Глава 22.

Сентябрь 1812 года. Владимирская губерния, село Сима. Дорога из Петербурга казалась Анне бесконечной лентой из пыли, тревоги и бессонных ночей. Каждый верстовой столб отсчитывал не расстояние, а удары её сердца. В голове набатом стучало одно: «Ранен. Тяжело ранен». В шестнадцать лет мир кажется незыблемым, пока в него не врывается запах пороха и весть о том, что твой отец — «бог батальонов», несокрушимый Петр Багратион — может быть повержен не пулей, а невидимым врагом в собственной крови. Когда карета, наконец, влетела в аллею имения Голицыных, Анна едва дождалась, пока лакей откинет подножку. Воздух в Симе был пропитан осенью, увяданием и чем-то острым, медицинским, что никак не вязалось с мирным сельским пейзажем. На крыльце её встретила Анна Александровна Голицына. Хозяйка дома выглядела постаревшей на десять лет, её обычно спокойное лицо застыло в маске суровой скорби. Она не стала тратить время на церемонии, лишь крепко, почти до боли, сжала руки девушки. — Он ждет тебя, Анюта, — тихо сказала Голицына. — Но будь сильной. Он не хочет видеть слез. Для него сейчас каждый твой всхлип — тяжелее вражеского ядра. Они шли по длинным коридорам имения. Анна чувствовала, как с каждым шагом тяжелеет воздух. Из-за дверей столовой доносились приглушенные голоса лекарей — они спорили, и в их тонах сквозило бессилие. Пахло уксусом, камфарой и тем сладковато-гнилостным духом, который Анна еще не знала, но который уже инстинктивно пугал её до дрожи. Когда Анна Александровна отворила тяжелую дубовую дверь в спальню князя, Анна Петровна на мгновение зажмурилась. В комнате было полутемно, тяжелые шторы задернуты.  У кровати копошились двое лекарей. Один из них, с засученными по локоть рукавами, осторожно промывал рану на ноге князя. Багратион лежал на высоких подушках, его лицо, обычно смуглое и резкое, стало восковым, почти прозрачным. Но глаза... эти черные, горящие глаза кавказского орла остались прежними. Они сразу нашли дочь в дверном проеме. — Приехала... — голос отца был хриплым, надтреснутым, но в нем все еще слышалась командная сталь. — Добралась-таки, егоза. Анна бросилась к кровати, но лекарь преградил ей путь, качнув головой: «Осторожнее, сударыня». Она замерла, глядя на обнаженную ногу отца. Гангрена уже начала свою черную работу. Края раны потемнели, и даже непрофессионалу было ясно: болезнь не отступит. — Папа... — Анна Петровна опустилась на колени прямо у края кровати, боясь коснуться его, чтобы не причинить боли. — Зачем же ты... Мне сказали, врачи предлагали... — Отрезать? — Багратион коротко, болезненно усмехнулся, и эта усмешка была страшнее стона. — Чтобы я, Петр Багратион, полководец российский, предстал перед своими солдатами на одной ноге? Чтобы я вползал в строй, как калека-проситель? Нет, Анюта. Генерал должен стоять твердо. Если Бог решил, что мой путь окончен, я приму это как солдат. Целым. Лекарь, старый немец, горестно вздохнул, накладывая свежую повязку, пропитанную вином и солью. Он знал, что это лишь отсрочка. — Уйдите, — бросил князь врачам. — Оставьте нас. И ты, Анна Александровна, прости... дай мне на дочь насмотреться. Когда дверь за всеми закрылась, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тихим, прерывистым дыханием князя. Анна Петровна сидела на самом краю стула, боясь даже вздохнуть, чтобы не спугнуть это хрупкое мгновение их близости. В полумраке комнаты его лицо казалось высеченным из темного камня, и только лихорадочный блеск глаз выдавал ту борьбу, которую он вел внутри себя. — Подойди ближе, Анюта, — прошептал он, протягивая к ней костлявую, горячую от жара руку. — Не бойся отца. Я хоть и ранен, но еще не дух. Она робко взяла его ладонь в свои. Кожа отца была сухой и обжигающей. В этот миг всё величие генерала, вся слава Бородина и гром побед отступили. Перед ней был просто человек, который угасал, несмотря на всю свою невероятную волю. — Зачем ты отказался от