Глава 27.

13 декабря 1825 года. Тульчин. Над штабом Второй армии нависло низкое, тяжелое небо, пахнущее неминуемым снегом и порохом. Лихорадка, терзавшая Павла последние дни, обострилась. Глаза были воспаленными, красными от недосыпа и жара, лицо осунулось, приобретя землистый оттенок. Каждое движение отзывалось тупой болью в висках, но он шел прямо, чеканя шаг. У входа его встретил Юшневский. Вокруг, на плацу, ровными каре застыли полки. Офицеры командовали перестроениями, выкрикивая команды, которые тонули в общем гуле готовящейся бури. — Он там, — шепнул Юшневский, кивнув на окна второго этажа штаба. — Чернышев приехал за твоей головой. Павел, посмотри на них! Алексей указал на стоящую неподалеку роту. Солдаты смотрели на своего полковника с обожанием и ожиданием. Юшневский схватил Пестеля за локоть, его голос дрожал от возбуждения: — Рота сагитирована. Один твой приказ — и мы захватим штаб прямо сейчас. Решайся! Мы не отдадим тебя им. *** В это время за тяжелыми рамами окна на втором этаже стояли двое. Генерал-адъютант Чернышев, подтянутый и холодный, всматривался в фигуру на площади. Рядом с ним, нервно перебирая пальцами пуговицы мундира, стоял капитан Майборода. — Это он? — сухо спросил Чернышев. — Он, ваше превосходительство, — ответил Майборода, и голос его сорвался. — Изменщик. Чернышев прищурился, глядя, как к Пестелю подходят офицеры штаба, как они почтительно склоняют головы. — Офицеры штаба тоже в заговоре? — голос генерала стал ледяным. — Не могу знать наверняка... — пробормотал капитан. *** На площади офицеры Вятского полка обступили Павла. — Здравия желаем, господин полковник! — прогремел слаженный хор голосов, перекрывая шум ветра. Пестель остановился. Медленным, почти торжественным жестом он расстегнул крючки своей шинели и сбросил её на руки подбежавшему ординарцу. Он остался в одном мундире, открытый холодному ветру и взглядам врагов из окон. Он обвел взглядом своих людей. Его воспаленные глаза горели каким-то неземным, фанатичным светом. — Слушайте меня, — голос Павла, несмотря на болезнь, разнесся над плацем. — Говорят, что командир должен быть строг. Но я скажу вам: тот командир хорош, который любит. И за любовь свою готов сам сгинуть — и вас погубить. По рядам пробежал шепот, но тут же стих. — Судьба солдата — помирать за Родину, и нет чести выше. Помирать всё равно придется — и вам, и мне. Смерти бояться — всю жизнь трусом быть. А хороший солдат тот, кто так любит, что не боится вовсе. А значит — он свободен. Вот и всё. Прощайте. Он резко повернулся и зашагал к дверям штаба. Тишина на площади стала абсолютной. Юшневский бросился за ним, преграждая путь у самых дверей. — Павел! Что ты делаешь? Что нам теперь делать без тебя? — в глазах Алексея были слезы и непонимание. Пестель остановился на мгновение, не оборачиваясь. — Если я сейчас прикажу вам перерезать штаб и захватить генералов — мы станем не освободителями. Мы станем просто душегубами. А на крови братьев Свободу не строят. Он толкнул тяжелую дубовую дверь и скрылся в темноте коридора, идя навстречу своему аресту.                                  ****** Утро в петербургском доме княжны Анны Петровны выдалось странным, пронизанным каким-то тягучим, необъяснимым беспокойством. Анна сидела за столом, и перед ней, вопреки обыкновению, теснились вазочки с вареньем, медом и блюдца с сахарным печеньем. Обычно равнодушная к еде, способная за чтением или раздумьями и вовсе забыть об обеде, сегодня она с каким-то жадным упоением пила уже третью чашку густо заваренного, приторно-сладкого чая. У её ног, словно приклеенный, сидел Норд. Огромный бернский зенненхунд не сводил с хозяйки преданных, печальных глаз. Последние дни пес вел себя почти пугающе: он ходил за ней тенью, спал у самой двери её спальни, а сегодня утром и вовсе попытался запрыгнуть к ней на постель, чего раньше себе не позволял.  «Соскучился, верный мой», — думала Анна, рассеянно поглаживая его по густой шерсти, но в глубине души понимала: собака чувствует что-то такое, чего она сама еще не смеет произнести вслух. Спиридон и Пелагея, стоя в дверях столовой, обменивались многозначительными взглядами. Спиридон хмурился, потирая подбородок, а Пелагея то и дело прижимала ладонь к губам, будто сдерживая готовое вырваться слово. Они видели, как изменилась их барышня. Тени под глазами стали глубже, движения — осторожнее, а аппетит… аппетит пугал.  — Вишь, как на сладкое навалилась? — едва слышно шепнул Спиридон. — И ликом посветлела, хоть и бледная. — Молчи, старый, — так же тихо отозвалась Пелагея. — Сама вижу. Дай бог, чтобы радость была… двадцать восемь лет ведь уже, пора бы гнездо вить. Только время-то какое неспокойное, Спиридонушка. Душа не на месте. Анна, не замечая их перешептываний, сделала еще один глоток чая и, глядя в окно на серый петербургский рассвет, произнесла: — Пелагея, вечером вели Спиридону карету подать. Поеду к Екатерине Ивановне Трубецкой. Она звала, нужно навестить. Пелагея подошла ближе, поправляя салфетку на столе. — Анна Петровна, голубушка, — осторожно начала она. — Вы же сами не свои в последнее время. Слабость у вас, лихорадит будто. Может, не стоит в такой холод на улицу? Посидели бы дома, в тепле. — Нужно идти, Пелагея, — мягко, но твердо ответила Анна. — Раз позвали — значит, важно. Катрин сейчас тоже нелегко, в городе бог весть что творится. Старая служанка вздохнула, понимая, что спорить бесполезно. — Ваше дело, конечно… А к Рылеевым? К Наталье Михайловне давно не заглядывали, она ведь ждет, поди. Анна чуть вздрогнула при упоминании этой фамилии. — У них сейчас… не до гостей. Кондратий Федорович занемог сильно, горло у него, кажется, простужен. Не хочу тревожить их дом, когда хозяин в болезни. Она хотела добавить что-то еще, но вдруг замолчала на полуслове. Теплый аромат сладкого чая, который мгновение назад казался таким приятным, внезапно стал невыносимым, удушающим. В животе что-то резко перевернулось, к горлу подступил горячий, кислый ком.  