что вы сейчас в Линцах, заняты делами своего полка. Что привело вас в Тульчин в такой час? Пестель чуть сильнее сжал поводья, отчего его грудь коснулась её спины. — Дела службы не терпят отлагательств, — коротко ответил он, а затем добавил с едва уловимой иронией: — Но мне кажется, мой вопрос имеет больше прав на существование. Почему вы, Анна Петровна, находитесь здесь, в глуши, в то время как весь Петербург замер в ожидании новостей из Таганрога? Почему вы не в свете, не в салонах, а на ночной дороге под Тульчином, причем идете со стороны дома Сергея Муравьева? Он замолчал, ожидая ответа, и Анна почувствовала, как его внимательный, испытующий взгляд буквально прожигает её насквозь. Он ведь еще не знал, что она здесь уже две недели. И он точно не простит «союзникам» того, что эту тайну скрыли именно от него. Анна почувствовала, как ритмичное покачивание лошади и тепло, исходящее от Пестеля, постепенно усмиряют её дрожь. Скрывать правду больше не имело смысла — в маленьком Тульчине всё равно всё становится явным, особенно для человека с такой осведомленностью, как у Павла Ивановича. — Я здесь уже две недели, Павел Иванович, — тихо произнесла она, глядя прямо перед собой на мерцающие впереди огни её усадьбы. — Сергей и Мишель знали о моем приезде. Она почувствовала, как тело Пестеля за её спиной буквально одеревенело. Поводья натянулись, и конь недовольно фыркнул, замедляя шаг. На несколько мгновений воцарилась тяжелая, звенящая тишина, прерываемая только свистом ветра. — Две недели? — его голос теперь звучал как шелест сухой стали. — Две недели вы находитесь в самом сердце Южной управы, и Муравьев... Бестужев... они молчали. Скрывали вас от меня, как запретный груз. Он резко выдохнул, и Анна ощутила его горячее дыхание на своей щеке. Его рука, державшая поводья, непроизвольно сжалась, и он чуть сильнее прижал её к себе, словно проверяя, не привидение ли она. Его пальцы в грубой коже перчаток коснулись её замерзшей руки, лежавшей на луке седла. — Почему вы молчали, Анна Петровна? — в его вопросе уже не было командирского тона, только глухая, затаенная обида. — Неужели я для вас настолько чужой, что вы не сочли нужным даже запиской известить меня о своем прибытии? Или вы боялись, что я... помешаю вашим планам? Анна, движимая внезапным порывом, накрыла его тяжелую ладонь своей тонкой ладонью. Несмотря на холод, её пальцы горели. Она слегка сжала его руку, пытаясь передать то, что не решалась сказать вслух. — Я не боялась вас, Павел, — она впервые за вечер назвала его по имени, и это слово словно разрушило невидимую преграду. — Я просто... не хотела врываться в этот вихрь, который вы закрутили здесь. Я видела, как изменились Сергей и Мишель. Я видела, что вы строите, и это меня пугает. Она почувствовала, как он осторожно переплел свои пальцы с её, на мгновение забыв о поводьях. Это прикосновение было коротким, но невероятно интимным — в нем было больше правды, чем во всех их спорах о будущем России. Пестель медленно наклонился к её уху, так что его щека почти коснулась её волос. — Вы не можете быть вне этого вихря, — прошептал он, и его голос вибрировал от сдерживаемого чувства. — Вы его часть с того самого момента, как год назад мы решили, что будем честны друг с другом.  Он вдруг резко выпрямился, снова становясь холодным полковником, и направил лошадь к воротам её усадьбы, которые уже показались в тумане. — Ваши друзья совершили ошибку, скрыв вас, — холодно добавил он. — Но большая ошибка была в том, что вы сами решили идти по этой дороге ночью. История не прощает тех, кто оставляет за собой незащищенный тыл. Они въехали во двор. Пестель спрыгнул на землю и, не дожидаясь помощи слуг, сам подхватил Анну за талию, чтобы спустить её с лошади. На мгновение он задержал её в воздухе, глядя ей прямо в глаза. В этом взгляде читалось всё: и жажда власти, и тревога, и та самая "суровость", но за которой скрывалось нечто гораздо более глубокое. — Завтра я приеду к вам, — произнес он тоном, не терпящим возражений. — И на этот раз мы будем говорить не о «прогулках», а о том, почему вы так отчаянно пытаетесь спасти то, что уже обречено.                              ****** За несколько дней до этого рокового отъезда в Тульчин, Петербург кутался в колючий, мокрый снег. В уютной гостиной Натальи Рылеевой пахло сушеными травами и свечным воском. Подруги сидели у камина, обсуждая новую постановку в театре и парижские моды — те легкие, почти невесомые темы, которые служили тонкой ширмой, отделяющей их мир от суровых мужских разговоров за закрытыми дверями кабинета. У ног Анны Петровны, перебирая лапами по дорогому ковру, крутился крупный бело-рыжий кот. Он преданно заглядывал ей в глаза и так настойчиво терся о подол платья, что Анна не выдержала. Она с тихим смешком подхватила его на руки. Кот тут же устроился у неё на коленях, заполнив комнату уютным, рокочущим мурлыканьем. Наталья, поправляя кружевную салфетку на столике, ласково взглянула на подругу: — Видишь, Аннет, даже животные чувствуют твою тревогу. Ты сегодня сама не своя. О чем ты так глубоко задумалась, что пропустила мой рассказ о модистке с Морской? Анна погладила кота между ушей, чувствуя его мягкую шерсть, и обвела взглядом комнату. — Прости, Наташа. Просто... здесь сегодня так тихо. Удивительно тихо, будто в доме больше никого нет, кроме нас. Наталья звонко рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — Ах, дорогая, это просто князь Трубецкой сегодня не пришел! Обычно от его голоса и споров с Кондратием у меня мигрень начинается к обеду. Вот и кажется, что в доме пустота. Анна замерла, её пальцы на мгновение погрузились в густой мех кота. — Неужели Сергей Петрович заходит так часто? — как бы невзначай спросила она. — О, почти ежедневно, — вздохнула Наталья, и в её глазах на миг мелькнула тень усталости. — То он к нам, то Кондратий сам куда-то спешит, пропадает до рассвета. А пару раз было и вовсе неловко: в прихожей столько офицерских шинелей скапливалось, что слуги не знали, куда вешать. Собираются, шепчутся... Мужчины вечно воображают себя вершителями судеб. Анна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала эти имена, знала эти взгляды. — А кто сейчас у Кондратия Федоровича? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Какой-то юноша, совсем еще мальчик, — отмахнулась Наталья. — Кажется, Ипполит Муравьев-Апост... — Муравьев-Апостол?! — Анна перебила подругу на полуслове, и кот, недовольный резким движением, спрыгнул на пол. — Ты сказала — Муравьев-Апостол? — Ну да, — удивилась такой реакции Наталья. — Это младший брат Сергея Ивановича. Совсем юный, только из... Договорить она не успела. Двери кабинета с негромким щелчком отворились, и в гостиную вышел Кондратий Рылеев. Он выглядел вдохновленным, в глазах горел тот самый фанатичный блеск, который так пугал Анну. Рядом с ним шел молодой человек в офицерском мундире. Заметив Анну, Рылеев на мгновение замер от неожиданности, а затем вежливо поклонился: — Анна Петровна! Какая приятная встреча. А я был уверен, что вы уже находитесь в пути на Юг. Мне говорили, вы спешили покинуть столицу. Анна поднялась, расправляя платье и стараясь вернуть себе самообладание. — Юг никуда не пропадет без меня, Кондратий Федорович, — ответила она с легкой, почти светской улыбкой. — Я решила, что Петербург еще не до конца исчерпал мое терпение. — В таком случае, позвольте представить вам нашего гостя, — Рылеев указал на юношу. — Ипполит Иванович Муравьев-Апостол. Анна посмотрела на молодого человека. Ему было всего девятнадцать, но выглядел он еще моложе своего возраста — почти ребенок с чистым, открытым лицом и горящими глазами. В его чертах легко угадывалось сходство с Сергеем, но если у старшего брата во взгляде была усталая мудрость, то у Ипполита — лишь восторженная готовность к подвигу. Именно тогда, глядя на этого мальчика, Анна