операции, папа? — голос Анны сорвался на шепот. — Лекари говорят, это был шанс... Один шанс. Ты ведь никогда не отступал перед врагом, почему же сейчас... Багратион тяжело вздохнул, и на его лице промелькнула тень той самой упрямой гордости, которая вела его в штыковые атаки. — Ты еще молода, дочь, — он сжал её пальцы, насколько позволяли силы. — Ты видишь во мне отца, а солдаты мои видят во мне — Россию. Как я выйду к ним на костылях? Как я буду командовать, если не смогу вскочить в седло, когда прозвучит сигнал к атаке? Генерал без ноги — это орел без крыла. Он может жить, но летать — никогда. А я рожден был для полета, Анюта. Он замолчал, закрыв глаза, и на мгновение Анне показалось, что он забылся сном. Но через минуту он заговорил снова, уже тише: — Там, под Бородино, когда в меня попало... я видел дым, слышал крики наших ребят. Я знал, что это конец. Но я не жалею. Жалею только об одном — что оставляю тебя одну в такое время. Твоя мать... — он запнулся, и в его голосе проскользнула старая, глубоко запрятанная горечь, — она вдали, в своем блестящем мире. А тебе придется повзрослеть слишком быстро. Анна прижалась щекой к его руке, чувствуя, как слезы всё-таки начинают капать на простыню.  — Я буду сильной, папа. Обещаю. Анна Александровна добра ко мне, она говорит, что я могу остаться здесь, в Симе... — Слушай её, — перебил он её, его взгляд стал пронзительным. — Голицыны — честные люди. Оставайся здесь, пока туман войны не рассеется. Не спеши в Петербург, там слишком много фальши, которой я всегда избегал. Помни, чья ты кровь. В тебе течет кровь царей Грузии и защитников России. Не давай никому сломить свой дух. В этот момент дверь тихо скрипнула — это Анна Александровна заглянула, чтобы проверить, не слишком ли утомился больной. Увидев дочь и отца в этой безмолвной, трагической исповеди, она замерла в тени. Багратион снова открыл глаза и посмотрел на икону в углу. — Света... дайте больше света, — вдруг отчетливо произнес он, хотя свечи горели ярко. — Темнеет рано в этом году... Анна Петровна поняла, что это был не просто разговор, а прощание. Следующие дни превратятся в бесконечный бред, молитвы и бессильные слезы, но этот час в тишине Симы останется в её памяти навсегда. Она еще не знала, что через несколько дней отца не станет, и она проведет в этом имении целых два года под крылом Голицыной, превращаясь из испуганной девочки в ту женщину, которой он хотел бы её видеть. — Я здесь, папа, — прошептала она, поправляя одеяло. — Я никуда не уйду. Он едва заметно улыбнулся, и его рука обмякла в её ладонях. Сон, тяжелый и лихорадочный, наконец забрал его в свои объятия, оставляя Анну наедине с её первым взрослым горем.                            ******* Октябрьский ветер нещадно трепал пожелтевшие листья в саду имения Сима. В доме царила тяжелая, застойная тишина, какая бывает только там, где траур стал единственным жильцом. Прошло сорок дней со дня кончины князя Петра Ивановича. По церковному преданию, именно в этот день душа окончательно покидает землю, и для Анны это осознание стало последним ударом. Она лежала в своей комнате, отвернувшись к стене. Рядом на столике лежало письмо из Вены от матери, Екатерины Павловны. Мать писала о «невосполнимой утрате», о том, что «сердце её разбито вместе с сердцем дочери». Это было странное, непривычно теплое письмо, последнее проявление искренности от женщины, которая давно жила другой жизнью. Анна перечитывала его десятки раз, не зная, что в ту самую минуту, когда она оплакивает отца, её мать качает на руках двухлетнюю Клементину — дочь от князя Меттерниха — и готовится к очередному блестящему приему. Но эта ложь была единственной соломинкой, за которую держалась девочка. Дверь тихо скрипнула. Вошла Анна Александровна Голицына с подносом, на котором остывал бульон. — Анюта, деточка, — голос хозяйки дома дрожал от сдерживаемого волнения. — Ты погубишь себя. Сегодня