Анна побледнела, её пальцы судорожно сжали край скатерти. — Анна Петровна? — вскрикнула Пелагея, бросаясь к ней. Но Анна уже не слышала. Она резко оттолкнула стул, который с грохотом повалился на ковер. Зажав рот ладонью, она бросилась прочь из столовой, едва не сбив с ног Спиридона. Юбки шелестели по паркету, а сердце колотилось где-то в самом горле.  Норд сорвался с места и с тревожным лаем побежал за ней. Анна влетела в туалетную комнату и с силой захлопнула дверь, едва успев склониться над фаянсовой чашей. Её тело сотрясали мучительные спазмы. Горькая желчь и сладость утреннего завтрака выходили наружу, оставляя после себя лишь жгучую пустоту и ужасающую ясность. Теперь сомнений не осталось. Это была не простуда и не усталость. Внутри неё, в этой зыбкой тишине декабрьского Петербурга, зарождалась новая жизнь. Жизнь от человека, который сейчас был далеко, на юге, и чья судьба висела на волоске. Она сидела на полу, прислонившись лбом к холодной стене, и тяжело дышала. С той стороны двери слышалось обеспокоенное сопение Норда и приглушенный голос Пелагеи:  — Господи, помилуй... Спиридон, беги за водой! Беременна она, точно тебе говорю, беременна! Анна закрыла глаза, и слеза скатилась по её щеке. Она не слышала о чем они говорили.Ее мучали ощущения после тошноты. Мир вокруг Анны сузился до размеров тесной уборной. Холодный кафель пола, к которому она прижалась пылающим лбом, казался сейчас единственным спасением. В ушах стоял тонкий, изматывающий звон, сквозь который прорывались лишь тяжелые удары собственного сердца.  Ее мутило. Послевкусие приторного чая и съеденных сластей теперь казалось невыносимым, ядовитым. Горло саднило, а в груди разливалась странная, пугающая слабость, будто из тела разом выкачали все силы. Анна попыталась сделать глубокий вдох, но новый спазм заставил ее содрогнуться. Она судорожно вцепилась пальцами в край умывальника, чувствуя, как мелко дрожат колени. За дверью слышался приглушенный гул — голоса Пелагеи и Спиридона сливались в неразборчивый шум. Анна не разбирала слов, не слышала их догадок и причитаний. Для нее их голоса были лишь досадным фоном к той буре, что бушевала внутри. Она чувствовала себя загнанным зверем, чью самую сокровенную тайну вот-вот выставят на всеобщее обозрение. Норд, чувствуя состояние хозяйки, начал скрести когтями в дверь. Его глухое, утробное поскуливание отозвалось в сердце Анны болезненным уколом. Пёс знал. Он знал это раньше неё, раньше слуг. Из зеркала на неё смотрела бледная женщина с лихорадочно блестящими глазами. В этом отражении Анна не узнавала прежнюю себя — спокойную, рассудительную княжну. Теперь она была сосудом для новой жизни, возникшей из той безумной, запретной нежности, что связывала её с Павлом,сама того еще не осознавая.  Анна дрожащими руками плеснула в лицо ледяной водой. Кожу обожгло холодом, немного проясняя мысли. Тошнота медленно отступала, оставляя после себя лишь звонкую пустоту и липкий страх. 28 лет... В этом возрасте многие её подруги уже вывозили в свет своих подросших детей. А она? Она стояла на пороге неизвестности, в городе, который дышал предчувствием бунта, нося под сердцем ребенка от человека, чье имя завтра могло стать синонимом измены. Она выпрямилась, стараясь унять дрожь. Нужно было выходить. Нужно было надеть маску спокойствия, хотя внутри всё кричало от осознания неизбежного. — Анна Петровна, голубушка... вы живы ли? — голос Пелагеи за дверью стал громче, в нем слышались слезы. Анна взяла полотенце, тщательно вытерла лицо и, помедлив секунду, повернула ключ в замке.  Дверь открылась. Пелагея, с заломленными руками, и Спиридон, сжимающий в руках кувшин с водой, замерли. Они смотрели на неё с такой смесью жалости, страха и надежды, что Анне на мгновение захотелось упасть им на грудь и разрыдаться. Но она лишь поправила выбившуюся прядь и произнесла тихим, бесцветным голосом: — Просто... нехорошо стало. Видно, сладости были лишними.  Она прошла мимо них в столовую, чувствуя, как Норд тут же пристроился у её бедра, подставляя свою широкую спину для опоры. Она знала: они ей не поверили. Но сейчас это было неважно. Массивная голова Норда легла на колени Анны, придавливая шелк платья тяжелым, теплым грузом. Пёс издал тихий, утробный скулеж, вглядываясь в лицо хозяйки своими янтарными глазами. В этом звуке было столько неприкрытого страха и преданности, что у Анны защемило в груди. Она положила ладонь на его лоб, зарываясь пальцами в густую шерсть. — Анна Петровна, голубушка, — Пелагея подошла вплотную, теребя край передника. Лицо экономки выражало крайнюю степень тревоги. — Вы бледны как полотно, руки вон как трясутся... Может, Спиридона за лекарем послать? Пусть глянет, мало ли что. В городе сейчас хвори всякие бродят. Анна натянуто улыбнулась. Эта улыбка стоила ей огромных усилий — губы казались чужими и непослушными. — Не нужно лекаря, Пелагея. Право слово, не стоит. Я просто... переела. Сама виновата, набросилась на сладкое, как дитя малое. Организм и не выдержал. Сейчас посижу немного, выпью чистой воды, и всё пройдет. Не тревожься так. Пелагея недоверчиво покачала головой, но перечить не посмела. Она подала стакан воды, и Анна сделала несколько мелких глотков, чувствуя, как ледяная влага немного успокаивает горящее горло. — Пелагея, — голос Анны дрогнул, несмотря на все попытки казаться спокойной. — Скажи, почту сегодня приносили? Может, нарочный был? Служанка вздохнула, и этот вздох показался Анне смертным приговором. — Нет, барышня. Никто не писал, и почтальон мимо прошел. Тишина в доме, как в лесу зимой. Ни строчки, ни словечка. Анна прикрыла глаза. Внутри неё рос холодный, липкий ком тревоги, который был куда страшнее утренней тошноты. Тишина. Самое страшное в такое время — это тишина. Она думала о Павле. О его горящих глазах, о его «Русской Правде», о тех опасных речах, которые он вел. Как он там, на юге? Здоров ли? И Миша Бестужев-Рюмин, и Сережа Муравьев-Апостол... Её дорогие, ветреные и отважные друзья. Сердце обливалось кровью при мысли, что их юношеский пыл может завести их в пропасть. Она верила в их идеалы, но как женщина, как любящая душа, она чувствовала — над ними сгущаются тучи.  