впервые по-настоящему испугалась. Она поняла, что вихрь, о котором позже скажет Пестель, затягивает в себя не только опытных мужей, но и детей, превращая их жизни в разменную монету большой игры. Рылеев с легким, почти отеческим жестом представил молодого прапорщика: — Анна Петровна, позвольте представить вам Ипполита Ивановича. Душа чистая, как первый снег, и сердце, преданное отечеству. Ипполит, перед вами — Анна Петровна, одна из самых проницательных дам Петербурга. Юноша галантно щелкнул каблуками и склонился в глубоком поклоне, едва не задев эфесом сабли край стола. — Великая честь, сударыня, — произнес он, и в его голосе не было и тени светской скуки, только искреннее, почти детское восхищение. — Мой брат Сергей много рассказывал о вашей... о вашей доброте. Анна милостиво кивнула, но внутри у неё всё сжалось. В этом девятнадцатилетнем мальчике её поразила не красота, а какая-то обреченная наивность. Он смотрел на Рылеева как на божество, а на мир — как на арену для великих подвигов. В его чертах, так похожих на черты Сергея Ивановича, еще не было морщин сомнения. Он казался Анне тем самым бело-рыжим котом, который только что ластился к ней: таким же доверчивым и совершенно беззащитным перед когтями судьбы. Рылеев, извинившись, увёл Ипполита в прихожую. Анна задержалась у Натальи еще на несколько минут, но разговор не клеился. Она отвечала невпопад, всё время прислушиваясь к звукам в коридоре. Ей не давала покоя мысль: зачем этот ребенок здесь? Почему его не берегут? Попрощавшись с подругой, Анна накинула соболью накидку и вышла на крыльцо. Сумерки Петербурга были густыми, как чернила, и влажный ветер с Невы заставил её поежиться. В тридцати шагах от подъезда, под тусклым светом газового фонаря, она заметила две мужские фигуры в офицерских шинелях. Они стояли спиной к ней и о чем-то приглушенно спорили. Один из них, несомненно, был Ипполит — его тонкий силуэт и манера поправлять фуражку были узнаваемы. Но кто был второй? Высокий, широкоплечий, он словно нависал над юношей, что-то горячо доказывая. Анна не знала, что ею двигало — страх за брата своего друга или внезапное предчувствие беды, но она решительно сошла со ступеней. — Ипполит Иванович! — её голос прозвучал неожиданно звонко в тишине переулка. Оба офицера вздрогнули и обернулись. Ипполит расплылся в улыбке, узнав её, но его спутник лишь глубже надвинул шляпу, скрывая лицо в тени. Однако Анна успела заметить блеск эполет и суровый, почти хищный профиль. — Анна Петровна? Вы так быстро уходите? — Ипполит сделал шаг навстречу, его спутник же остался в тени, явно не желая быть узнанным. — Я забыла вам сказать... — Анна запнулась, подыскивая предлог. — Ваш брат, Сергей Иванович. Передайте ему, когда увидите, что я... что я очень прошу его быть осторожнее на учениях. На Юге сейчас неспокойно. Ипполит рассмеялся, этот смех был полон юношеской бравады: — О, сударыня! Сергей Иванович — лучший офицер, которого я знаю. Ему ли бояться беспокойства? Мы строим новый мир, и в нем не будет места страху! Второй офицер в тени издал короткий, сухой звук, похожий на смешок. Он коснулся руки Ипполита, подавая знак, что пора идти. — Простите, Анна Петровна, нам действительно пора, — виновато произнес Ипполит. — Дела службы. Но я обязательно передам ваши слова брату. Они развернулись и быстро пошли прочь, скрываясь в тумане. Анна стояла на тротуаре, глядя им вслед. Она была почти уверена, что вторым офицером был кто-то из тех, чье имя шепотом произносят в тайных обществах. Но самое страшное было в другом: она увидела, как Ипполит, уходя, обернулся и на мгновение его лицо осветил другой фонарь. В его глазах не было страха, в них была слепая вера — та самая, которая ведет людей на эшафот с улыбкой на устах. Через три дня она уехала в Тульчин. И тогда, сидя в седле с Пестелем, она понимала: вирус этой "веры" уже заразил всю семью Муравьевых-Апостолов, от старшего до самого младшего.