сороковой день. Нужно спуститься в часовню, помолиться. И поесть хоть немного. Твой отец не за то проливал кровь, чтобы его единственная дочь угасла от голода в мирном доме. — Зачем, Анна Александровна? — Анна Петровна даже не повернула головы. Голос её был бесцветным. — Раньше я знала: где-то там есть он. Моя защита, мой герой. А теперь... мир пуст. Матушка далеко, у неё своя жизнь, хоть она и пишет добрые слова. Я одна. Совсем одна на всем свете. — Ты не одна, пока мы живы, — Голицына присела на край кровати, коснувшись лба девушки. — Но ты должна найти в себе силы. Жизнь — это долг, Анна. Князь Багратион никогда не дезертировал с поля боя. Не дезертируй и ты. В этот момент в комнату стремительно вошел Борис Голицын. Его сапоги негромко постукивали по паркету, лицо было озабоченным. Он взглянул на жену, затем на неподвижную фигуру Анны. — Анна Александровна, там человек из конюшен... — начал он, но, поймав предостерегающий взгляд супруги, понизил голос. — Спрашивают, что делать с Алмазом. При звуке этого имени Анна Петровна вздрогнула. Она медленно приподнялась на локтях, её бледное лицо с темными кругами под глазами впервые за день ожило. — С Алмазом? — переспросила она. — Да, — Борис вздохнул. — Он ведь здесь, в Симе, с того самого дня. Конюхи говорят, конь тоскует. Почти не ест, бьет копытом, никого к себе не подпускает. Офицер, который его привел, спрашивает: оставить ли его в полк или... вечно ведь в гостевых конюшнях он стоять не может. Предлагают его передать в ремонтные депо или другому командиру. — Кому-то другому?! — Анна резко села на кровати, сбросив одеяло. Глаза её вспыхнули тем самым огнем, который когда-то вел её отца в атаку. — Отдать Алмаза? Того, кто чувствовал его руку? Кто слышал его последнее дыхание на поле боя? Никогда! Она встала, пошатнувшись от слабости, но удержалась за спинку кровати. Анна Александровна поспешила поддержать её, но девушка мягко отстранилась. — Он спас папу. Он донес его до своих, когда земля горела под ногами. Алмаз — это всё, что осталось от той жизни, где отец был жив и весел. Она посмотрела на Анну Александровну умоляющим, но твердым взглядом: — Я заберу его. Он будет моим. Я сама буду за ним ходить, если нужно. Он — единственное существо, которое понимает мою боль так же, как я. Пожалуйста, не отдавайте его. Борис Голицын переглянулся с женой. В глазах Анны Александровны блеснули слезы облегчения: у девочки, наконец, появилась цель, за которую можно было зацепиться, чтобы не соскользнуть в бездну отчаяния. — Хорошо, Анюта, — тихо сказал Борис. — Алмаз останется здесь. Он твой. Иди к нему, он ждет. Анна, забыв о слабости, накинула на плечи темную шаль. Она вышла из комнаты, впервые за долгое время не сутулясь. Проходя по длинным коридорам, она чувствовала, как внутри что-то меняется. Когда она подошла к конюшням, до неё донеслось глухое ржание — тревожное и надрывное. Конюх в испуге отпрянул от денника, где мощный гнедой конь вскидывал голову, раздувая ноздри. На его боку всё еще виднелся заживший шрам от осколка. — Тише, мальчик... тише, — Анна вошла в денник, не слушая предостережений. Конь замер. Он почуял знакомый запах — быть может, запах крови Багратионов или просто родственное горе. Алмаз ткнулся мягким, бархатным носом в её ладонь, и Анна, обняв его за шею, впервые за эти сорок дней зарыдала не от бессилия, а от того, что нашла живую частицу своего отца. Теперь ей было ради кого просыпаться по утрам. И пока она водила Алмаза по аллеям Симы, за тысячи верст оттуда её мать, Екатерина Павловна, запечатывала очередное письмо воском с гербом Скавронских, навсегда закрывая дверь в свое прошлое, где когда-то был герой-муж и маленькая дочь, ставшая теперь хранительницей его памяти.                                  ******** Санкт-Петербург, конец августа 1825 года. Город застыл в душном предчувствии осени. В доме Анны Петровны на одной из тихих улиц столицы царило непривычное для этого времени года волнение.  