Анна еще не знала, что в этот самый момент её мир уже рухнул. Она не знала, что в Тульчине Павел Пестель был взят под арест. Что его мечты о преобразовании России столкнулись с суровой реальностью доносов и приказов.  Там, на юге, Миша и Сережа еще строили планы, еще не подозревали о крахе своего лидера, надеясь на чудо и на поддержку Петербурга. Они были так же неведенье, как и она, сидящая в своем уютном доме с собакой у ног.  Норд снова скулил, словно пытаясь предупредить её о беде, которая уже перешагнула порог. Анна гладила его по голове, глядя в пустоту. Она была беременна от человека, который уже находился в руках правосудия, и эта новая жизнь внутри неё теперь была единственной нитью, связывающей её с Павлом. Но эта нить могла стать и её петлей. Анна тяжело поднялась со стула. В голове на мгновение поплыло, и она невольно ухватилась за спинку, пережидая новый приступ слабости.  — Я прилягу, Пелагея, — тихо произнесла она, не глядя на служанку. — Нужно набраться сил перед вечером у Трубецких. Наверное, это просто нервы... Петербургский климат и это бесконечное ожидание вестей. Пелагея только скорбно поджала губы, провожая хозяйку взглядом. Стоило Анне сделать первый шаг, как Норд, сидевший до этого неподвижно, мгновенно поднялся. Огромный бернский зенненхунд шел след в след, почти касаясь её платья своим мокрым носом. Он был её тенью, её безмолвным хранителем.  В спальне царил полумрак — тяжелые шторы были задернуты, лишь узкая полоска серого декабрьского света пробивалась сквозь щель. Анна, не раздеваясь, буквально рухнула на покрывало. Сил не было даже на то, чтобы снять туфли. Она закрыла глаза, чувствуя, как подушка принимает её горячую голову, и мир вокруг наконец перестает вращаться. Тишина комнаты спустя пару секунд была нарушена коротким, жалобным скулежом. Анна приоткрыла веки. У края кровати стоял Норд. Он переминался с лапы на лапу, его хвост нервно дергался, а глаза, полные почти человеческой печали, были прикованы к ней. Пёс выглядел так, словно боялся, что если он отведет взгляд хоть на миг, с Анной случится что-то непоправимое. Она вспомнила, как он, крохотным пушистым комочком, забирался к ней под одеяло, ища тепла и защиты. С тех пор он вырос в огромного зверя, и правила в доме стали строже — на постель прыгать запрещалось. Но сегодня всё было иначе. Сегодня всё в жизни Анны казалось надломленным. — Ну иди сюда... — прошептала она, похлопав ладонью по свободному краю огромной кровати. — Иди ко мне, мой хороший. Норду не нужно было повторять дважды. Пёс аккуратно, словно боясь повредить хрупкое кружево её платья, запрыгнул на кровать. Матрас ощутимо просел под его весом. Норд устроился рядом, положив свою тяжелую голову ей на плечо и глубоко, по-человечески вздохнув.  Анна обняла его за шею, вдыхая знакомый запах чистой шерсти и дома. Тепло его тела согревало её лучше любого камина. Она не понимала, почему её так знобит и почему тело стало таким чувствительным. «Просто устала, — твердила она себе, проваливаясь в тяжелый, тревожный сон. — Просто слишком много думаю о Павле». Сумерки сгустились над Петербургом, окрашивая заснеженные улицы в тревожный сизый цвет. В доме Анны Петровны суета сменилась тягостным ожиданием. Экипаж, присланный за ней, уже стоял у подъезда, лошади нетерпеливо били копытами, а пар от их дыхания густыми облаками поднимался в морозный воздух. Анна стояла перед зеркалом, затягивая завязки тяжелого бархатного капота. Отражение пугало её: излишняя бледность, тени под глазами и какой-то лихорадочный блеск в зрачках. Она чувствовала себя странно — тело казалось тяжелым, а запахи духов и воска вызывали легкую, едва уловимую дурноту. Норд вел себя из рук вон плохо. Он не просто ходил за ней — он буквально преграждал ей путь. Стоило Анне шагнуть к выходу, как огромный пес вырастал перед ней стеной, подталкивая лбом обратно в глубь комнаты.  — Ну что ты, что с тобой сегодня? — прошептала Анна, пытаясь обойти его. Когда она всё же вышла в прихожую и взялась за ручку тяжелой дубовой двери, Норд издал не то рык, не то стон и едва не бросился вслед за ней, пытаясь протиснуться в узкую щель. Его когти скрежетнули по паркету, и он почти прижал Анну к косяку своей мощной грудью. — Норд! Назад! — Анна вынуждена была вернуться на шаг, чтобы пёс не выскочил на лестницу. Она опустилась перед ним на корточки, невзирая на то, что дорогое платье могло помяться. Обхватив его большую голову руками, она прижалась своим лбом к его холодному носу. Пёс дрожал всем телом, его дыхание было частым и жарким. — Я скоро вернусь, слышишь? Тише, мой хороший, тише... Пелагея присмотрит за тобой. Нельзя тебе со мной, там люди, бал... — Она гладила его по ушам, пытаясь унять его необъяснимую панику. Пёс на мгновение затих, глядя на неё с такой щемящей тоской, будто видел её в последний раз. Воспользовавшись этой секундой затишья, Анна стремительно выскользнула за дверь. Щелкнул замок. С той стороны двери тут же раздался громкий, требовательный лай. Норд бился в дверь, требуя, чтобы его выпустили, чтобы он мог защитить свою хозяйку от той невидимой беды, которую он чуял своим звериным чутьем. Но спустя минуту всё стихло.  Анна, уже спускаясь по лестнице к карете, слышала лишь тихий, приглушенный скулеж. Она знала: сейчас он уляжется прямо у порога, положив морду на лапы, и не сдвинется с места, пока не услышит звук её шагов. Сев в экипаж, она зябко поправила меховую муфту. В Петербурге до 14 декабря оставалось меньше суток.                                 ******* В гостиной Трубецких было непривычно многолюдно для обычного вечера, но атмосфера разительно отличалась от блестящих петербургских балов. Группы молодых офицеров в мундирах и штатских в сюртуках вели негромкие, но жаркие споры в углах. В воздухе висело предчувствие чего-то неотвратимого. Анна сидела на диване рядом с Екатериной Ивановной. Трубецкая, обычно такая спокойная и величественная, сегодня поминутно поправляла шаль, и её пальцы заметно дрожали. — Вы побледнели, Аннет, — мягко заметила Екатерина Ивановна, прервав их разговор о последних новостях из Таганрога. — На вас лица нет с самого приезда. — Здесь... необычайно душно, — выдохнула Анна. Ей казалось, что стены гостиной сжимаются, а голоса гостей сливаются в один тревожный гул. — Простите меня, дорогая, я лишь на минуту отойду к окну. Слишком много воска и людей. Она поднялась, стараясь сохранять твердость шага, и прошла в дальний угол залы, где тяжелая портьера была слегка отодвинута, а створка окна приоткрыта. Морозный воздух 13 декабря ворвался в легкие, обжигая холодом. Анна закрыла глаза, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Ей снова стало нехорошо: легкое головокружение и странный жар в груди не проходили. За спиной раздались негромкие, размеренные шаги. Анна обернулась. Перед ней стоял хозяин дома — Сергей Петрович Трубецкой. В руках он держал хрустальный стакан с водой. — Вы выглядите так, будто вам не хватает воздуха не только в этой комнате, но и во всем Петербурге, Анна Петровна, — тихо произнес он, протягивая ей стакан. Анна не спешила брать воду. Она внимательно, почти изучающе посмотрела на князя. В его глазах она видела ту же тень сомнения и тяжести, что грызла её саму. Она медлила, глядя на прозрачную жидкость, словно пытаясь разглядеть в ней свое будущее. Трубецкой горько усмехнулся, заметив её медлительность. — Пейте же. Почему вы так смотрите на меня? Можно подумать, в этой воде подмешан яд. — В наше время, Сергей Петрович, — Анна наконец приняла стакан, — слова бывают ядовитее любого мышьяка. А в этом доме сегодня слов сказано слишком много. Она сделала глоток. Вода была ледяной и немного привела её в чувство. Трубецкой встал рядом, глядя в окно на темные очертания города. — Иногда я спрашиваю себя: имеем ли мы право?—вдруг сказал он так тихо, что его слова предназначались только ей.— Рисковать столькими жизнями, честью, именами... Скажите мне, Анна, как дочь человека, видевшего смерть в лицо тысячи раз. Стоит ли продолжать дело, если риск перехода через пропасть кажется безумным? Стоит ли идти до конца, когда земля уходит из-под ног? Анна замолчала, глядя на свои пальцы, сжимающие хрусталь. Перед глазами всплыл образ отца — решительного, неукротимого князя Багратиона, который никогда не знал полумер. — Мой отец, — голос её окреп, — всегда говорил: «В сражении нет места сомнению, когда приказ уже отдан». Он считал, что даже самые рискованные, самые отчаянные дела нужно доводить до самого конца. Обернуться на полпути — значит погубить не только себя, но и тех, кто поверил тебе. Если уж обнажил саблю — руби. Дальше пути нет, Сергей Петрович. Есть только то, что впереди. Трубецкой внимательно посмотрел на неё. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на благоговение и одновременно глубокую печаль. Трубецкой замолчал, вглядываясь в профиль Анны. В тусклом свете свечей, падавшем из глубины залы, её сходство с покойным Петром Ивановичем было почти пугающим. Та же гордая посадка головы, тот же решительный разворот плеч, и даже эти резкие, рубленые фразы — точно такие же, какими Багратион подбадривал солдат перед атакой. — В вас говорит не только кровь, но и сам дух Петра Ивановича, — негромко произнес Сергей Петрович. — Иногда, когда вы произносите подобные слова, мне кажется, что сам «Бог рати» стоит за вашим плечом. Он на мгновение замялся, вертя в пальцах пустой подсвечник, стоявший на столике, а затем решился сменить тему. Напряжение завтрашнего дня требовало хоть какого-то отвлечения, пусть даже на дела давно минувших дней. — Простите мою дерзость, Анна Петровна, но в свете... много говорят о вашей истории. О княгине Екатерине Павловне, вашей матушке. И о том странном обстоятельстве, которое связало имя великого русского генерала с именем австрийского дипломата... Меттерниха. Я слышал разные толки, но как всё было на самом деле? Как получилось, что в этой запутанной интриге даже государь принял участие? Анна вздрогнула. Этот вопрос всегда задевал в её душе струну, которая еще долго продолжала болезненно вибрировать. Она посмотрела на замерзшее стекло, за которым угадывались очертания петербургских крыш. — На самом деле? — горько переспитала она. — На самом деле была лишь пустота, которую матушка пыталась заполнить блеском европейских столиц. С 1805 года она почти не бывала в России, Петербург казался ей тесным. А в 1810-м она уехала окончательно, решив, что её место там, в Вене, в эпицентре политических бурь и балов. Анна перевела дыхание, голос её стал тише. — О том, что у неё появилась другая дочь, рожденная от Клеменса Меттерниха, я узнала не от неё. Матушка никогда не снисходила до таких подробностей в письмах ко мне. До меня доходили лишь слухи, ядовитые шепотки за спиной. Представляете, каково это для дочери — узнавать о «сестре» по сплетням в салонах? Трубецкой нахмурился, искренне сочувствуя этой прямой и честной девушке. — Но позвольте, — осторожно спросил он, — Петербург был потрясен, когда узнал, что государь Александр Павлович официально признал ту девочку дочерью князя Багратиона. Как ваша матушка смогла добиться такого? Анна крепче сжала пустой стакан, её пальцы побелели. — У матушки остались слишком могущественные связи в Петербурге, Сергей Петрович. Она всегда умела очаровывать тех, от кого зависели подписи на указах. Сама я узнала об этом признании от военного министра, Петра Ивановича Меллер-Закомельского. Помню, как я прочитала то письмо от него.. Государь, видимо, не хотел скандала, порочащего имя героя войны, или же это был какой-то сложный политический реверанс в сторону Австрии... Она на мгновение замолчала, а затем добавила с той