Обычно поминальные обеды в честь Петра Ивановича проходили в глубоком уединении. Раньше Анна каждый сентябрь стремилась в Симу, чтобы припасть к холодному камню могилы, но со временем поняла: отец живет не там, под землей Владимирской губернии, а здесь, в её памяти и в каждом её вздохе. Она завела традицию — в конце августа, предваряя скорбный сентябрь, устраивать обед «для себя». Спиридон с самого утра вощил паркет в столовой, а Пелагея, раскрасневшаяся от жара печей, то и дело вытирала руки о передник, отдавая распоряжения кухарке. Когда Анна Петровна вышла из своих покоев, шурша тяжелым шелком траурного платья, Пелагея остановилась и с сомнением посмотрела на накрытый стол. — Аннушка Петровна, — не выдержала старуха, — уж простите мою дерзость, но к чему же сегодня такие хлопоты? Спиридон и серебро достал, и скатерть ту, голландскую, что князь привозил... Раньше-то мы с вами вдвоем посидим, свечу затеплим, кашу поминальную отведаем — и всё тихо, по-семейному. А нынче будто бал затеваем. К чему это всё, родная? Анна Петровна подошла к зеркалу, поправляя тонкую вуаль. Лицо её было бледным, но глаза горели лихорадочным блеском. — В этот раз всё иначе, Пелагея, — тихо ответила она. — Ко мне придет Павел Иванович. Я не могу принять его за пустым столом. Пелагея только охнула, прижав руку к губам. — Ну, раз такой человек... — пробормотала она, но тут Анна Петровна резко обернулась. — Пелагея, — голос её дрогнул, — я всё утро думаю об одном... Помнишь ли ты шпагу? Ту самую, что Александр Васильевич Суворов подарил папе после Праги? На ней еще была гравировка: «Багратиону от Суворова». Папа называл её своим талисманом. Где она теперь? Среди вещей, что тогда вернулись из Симы, её не было. Пелагея тяжело вздохнула и опустила глаза. — Ах, барышня... С этой шпагой история темная, как осенняя ночь. Князь-то наш, Петр Иванович, незадолго до той проклятой Бородинской битвы, а может и сразу после ранения, когда в бреду был, отдал её кому-то из своих офицеров. То ли на хранение, то ли в дар «лучшему из храбрых»... Говорили, что он не хотел, чтобы она в обозе тряслась, хотел, чтобы она француза гнала. А потом... кто ж знает? Спиридон сказывал, её видели у адъютантов, а потом она будто сквозь землю провалилась. Считалось у нас, что потеряна она безвозвратно. Может, в горячке боя кто подобрал, а может, и в могилу к кому ушла... Анна Петровна сжала пальцы так, что побелели костяшки.  — Потеряна... — повторила она горько. — Оружие двух величайших воинов Империи — и просто исчезло? Не верю. Такая сталь не может просто сгнить в земле. В передней послышался звук открываемой двери и приглушенный, низкий голос Павла Ивановича. Спиридон что-то ответил, и через мгновение тяжелые шаги полковника зазвучали в коридоре.  Анна Петровна выпрямилась, непроизвольно коснувшись кулона на груди. Каждый раз, когда он приходил, её сердце предательски ускоряло бег, вступая в спор с рассудком. Пестель не просто входил в комнату — он заполнял её собой, своим холодным спокойствием и скрытой, почти пугающей энергией. Когда он переступил порог столовой, его взгляд, обычно острый и проницательный, смягчился. Он быстро подошел к Анне и, склонившись, запечатлел долгий поцелуй на её руке. Его губы были сухими и горячими, и это прикосновение обожгло её сильнее, чем летнее марево за окном. — Анна Петровна... — тихо произнес он, не выпуская её ладони. — Благодарю, что позволили быть здесь в такой день. Для меня это большая честь, чем любой орден. — Присядемте, Павел Иванович, — Анна указала на стол, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы приехали в Петербург в самое тяжелое для меня время. Конец августа всегда пахнет для меня порохом и горькими травами... как тогда, в тринадцатом году. Они сели друг против друга. Спиридон бесшумно разлил вино. Пестель посмотрел на пустой прибор, стоящий во главе стола — дань памяти князю Петру Ивановичу. — Ich wollte dich etwas fragen, — вдруг заговорила Анна на немецком, глядя на него в упор. — Mein Vater hatte ein Schwert. Dieser, Suvorovskaya. Es wird angenommen, dass die Waffe verloren gegangen ist. Dieser Vater gab es jemandem im Delirium, und die Spur war kalt. Und es scheint mir... es scheint mir, dass sich in Russland etwas ändern wird, wenn dieses Schwert gefunden wird. Es ist, als ob es das Recht hat, zu gewinnen. Павел Иванович замер с бокалом в руке. Его лицо на миг стало похожим на маску, отлитую из бронзы. Он знал о шпаге. Более того, он знал, какие легенды ходят о ней в кругах тех, кто называл себя «братьями» и «союзниками». — Verloren... — медленно повторил он, и в его голосе проскользнула странная нота. — Weißt du, Anna, die Armee glaubt nicht an versehentliche Verluste solcher Dinge. Сталь Суворова и рука Багратиона — это не просто реликвия. Это символ верности не человеку, но Истине.  Он накрыл её руку своей — его ладонь была широкой и надежной. — Если бы вы знали, как часто я видел вашего отца во сне в последние месяцы, — его голос стал еще тише, предназначенный только для неё. — Он молчит, но указывает этой самой шпагой куда-то на юг... или на Сенатскую площадь. Анна, мир меняется. И я боюсь, что те идеалы, за которые он проливал кровь, скоро потребуют новой жертвы. Анна почувствовала, как холод пробежал по её спине. Она знала, чем живет этот человек, знала о его тайных собраниях и о том, как опасно его имя в кабинетах Третьего отделения. Но сейчас, глядя в его темные, горящие глаза, она видела не заговорщика, а мужчину, которого любила вопреки всякой логике. — Не говорите о жертвах, Павел, — прошептала она, впервые за вечер назвав его по имени. — Не сегодня. Сегодня я хочу верить, что шпага вернется к законному наследнику. И что этот наследник... будет жить. Пестель горько усмехнулся и поднес её руку к своим губам, прижимаясь к ней лбом.  — Законным наследником Багратиона является не тот, в ком течет его кровь, а тот, в ком живет его дух, — ответил он. — Я обещаю вам: если эта шпага существует, она послужит на благо Отечества. А пока... давайте помянем великого человека. Обед продолжался, но за внешним спокойствием и тихими разговорами о прошлом скрывалось нечто грозное. Анна Петровна видела, как Павел Иванович то и дело бросал взгляд на портрет её отца, словно сверяя с ним свои тайные планы. Она любила его, и эта любовь была похожа на хождение по краю пропасти — так же страшно, так же захватывающе и так же неизбежно.  Когда слуги наконец убрали со стола и оставили их наедине, в столовой воцарилась та особенная тишина, которая бывает только между людьми, чьи чувства глубже любых слов. За окнами окончательно стемнело, и лишь редкие огоньки петербургских фонарей пробивались сквозь листву лип. Павел Иванович встал, подошел к окну и долго смотрел на пустынную улицу. Его силуэт в мундире казался высеченным из камня. Анна подошла сзади, не решаясь коснуться его, но чувствуя исходящее от него напряжение — ток, который всегда возникал, когда он думал о деле своей жизни. — Вы скоро уезжаете на юг, Павел? — тихо спросила она, глядя на его отражение в стекле. Он обернулся. В полумраке его глаза казались почти черными, в них отражалось пламя единственной оставшейся на столе свечи. — Через несколько, Анна. Дела полка не ждут, да и... — он замолчал, подбирая слова, — время сейчас бежит быстрее, чем нам бы хотелось.  Он сделал шаг к ней и, наконец, позволил себе вольность, на которую не решался при слугах: осторожно взял её лицо в свои ладони. Большие пальцы ласково коснулись её скул.  — Послушайте меня внимательно, — его голос стал низким, вибрирующим от сдерживаемой страсти и тревоги. — Если в ближайшие месяцы в Петербурге станет неспокойно... если пойдут слухи, от которых у благопристойных дам будет застывать кровь... обещайте мне, что вы будете помнить только одно. Всё, что я делаю, я делаю ради того, чтобы такие, как вы, больше никогда не оплакивали своих отцов на полях ненужных войн. И ради того, чтобы я мог смотреть вам в глаза, не чувствуя себя рабом. — Павел, вы пугаете меня... — прошептала она, накрывая его руки своими. — Эти ваши слова о наследниках духа, о шпаге... Ich will keine Symbole, ich will, dass du zurückkommst. Пестель на мгновение прикрыл глаза, словно борясь с собой. Он был человеком идеи, железным полковником, но рядом с ней его броня давала трещину. Он вдруг резко привлек её к себе, сминая шелк её платья, и прижал к своей груди так крепко, что она услышала бешеный стук его сердца. В этом объятии было больше отчаяния, чем нежности. Анна чувствовала холодные медные пуговицы его мундира, впивающиеся в её плечо, и запах дорожной пыли, табака и какой-то горькой степной травы, который всегда исходил от него. Под её ладонью, прижатой к его груди, жизнь Павла Ивановича билась неровно и тяжело — так бьется пойманная птица или человек, добровольно идущий на плаху. — Павел... — выдохнула она ему в воротник, — вы говорите так, будто прощаетесь не на месяцы, а на столетия. Что это за «слухи»? О чем вы молчите? Если мой отец видел вас во сне и указывал шпагой путь, то это был путь чести, а не безумия. Пестель чуть ослабил хватку, но рук не убрал. Он посмотрел на неё сверху вниз — в его лице, обычно таком властном и математически точном в каждом выражении, сейчас проступила почти детская ранимость. — Честь и безумие в России часто называют одним именем, Анна, — сказал он с горькой усмешкой. — Ваш отец умер от ран, полученных за Отечество, которое он любил. Ich... Ich kann an Liebe für das Vaterland sterben, das ich erschaffen möchte. Разница невелика, но для истории — пропасть. Анна на мгновение отстранилась от Павла, её взгляд невольно упал на дальний угол гостиной. Там, в тени тяжелых портьер, на своей лежанке неподвижно распластался Норд. Огромный пес, чье присутствие обычно наполняло дом суетой и мерным постукиванием когтей по паркету, сегодня казался лишь бесформенным темным пятном.  — Посмотрите на него, Павел, — тихо сказала Анна, высвобождая одну руку и указывая на собаку. — Он за весь вечер даже не поднял головы. Он не ходит за мной, не просит ласки... Только два раза подошел к миске и сразу вернулся назад. Мне кажется, ему нездоровится. Пестель, чей ум был занят чертежами будущего переворота, не сразу переключил внимание. Но, проследив за её взглядом, он смягчился. Он знал, как Анна привязана к этому добродушному великану. Павел Иванович медленно подошел к лежанке и опустился на одно колено — движение, в котором его военная выправка странно сочеталась с неожиданной мягкостью. — Ну что ты ? — негромко произнес он, протягивая руку.  Норд едва заметно шевельнул хвостом, издав короткий, глухой стук о подстилку, и тяжело вздохнул, не открывая глаз. Павел положил ладонь на его широкую голову, зарывшись пальцами в густую, чуть жестковатую шерсть за ушами. Пес лениво приоткрыл один глаз, посмотрел на полковника долгим, мутным от дремоты взглядом и, издав тихий скулящий звук, лизнул его ладонь — медленно и доверчиво.  — У него горячий нос, Анна Петровна, — заметил Пестель, не убирая руки. — Просто устал. Может быть, тяжесть этого дня передалась и ему. Собаки часто отражают наше собственное состояние, даже если мы пытаемся его скрыть.  