самой багратионовской прямотой: — Мой отец отдал жизнь за эту землю. А его имя использовали, чтобы прикрыть... чужой грех. Это — та цена, которую наша семья заплатила за «высокую политику». Теперь вы понимаете, почему я так ценю честность? И почему считаю, что любое дело, даже самое рискованное, должно быть лишено лжи. Трубецкой склонил голову, пораженный этой исповедью. В этот момент он, возможно, впервые за вечер почувствовал, что его собственные сомнения относительно завтрашнего дня выглядят мелко по сравнению с той внутренней силой, которую эта девушка черпала в своей израненной гордости. Трубецкой молчал несколько мгновений, завороженный этой странной смесью горечи и несгибаемой воли, которая исходила от его собеседницы. Он не сводил с неё глаз, и вдруг, поддавшись какому-то внутреннему порыву, задал вопрос, который в светском обществе сочли бы верхом неприличия: — Анна Петровна... если бы время могло повернуться вспять, и перед вами, той маленькой девочкой, встал бы выбор — с кем остаться? С блестящей матерью в огнях европейских столиц или с отцом здесь, в этой суровой и не всегда справедливой к нему России? Где бы вы были сейчас? Анна замерла. Она не ожидала такой прямоты. На мгновение ей показалось, что она снова видит перед собой длинные коридоры петербургского дома, слышит шум отцовских шпор и шелест маминых шелков. Она медлила, словно взвешивая на невидимых весах две совершенно разные жизни. — Я осталась бы с отцом, — наконец произнесла она, и в её голосе не было ни тени сомнения. — Знаете, Сергей Петрович, в Европе сейчас много блеска, много утонченных речей и изысканных манер. Но там... там всё дышит тенью Наполеона, даже после его падения. Там воздух пропитан духом завоевания, духом перемен, которые не всегда несут благо. А здесь... — она указала на окно, за которым кружился колючий декабрьский снег, — здесь холодно. Наша Россия бывает жестока, она обжигает морозом и несправедливостью. Но в этом холоде есть правда. Лучше замерзать в честной России, верной своему долгу, чем блистать в покоренной и растоптанной Европе, где даже чувства выставляются на продажу ради политики. Мой отец был частью этой земли, а я — часть его. Трубецкой тяжело вздохнул, его взгляд смягчился. — Вы правы, Анна Петровна. В нашей «холодной России» есть нечто такое, что греет сильнее южного солнца — это верность долгу. Я часто думал о том же... Что лучше быть здесь, на краю пропасти, но со своим народом, чем искать спасения в чужих краях. Между ними завязался долгий, негромкий разговор. Они говорили о судьбе страны, о чести, о том, что значит быть верным своему имени до самого конца. И чем дольше они беседовали, тем сильнее в душе князя Трубецкого росло странное чувство стыда. Он вспомнил свое письмо к Павлу Пестелю. В нем он, обсуждая возможные пути влияния в высшем свете, упоминал Анну Петровну лишь как «полезный источник связей», как фигуру на шахматной доске, чье родство с Багратионом и знакомства в дипломатических кругах могли бы сослужить службу их тайному обществу. «Боже, как я ошибался», — пронеслось в голове Сергея Петровича. Глядя на Анну, он понимал, что она не «источник связей». Она была живым воплощением той самой чести, о которой они, заговорщики, так много рассуждали на своих тайных собраниях. У них было удивительно много общего: эта тихая меланхолия, скрывающая внутреннюю бурю, и готовность принести себя в жертву ради того, что они считали правильным. — Простите меня, Анна Петровна, — вдруг сказал он, чуть склонив голову. — За что вы просите прощения, князь? — удивилась она. Трубецкой открыл было рот, чтобы ответить — искренне, без светских прикрас, — но в этот момент к ним быстрым шагом подошел молодой офицер. Его лицо было бледно, а дыхание сбивчиво. Он склонился к самому уху князя и что-то быстро зашептал. Лицо Сергея Петровича в мгновение ока изменилось: мягкость исчезла, уступив место суровой, почти мертвенной сосредоточенности. Он резко выпрямился. — Простите меня, Анна Петровна... — голос его прозвучал глухо. — Обстоятельства не терпят отлагательств. Долг призывает меня. Он коротко поклонился и, не оглядываясь, поспешил к выходу. Анна проводила его долгим, встревоженным взглядом. В этом внезапном исчезновении ей почудилось предвестие бури, о которой они только что говорили. Постояв мгновение в одиночестве, она поправила шаль и вернулась к Екатерине Ивановне, которая всё еще была окружена гостями, хотя тревога в зале нарастала с каждой минутой. За тяжелыми дверями кабинета, в полумраке коридора, Трубецкого уже ждали. Воздух здесь казался наэлектризованным. Кондратий Рылеев, всегда лихорадочно-возбужденный, Петр Каховский с его горящим, почти безумным взором, спокойный, но решительный Оболенский и совсем еще юный Ипполит Муравьев-Апостол. Рылеев схватил Трубецкого за руку, едва тот переступил порог. — Сергей Петрович, медлить нельзя! — выпалил он, понизив голос до яростного шепота. — Мы получили достоверные известия: завтра назначена переприсяга. Николай Павлович решился. И заметьте — никакого официального манифеста об отречении Константина народу не предъявлено! Это беззаконие! Мы должны действовать немедленно, завтра или никогда! Ипполит Муравьев-Апостол, чей голос слегка дрожал от волнения, шагнул вперед: — Князь, у меня предписание в штаб Второй армии. — Сергей Петрович, это наш шанс, — быстро добавил Рылеев. — Вы должны отправить Ипполита с письмом в Южное общество. Каховский, нервно терзая эфес шпаги, выступил из тени: — Знаете ли вы, кому они будут присягать? — он почти выплюнул эти слова. — Николаю, — ответил за Трубецкого Оболенский, его голос был холодным и четким. — При живом императоре Константине, которому уже присягнула вся Россия. И вы — наш диктатор. Вы должны возглавить революцию завтра на Сенатской площади. Каховский вдруг шагнул в самый центр круга, его глаза сверкнули в тусклом свете лампы. — Я пройду во дворец. Я выстрелю в Николая. Одной пулей мы решим