Анна подошла ближе и тоже опустилась рядом с ними. На мгновение они образовали тесный круг: она, Павел и верный пес между ними. Это была картина почти семейного уюта, которая так разительно контрастировала с их недавним разговором о смерти и чести. Анна положила руку на плечо Павла, чувствуя под пальцами сукно мундира, и на секунду ей показалось, что время остановилось. — Обещайте мне, — прошептала она, глядя, как он поглаживает Норда, — что когда вы вернетесь, мы вот так же будем сидеть здесь. И в доме будет тишина, но не такая... не тревожная. Просто тишина мирного вечера. Пестель поднял на неё глаза. В них больше не было холодного блеска «Русской Правды» — только усталость человека, который несет на плечах непосильную ношу. Он взял её руку, ту самую, что лежала на его плече, и прижал её к своим губам, долго не отпуская. — Я не могу обещать тишины, Анна, — честно ответил он, вставая и увлекая её за собой. — Но я обещаю, что это прикосновение я заберу с собой в Тульчин. И оно будет для меня важнее всех приказов и уставов. Он снова привлек её к себе, но теперь в его движениях было меньше отчаяния и больше тихой, глубокой нежности. Норд на своей лежанке снова тяжело вздохнул и закрыл глаза, окончательно погружаясь в сон, а двое людей в затихшей комнате продолжали стоять, обнявшись, стараясь запомнить каждое мгновение этой близости перед долгой, пугающей неизвестностью.                               ****** Лето 1814 года выдалось в Петербурге необычайно жарким и золотым. Воздух, пропитанный ароматом цветущих лип и донской пылью, которую приносили с собой возвращающиеся из заграничных походов полки, казался густым и тягучим, как мед. Для восемнадцатилетней Анны Петровны это время стало рубежом — моментом, когда траурные ленты окончательно сменились светлыми платьями, а опека Голицыных стала скорее формальностью, чем необходимостью. Они стояли на веранде нового имения под Петербургом. Усадьба, подаренная Голицыными, пахла свежим деревом, воском и чистотой. Анна Александровна, статная и строгая, в накрахмаленном чепце, внимательно следила за тем, как слуги заносят в дом тяжелые сундуки с приданым племянницы. — Аня, — мягко произнесла Анна Александровна, обмахиваясь веером, — я всё же не могу до конца взять в толк твое решение. Жить здесь, в глуши, пусть и очаровательной, когда тебя ждет прекрасная квартира на Мойке? Весь свет возвращается в столицу, государь празднует победу, балы следуют один за другим... А ты выбираешь уединение среди берез. Анна Петровна, одетая в простое муслиновое платье, облокотилась на перила. Её взгляд был устремлен в сторону конюшен, откуда доносилось звонкое и требовательное ржание. Это был Алмаз — любимый боевой конь её отца, генерала Багратиона. Когда после смерти Петра Ивановича встал вопрос о передаче его коня в полк, Анна проявила несвойственное ей упрямство. Она буквально вцепилась в поводья, заявив, что Алмаз останется с ней, и никакие уставы не заставят её отдать живую частицу отца в чужие руки. — Тётушка, на Мойке... там слишком много теней, — тихо ответила Анна, не оборачиваясь. — Каждый скрип половицы в той гостиной кажется мне его шагом. Каждое зеркало хранит отражение того дня, когда он уходил на Бородино. Я не могу там дышать. Стены давят на меня, напоминая о том, чего больше нет. Без особой надобности я в ту квартиру не вернусь. Может быть, никогда. Анна Александровна на мгновение замерла, её веер перестал мерно колыхаться в воздухе. Она пристально посмотрела на племянницу, в чьих глазах всё еще дрожала тень перенесенного горя. — Память — это тяжелая ноша для таких юных плеч, Аня, — вздохнула она, подходя ближе и кладя руку на предплечье девушки. — Но нельзя вечно прятаться от жизни среди деревьев. Тебе нужно блистать, тебе нужно быть там, где решаются судьбы. Одиночество только питает печаль. Анна Петровна медленно покачала головой, не отрывая взгляда от горизонта, где верхушки сосен золотились в лучах заходящего солнца. В этот момент ей хотелось честности, лишенной светского лоска. — Ich brauche nur die Ruhe, Tante. In der Stadt fühle ich mich wie in einem Käfig voller Geister. Hier, unter diesem Himmel, kann ich endlich wieder atmen,— тихо, но твердо произнесла она на немецком. Брови Анны Александровны взлетели вверх, а губы недовольно сжались. Она всегда считала немецкий язык излишне резким, пригодным скорее для военных докладов или сухих философских трактатов, но никак не для уст молодой дворянки. — Mais, ma chère, qu'est-ce que c'est que cette habitude? — воскликнула она, переходя на безупречный французский. — Parle français, je t'en prie! C'est la langue de la distinction, de la grâce, du monde. L'allemand est tellement... rude. On dirait que tu es au bivouac avec les soldats de ton père. Une demoiselle de ton rang se doit de maîtriser la langue de la cour, car c'est elle qui ouvre toutes les portes. Анна Петровна едва заметно поморщилась. Она знала французский в совершенстве — это было обязательным элементом её воспитания, — но этот язык вызывал в ней глухое раздражение. Для неё он был языком притворства, маской, которую надевали в салонах вместе с корсетами и бриллиантами. Французская речь казалась ей слишком текучей, слишком скользкой, за ней было легко спрятать истинные чувства. К тому же, это был язык того самого врага, который принес столько разорения её стране и в конечном итоге отнял у неё отца. Немецкий же, со всей его прямотой и некоторой тяжеловесностью, казался ей честнее. В нем была сила, созвучная её собственному внутреннему состоянию. — Oui, ma tante, je vous comprends, — неохотно ответила Анна по-французски, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — *Mais parfois, le silence est préférable à n'importe quelle langue. Она снова посмотрела в сторону конюшен. Там Алмаз, почувствовав её взгляд, негромко заржал. Этот звук был ей понятнее и дороже любой светской беседы. Анна Александровна лишь покачала головой, решив, что это лишь временная причуда, вызванная шоком. Она не знала, что эта строптивость и нежелание следовать общепринятым канонам спустя годы сделают Анну Петровну той единственной женщиной, которая сможет понять и принять мятежную душу Павла Пестеля. Анна Александровна вздохнула, понимая, что рана в душе девушки еще слишком глубока, несмотря на юный возраст и внешнее спокойствие. — И в конце концов, здесь ты совсем одна, — заметила она. — Я не одна, — Анна улыбнулась, и в её глазах впервые за долгое время блеснула искорка жизни. — Со мной Алмаз. Вы слышите, как он бьет копытом? Он чувствует простор. Ему тоже было тесно в городских конюшнях. Здесь он может скакать по полям, и мне кажется, что когда я в седле, отец где-то рядом, прикрывает меня своим плащом от ветра. Она спрыгнула с невысокого крыльца и побежала по направлению к конюшне. Алмаз, завидев свою маленькую хозяйку, высунул морду из денника. Это был мощный, статный скакун, который прошел через огонь великих сражений, но теперь покорно склонял голову перед тонкой рукой девушки. Анна прижалась лбом к его теплой, бархатной морде. От коня пахло сеном и силой.  — Мы начнем здесь всё сначала, мой верный друг, — прошептала она ему в самое ухо. — Здесь нет войны, нет политики... только лес и небо. В это лето 1814 года она еще не знала, что через пять лет в её жизнь войдет человек с холодным взглядом и горячим сердцем — Павел Пестель, и тишина её усадьбы будет нарушена звоном шпаги, которая станет для неё и благословением, и проклятием. Но пока она была просто восемнадцатилетней девушкой, обретшей свой первый настоящий дом, где память об отце не причиняла боли, а давала силы жить дальше. Вечером того же дня, когда солнце начало медленно тонуть в Финском заливе, Анна Александровна, уже собираясь уезжать в Петербург, обняла племянницу. — Будь по-твоему, Annette. Если этот лес лечит твое сердце лучше, чем балы в Зимнем, значит, мы сделали правильный подарок. Только обещай мне... не превращайся в лесную нимфу совсем. Мир еще потребует твоего присутствия. — Я обещаю, тётушка, — ответила Анна, провожая взглядом карету. Когда пыль от экипажа улеглась, она осталась стоять в сумерках. Из конюшни донеслось довольное фырканье Алмаза. В этом новом доме, вдали от шума Мойки, она впервые за два года уснула спокойным, глубоким сном, не видя во сне ни дыма Бородина, ни застывших лиц на похоронах. Она была свободна, не подозревая что ждало ее в будущем.