всё! Рылеев и Трубецкой одновременно, словно по команде, резко повернули головы к Каховскому. В кабинете повисла тяжелая, душная тишина. Лицо Трубецкого исказилось от внутреннего сопротивления. — Нет, — твердо отрезал Сергей Петрович, и его голос, только что звучавший мягко в беседе с Анной, теперь звенел сталью. — Если я и выведу полки на площадь, то только для переговоров. Наша цель — не кровь, а закон. Мы должны окружить Сенат и заставить Николая передать власть Сенату, чтобы тот издал Манифест к русскому народу. Мы принудим их к реформам, а не к резне. Он обвел присутствующих тяжелым взглядом, в котором читалась не только решимость, но и глубокое страдание человека, который осознает, что завтрашний день может стать для них всех последним. В его памяти на мгновение всплыл образ Анны и её слова о «холодной, но честной России». Он понимал, что идет на риск, который она бы одобрила, но путь, который предлагал Каховский, был ему глубоко отвратителен. В гостиной шум разговоров и звон хрусталя на мгновение заглушили тревожные мысли Анны, но Екатерина Ивановна, обладавшая поразительным чутьем на отсутствие мужа, тут же подошла к ней. — Анна Петровна, душа моя, вы не видели Сергея? — вполголоса спросила княгиня, оглядывая залу. — Он словно сквозь землю провалился, а гости уже начинают спрашивать. — Его кто-то позвал, Екатерина Ивановна, — ответила Анна, стараясь, чтобы голос её звучал буднично. — Кажется, какой-то офицер. Он извинился и ушел буквально несколько минут назад. Екатерина Ивановна ничуть не удивилась — в доме Трубецких вечно толпились адъютанты и сослуживцы. Она лишь слегка нахмурилась и решительно направилась к выходу из гостиной. Анна, ведомая необъяснимым предчувствием, последовала за ней. Когда они вышли в просторный холл, ведущий к кабинету, Екатерина Ивановна первой увидела группу мужчин. — Сережа, ну что вы тут стоите на сквозняке? — мягко, но с укоризной воскликнула она. — Проходите в гостиную. Анна остановилась рядом с княгиней и замерла. Сердце её пропустило удар. Возле Трубецкого стоял Кондратий Рылеев — его она узнала сразу по лихорадочному блеску глаз. Рядом были двое офицеров с лицами суровыми и решительными, которых она раньше не встречала. Но самым сильным ударом для неё стало увидеть среди них Ипполита Муравьева-Апостола. Совсем еще мальчик, почти ребенок по сравнению с остальными, он стоял в своем мундире, вытянувшись в струнку, и в его широко открытых глазах читалось такое фанатичное воодушевление, что Анне стало страшно. Рылеев, первым опомнившись, галантно поклонился дамам. — Простите нас, сударыни, — голос его был подобострастно-вежлив, но взгляд оставался холодным. — Мы всего на пару слов. Дела службы, знаете ли, не знают светских часов. Мы уже заканчиваем. — Да, Катрин, идите, я скоро вернусь, — добавил Трубецкой, стараясь мягко оттеснить жену обратно к дверям гостиной. Его взгляд на мгновение встретился со взглядом Анны, и в этом обмене молчаливыми репликами она прочла подтверждение всем своим страхам. Екатерина Ивановна, удовлетворенная ответом, повернулась, чтобы идти назад. Пройдя половину пути, она заметила, что Анна осталась на месте. Анна стояла неподвижно, словно приросшая к полу, и всё еще смотрела на офицеров, а точнее — на Ипполита. Ей хотелось крикнуть ему, схватить за плечо, увести прочь от этих людей, чей шепот пах порохом и бедой. — Анна Петровна? — позвала Екатерина Ивановна, остановившись. — Вы идете? Анна вздрогнула, словно очнувшись от тяжелого сна. Она медленно кивнула офицерам — этот кивок был коротким и формальным, — и заставила себя вернуться в гостиную. Но внутри у неё всё дрожало. Ипполит... Младший из Муравьевых-Апостолов. Видеть его здесь, в этом кругу «вершителей судеб», было невыносимо. Она понимала, что этот юноша со своим пылким сердцем и отсутствием жизненного опыта — самая легкая добыча для идей Рылеева. Она вернулась к гостям, но теперь музыка и смех казались ей погребальным звоном. Она следила за дверью, ожидая, когда офицеры покинут дом, и твердо знала: она не даст Ипполиту уйти просто так. По крайней мере, не попытавшись спасти его от той бездны, в которую они все собирались шагнуть завтра. Прошло не более десяти минут, когда Сергей Петрович вернулся в залу. Однако он не поспешил к гостям, чтобы возобновить светские беседы. Лицо его было серым, словно присыпанным пеплом, а движения — резкими, лишенными обычной гвардейской грации. Анна заметила его появление, но не подошла к нему, инстинктивно чувствуя, что сейчас он закрыт для любого общения. Вместо этого она скользнула к тяжелым портьерам у окна. Отодвинув край ткани, Анна увидела во дворе три темных силуэта, быстро удалявшихся от крыльца. Рылеев и те двое незнакомых офицеров... Они уходили в морозную петербургскую ночь, кутаясь в шинели.  «Ипполита с ними нет», — обожгла её мысль. Значит, он всё еще здесь, внутри. Анна хотела было броситься к выходу, но в этот момент в коридоре снова мелькнула фигура Трубецкого. В руках он держал несколько плотных конвертов, запечатанных тяжелым сургучом. Он шел быстро, почти бежал, направляясь к боковому выходу. Анна замерла. Письма... Кому они? В голове вихрем пронеслось имя — Пестель. Она еще не знала, что Павел Иванович уже арестован в Тульчине, и сердце её болезненно сжалось от дурного предчувствия. Прошло еще около получаса, которые показались Анне вечностью. Она сослалась на внезапную головную боль и начала собираться. Екатерина Ивановна, сама выглядевшая встревоженной, проводила её до самых дверей. — Берегите себя, Анна Петровна. Времена нынче неспокойные, — тихо сказала княгиня, сжимая её руку на прощание. Выйдя на крыльцо, Анна вдохнула колючий ночной воздух. Она огляделась и вдруг заметила одинокую фигуру чуть поодаль, у коновязи. Это был Ипполит. Он стоял, опустив голову, и, казалось, собирался с духом, прежде чем сесть в седло. — Ипполит! — негромко, но властно окликнула она его. Юноша вздрогнул и обернулся. В свете редких уличных фонарей его лицо казалось совсем детским, испуганным. Анна быстро подошла к нему, не давая ему возможности уйти. — Анна Петровна? Вы еще здесь? — пробормотал он, пытаясь придать голосу твердость. — Что происходит, Ипполит? — она взяла его за руку выше локтя, чувствуя, как он дрожит. — Я видела вас у Сергея Петровича. Я видела Рылеева. О чем вы шептались? Ипполит замялся, оглядываясь по сторонам, но под прямым, полным боли и решимости взглядом Анны его оборона рухнула. — Завтра, — выдохнул он. — Завтра всё решится. Назначена переприсяга Николаю. Мы не можем этого допустить. Это незаконно, Анна Петровна! Гвардия выйдет на площадь. Анна почувствовала, как внутри всё похолодело.  — А письмо? — она кивнула на дорожную сумку, висевшую у него через плечо. — Трубецкой передал вам пакеты. Для кого они? Ипполит помедлил секунду, а затем прошептал: — Брату. Сергею Ивановичу. В штаб Второй армии. Я должен немедленно ехать на юг, чтобы поднять полки. Анна на мгновение потеряла дар речи от абсурдности услышанного. — Ипполит, опомнитесь! — её голос задрожал. — Если присяга завтра утром, ваше письмо дойдет до юга через неделю, не раньше! Какой в этом смысл? Вы просто погубите себя в этой скачке, а когда приедете — здесь уже всё закончится! Она смотрела на него и видела не офицера, не заговорщика, а чистого, светлого мальчика, которого бросали в пекло даже без ясного плана. У Рылеева были стихи, у Трубецкого — чины, а у Ипполита была только его юность и безрассудная верность братьям. — Вы еще ребенок, Ипполит... — прошептала она, и в голове её внезапно созрел план. — Послушайте меня. Не ешьте сами. Это слишком опасно. Вас узнают, вас остановят на первой же заставе, если здесь что-то пойдет не так. — Но я должен! Это мой долг перед братьями! — горячо возразил он. — Послушайте, — Анна придвинулась ближе. — Отдайте письмо мне. У меня есть верный человек, мой доверенный слуга. Он выедет немедленно на легких санях под видом курьера по торговым делам. К нему не будет никакого почтения и подозрений. Он доставит пакет вашему брату в целости и сохранности. А вы останетесь здесь. Ипполит посмотрел на неё с недоверием и надеждой. В его глазах боролись рыцарское понятие о чести и обычный человеческий страх.  — Вы... вы сделаете это? Но почему? — Потому что я не хочу, чтобы ваша мать оплакивала еще одного сына, — твердо ответила Анна. — И потому что я знаю, что такое ждать вестей с юга. Ипполит молчал долго, вглядываясь в её лицо. Наконец, он медленно открыл сумку и вытянул плотный пакет. — Хорошо, — голос его сорвался. — Возьмите. Но умоляю вас, Анна Петровна... Ни единой душе. Даже Сергею Петровичу не говорите, что письмо у вас. Если узнают, что я не поехал... меня сочтут трусом. — Вы не трус, Ипполит. Вы — единственная голова среди них, которая еще может спастись, — Анна быстро спрятала письмо под свою меховую накидку. — Идите. Завтра нам всем понадобится милость Божья. Ипполит коротко поклонился ей, вскочил на лошадь и исчез в темноте. Анна осталась стоять на пустой улице, прижимая к груди бумагу, которая могла стать смертным приговором для многих, и чувствуя, как её собственная жизнь окончательно переплетается с судьбой тех, кто решил бросить вызов империи. Сердце Анны колотилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. В складках её платья, прямо у самого сердца, жгло бумагой письмо Ипполита — смертоносный груз, который мог погубить её саму и всю семью Муравьевых. Она порывалась бежать домой, чтобы немедленно отправить верного человека на юг, но ноги сами несли её в другую сторону. В памяти всплыли строки из недавнего письма Николая Павловича. «Буду рад видеть Вас», — писал он, вспоминая их детские игры в Гатчине и те редкие минуты искренности, которые они делили до того, как бремя власти легло на его плечи. Если завтра переприсяга, если завтра столица взорвется, она должна была увидеть его.  Петербург в эту ночь был страшен. Тени патрулей мелькали на каждом перекрестке. Анна старалась держаться неосвещенных сторон улиц, кутаясь в темную накидку, но у самого Зимнего дворца удача изменила ей. Острый глаз часового заметил женский силуэт, пробиравшийся к одному из боковых входов. — Стой! Кто идет? — прогремел голос, и прежде чем Анна успела что-то ответить, её окружили офицеры внутреннего караула. ****** В это время в одной из внутренних комнат дворца царила атмосфера тревожного ожидания, больше похожая на военный лагерь, чем на императорские покои. Александра Федоровна, бледная, но сохраняющая величие, распоряжалась офицерами. Те, сбросив на мгновение военную суровость, бережно переносили спящих детей. Маленький Александр и его сестры спали прямо на диванах и сдвинутых стульях, укрытые офицерскими шинелями и пледами. Николай Павлович, стоявший у стола с картами и донесениями, обернулся к жене. Вид спящих детей в такой обстановке заставил его сердце сжаться. — Здесь совсем не устроено для сна, — тихо сказал он. — Я всё устрою, Николай, — твердо ответила Александра Федоровна, поправляя одеяло на сыне. — Завтра... никто не может знать наверняка, что принесет рассвет, — Николай потер воспаленные от бессонницы глаза. — Вместе не так страшно, — она подошла и коснулась его руки. В этот момент двери резко распахнулись. В комнату вошел дежурный офицер, лицо его было напряжено. — Ваше Высочество, прошу прощения за вторжение. Вне караула задержана женщина. Она пыталась проникнуть во дворец без пропусков, скрытно. Николай нахмурился, его рука инстинктивно легла на эфес сабли. — Кто она? — Называется Анной Петровной Багратион, — доложил офицер. — Сопротивления не оказывала, но требует встречи с вами. Глаза Николая расширились. Он почти выбежал навстречу конвою. — Пропустите её! Немедленно отпустите! — приказал он голосом, не терпящим возражений. Офицеры в недоумении расступились. Александра Федоровна замерла, переводя взгляд с мужа на вошедшую женщину. Анна Петровна вошла в комнату — бледная, со сбившимся дыханием, её накидка была покрыта инеем. Николай сделал знак офицерам выйти. Когда тяжелые двери закрылись, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием спящих детей. Николай подошел к Анне почти вплотную. — Анна... — голос его смягчился. — Почему ты здесь? И почему в таком виде? Почему не предупредила о своем появлении, как я просил в письме? Прийти вот так, ночью, когда город на грани... Это безумие! Анна молчала, пытаясь справиться с дрожью в руках. Она чувствовала на себе пристальный, изучающий взгляд Александры Федоровны. Великая княгиня сделала шаг вперед, её лицо выражало не столько гнев, сколько глубокое, холодное любопытство. — Николай, — тихо, но отчетливо произнесла Александра Федоровна, глядя мужу прямо в глаза. — Ты не представишь нам свою гостью? Николай на мгновение замялся, чувствуя на себе острый, как лезвие, взгляд жены.  — Это Анна Петровна Багратион, — глухо ответил он, не сводя глаз с гостьи. — Дочь того самого героя, князя Петра Ивановича. Мы... мы знакомы с самого детства, Александра. Она — человек чести. Анна, едва державшаяся на ногах от усталости и ледяного холода, охватившего её душу, сделала судорожный вдох. Она посмотрела на Александру Федоровну, затем на Николая, и её голос, поначалу сорвавшийся, окреп. — В гвардии идет заговор, — произнесла она, и эти слова упали в тишину комнаты, словно тяжелые камни. — Настоящий, страшный заговор. Солдаты на взводе, офицеры шепчутся в темноте. Те, кому вы доверяете, завтра не придут к присяге. Николай медленно кивнул, его лицо сделалось каменным. — Я знаю об этом, Анна. У меня есть донесения, списки имен... Ростовцев предупреждал меня. Я готов к тому, что будут недовольные, но... — Нет! — Анна резко перебила его, забыв о всяком этикете. — Вы не понимаете масштаб! Завтра случится непоправимое, если вы не предпримете что-то сейчас. Это не просто «недовольные», Николай Павлович. Это люди, которым нечего терять. Они пойдут на площадь. Они поведут за собой полки, обманывая солдат! Она сделала шаг вперед, её глаза лихорадочно блестели. — Они не остановятся перед кровью. Они готовы превратить столицу в поле битвы. Александра Федоровна невольно прижала руку к губам, бросив быстрый взгляд на спящих детей. Страх, который она до этого старательно скрывала за маской величия, теперь отчетливо отразился в её глазах. Анна замолчала, чувствуя, как письмо в складках платья жжет ей кожу. Она знала гораздо больше, чем говорила, но страх за друзей всё еще сковывал её язык. Однако то, что она уже произнесла, было достаточно, чтобы навсегда изменить ход этой ночи. Николай Павлович подошел к окну и посмотрел на темную громаду площади. Его плечи были напряжены. — Почему ты пришла именно ко мне, Аня? — тихо спросил он, не оборачиваясь. — У тебя ведь есть связи с ними. Анна посмотрела на его спину — на спину человека, который через несколько часов должен был либо стать императором, либо погибнуть. — Потому что Россия не вынесет новой смуты, Николай. И потому что... — она замялась, — потому что я помню, какими мы были в Гатчине. И я не хочу, чтобы твои дети проснулись в стране, залитой кровью своих же офицеров. Николай медленно повернулся от окна. В полумраке комнаты его лицо казалось изваянным из мрамора, а глаза — холодными и пронзительными. — Связи с ними..— повторил он тихим, вкрадчивым голосом. — Скажи прямо, Аня. Шесть лет назад весь Петербург, а затем и Юг шептались о тебе и Павле Пестеле. Я знаю, что старые привязанности не исчезают бесследно. Ты пришла спасти меня — или предупредить, что человек, которого ты когда-то… выделяла среди прочих, уже занес над нами меч? Анна вздрогнула, словно от пощечины. Упоминание Пестеля в стенах дворца, в присутствии Александры Федоровны, прозвучало как обвинение. Она почувствовала, как побледнела еще сильнее, но взгляда не отвела. — Сейчас речь не о чувствах одной женщины, а о судьбе престола,—голос ее дрожал,но в нем слышалась твердость.— Они отравляют умы тех, кто завтра должен стоять в карауле у этих дверей. Она перевела взгляд на Александру Федоровну, которая замерла у дивана, где спал маленький Александр. Великая княгиня смотрела на Анну с горьким пониманием — как женщина на женщину, оказавшуюся в эпицентре бури. — Берегите детей, — прошептала Анна, и в её глазах блеснули слезы. — Умоляю вас, Ваше Высочество, Александра Федоровна, не оставляйте их ни на минуту. Завтрашний день не пощадит ни чинов, ни возраста. Если начнется стрельба, верность станет редким товаром. Будьте осторожны с теми, кто клянется в преданности слишком громко. Иногда самое опасное оружие скрыто под самой блестящей гвардейской формой. Анна запнулась, чувствуя, как письмо Ипполита, спрятанное в корсаже, кажется, начинает буквально прожигать ткань. Там, в этих нескольких строчках, была правда, которая могла либо остановить бойню, либо стать смертным приговором для её друзей.  — И вы, Николай… — она сделала шаг к нему, почти коснувшись его рукава. — Не ищите геройства там, где нужна лишь твердость. Если вы выйдете на площадь, помните: они смотрят на вас не как на брата своего государя, а как на символ того, что они мечтают разрушить. Будьте мудрее их ярости.  Николай молчал, тяжело дыша. В этот момент он выглядел не как будущий самодержец, а как человек, на чьи плечи внезапно обрушился свод огромного здания. — Идите, Анна Петровна, — тихо произнесла Александра Федоровна, подходя к мужу и кладя руку ему на плечо. — Спасибо вам. За правду… какой бы она ни была. Анна присела в глубоком реверансе, едва не потеряв равновесие. Выходя из комнаты, она чувствовала на своей спине два взгляда: один — полный тяжелых раздумий и старых воспоминаний Николая, другой — тревожный и материнский Александры.  Оказавшись в темном коридоре, Анна прижала руку к груди, нащупав письмо. «Господи, — пронеслась мысль, — дай мне сил дойти до дома и не сойти с ума до рассвета». За окнами дворца Петербург замер в ледяном ожидании 14 декабря.