Глава 28.

Тяжелая дубовая дверь квартиры на Мойке со скрипом поддалась, впуская внутрь ледяной сквозняк и измученную хозяйку. В прихожей царил густой сумрак, разбавленный лишь слабым отблеском догорающей свечи в глубине коридора. Норд, огромный бернский зенненхунд, вскочил мгновенно. Его мощное тело преградило ей путь: Норд принялся суетливо и тщательно обнюхивать подол её платья, пропитанный запахами зимней ночи, лошадиного пота и дворцового паркета. Он тыкался мокрым носом в её холодные руки, словно проверяя, вся ли она здесь, не оставила ли часть себя там, в этой пугающей темноте. — Я дома, Норд… дома, — прошептала Анна, запуская озябшие пальцы в его густую, теплую шерсть. Пёс довольно вздохнул и привалился всем своим весом к её ногам, делясь живым теплом. Из глубины квартиры показался Спиридон. Старый слуга, накинувший на плечи армяк, выглядел осунувшимся. По его глазам было видно, что он не смыкал глаз, ожидая возвращения барыни. — Слава Богу, Анна Петровна, — выдохнул он, торопливо принимая у неё заиндевевшую накидку. Анна, не теряя ни секунды, залезла рукой в складки платья. Пальцы, онемевшие от мороза и нервного напряжения, с трудом нащупали сложенный листок. Она вытащила измятый конверт — то самое письмо, которое Ипполит Муравьев должен был доставить брату. — Спиридон, слушай меня внимательно, — голос её сорвался на хрип, и она откашлялась. — Это письмо… его нужно доставить Сергею Ивановичу Муравьеву-Апостолу. Немедленно. Не жди рассвета, отправляйся прямо сейчас. Если спросят — ты от меня, но лучше не попадайся на глаза патрулям. Она протянула ему бумагу. Конверт казался ей тяжелым, как слиток свинца. Анна не знала, что внутри — призыв к восстанию на юге, план действий. В этот момент ей было всё равно что мог передать Трубецкой Сергею Ивановичу. Спиридон молча кивнул, спрятал письмо за пазуху и, коротко перекрестившись, начал обуваться. Анна медленно вошла в свою спальню, где воздух был пропитан тонким ароматом лаванды и едва уловимым холодом от окна. Каждый шаг давался ей с трудом — не только из-за смертельной усталости, но и из-за странной, тянущей боли внизу живота. Боль не была острой, но она была навязчивой, словно тело протестовало против того нечеловеческого напряжения, которое Анна вынесла за последние часы. «Просто усталость... просто слишком много ходьбы и страха», — убеждала она себя, стараясь не думать о худшем. Будить Пелагею не хотелось: старая нянька всполошилась бы, начала бы кипятить воду, прикладывать припарки и задавать тысячи вопросов, на которые у Анны не было ответов. Она дрожащими руками расстегнула пуговицы платья, которое теперь казалось ей чужой, тяжелой кожей. Норд не отходил от неё ни на шаг. Его когти глухо цокали по паркету, когда он следовал за ней от туалетного столика к кровати и обратно. Он то и дело подталкивал её носом в бедро, словно подгоняя: «Ложись, отдохни, я здесь». Скинув корсет и тяжелые юбки, Анна облачилась в тонкую полотняную ночную сорочку. Прохладная ткань коснулась кожи, вызвав мгновенную дрожь. Она откинула тяжелое одеяло и, едва коснувшись подушки, почувствовала, как комната начинает медленно кружиться.  Норд замер у края постели, вопросительно подняв одно ухо. Его карие глаза в полумраке казались почти черными и бесконечно преданными. В другое время Анна строго следила за порядком, но сегодня... сегодня мир рушился, и единственным островком тепла и безусловной любви был этот пес. — Иди сюда, — тихо позвала она, похлопав рукой по одеялу. — Ко мне. С глубоким, почти человеческим вздохом облегчения, Норд запрыгнул на кровать. Он аккуратно, стараясь не задеть Анну, устроился в ногах, свернувшись огромным теплым калачом. Его тяжесть на одеяле ощущалась как надежный якорь, не дающий ей уплыть в океан тревожных мыслей. Анна свернулась калачиком, притянув колени к животу, чтобы унять ноющую боль. Тепло, исходившее от густой шерсти зенненхунда, постепенно начало согревать её озябшие ноги. Она слышала его мерное, спокойное дыхание, и это было единственное, что отделяло её от безумия этой ночи. В её голове всё еще крутились обрывки фраз: «Связи с ними?..», «Берегите детей…», «Немедленно доставь Сергею Ивановичу…». Но веки наливались свинцом. Где-то там, за окнами, Спиридон уже пробирался через предрассветную мглу к Муравьеву-Апостолу. Где-то там Николай не спал, глядя на спящих детей. Где-то там офицеры чистили оружие. Но здесь, в маленькой спальне на Мойке, время на мгновение остановилось. Анна закрыла глаза, чувствуя, как рука, бессознательно зарывшаяся в мягкую шерсть Норда, расслабляется. Сон пришел внезапно — тяжелый, без сновидений, как провал в бездну, за несколько часов до того, как первый пушечный залп разорвет тишину Петербурга.                             ****** Утро 14 декабря в Петербурге гудело. Присяга Николаю уже была дана в Сенате, но город полнился тревожными слухами. Действия уже начинались: на Сенатской площади выстраивались мятежные полки, а генерал-губернатор Милорадович уже был смертельно ранен Каховским. Николай I, охваченный страхом и неуверенностью, не знал, что делать, — он метался между решительностью и ужасом перед возможной резней. Полки присоединялись к восставшим один за другим. Рылеев и Трубецкой подгоняли их, стараясь собрать как можно больше сил, в то время как часть войск, оставшихся верными Николаю, уже вступила в стычки, и на мостовых Петербурга появились первые убитые и раненые. Анна проснулась внезапно, словно от толчка. Грохот барабанов, отдаленные крики и топот копыт за окном ворвались в спальню, нарушая хрупкий утренний покой. Норд, её верный зенненхунд, всё еще спал рядом в ногах, его тяжелое тело согревало её сквозь одеяло.  Анна порывисто встала с постели. Дрожащими руками она быстро переоделась в теплое платье, едва попадая пуговицами в петли. Только когда она застегнула последнюю пуговицу, Норд лениво поднялся, потянулся всем своим мощным телом и спрыгнул на пол, глухо стукнув когтями по паркету. За завтраком в столовой царило гнетущее молчание. Норд сосредоточенно ел у своей миски, лишь изредка поглядывая на хозяйку умными, полными тревоги глазами. Анна сидела напротив окна, механически откусывая булочку и запивая её чаем, вкус которого она едва различала.  — Спиридон! — позвала она, когда старый слуга вошел, чтобы забрать посуду. — Что с письмом, которое я дала вчера? Ты доставил его? — Всё исполнил, Анна Петровна, — негромко ответил Спиридон, пряча взгляд. — Отдал письмо самому доверенному нарочитому, как вы и велели. Тот поклялся доставить в руки. Анна облегченно вздохнула, но тут же вздрогнула от очередного раската шума, донесшегося с улицы. — А что там происходит? Откуда этот шум, Спиридон? — Неясно всё, сударыня, — старик покачал головой. — Народ бежит куда-то, кричат разное. Кто говорит — в сторону Сенатской площади, кто — что к Зимнему... Полки на улицах, солдаты без киверов, с саблями наголо. Страшно на улицу нос высунуть. И тут Анну словно током ударило. В памяти всплыли обрывки вчерашних разговоров: переприсяга Николаю, решимость офицеров, тайные планы. Полки на площади! Это не просто шум — это восстание. Она резко сорвалась с места, едва не опрокинув чашку с остатками чая. Схватив свою накидку с вешалки в прихожей, она почти выбежала из квартиры. Норд, почуяв неладное, в один прыжок оказался рядом, не отставая от неё ни на шаг. Выскочив на набережную, Анна замерла. Воздух был пропитан запахом пороха и морозного тумана. Мимо пробегали люди с перекошенными от страха лицами. Воздух на набережной Невы был густым, колючим от мороза и чего-то еще — едкого, чужого. Запах пороховой гари, смешанный с запахом страха тысяч людей. Анна Петровна, прижимая к груди накидку, бежала, не разбирая дороги, толкаясь в потоке таких же испуганных, потерянных горожан. Норд, прижав уши, рычал на грохот, доносившийся со стороны Адмиралтейства и Сенатской площади. Она вырвалась на более открытое пространство. Картина, открывшаяся ей, заставила сердце упасть и замерзнуть, как лед в груди. На площади. Не стройные каре, а сбившаяся, беспокойная толпа солдат. Московский полк, гвардейские моряки... Лица молодые, растерянные, но ожесточенные. Они кричали что-то, но слова тонули в общем гуле. И главное — пушки. Несколько орудий уже выкатывались на позиции, их колеса скрежетали по мерзлому камню. Солдаты возились около них с негодованием и суетой, которую Анна прочла как ужас. Они присягали Константину, а теперь их ведут против нового царя? Команды офицеров звучали резко, но в них не было той железной уверенности, что парализует волю. Рылеев. Она узнала его вдалеке, мечущимся у здания Сената. Его фигура была сгустком отчаянной энергии. Он хватал за рукава офицеров, что-то кричал им в лицо, тыча пальцем то в сторону Зимнего, то в карту, которую кто-то держал. Его искаженное лицо было бледно, глаза горели лихорадочным блеском. Он искал Трубецкого. Избранного диктатора. Того, кто должен был сейчас вести за собой. И вот он нашел его. Анна не слышала слов, но видела, как Рылеев схватил Сергея Петровича за плечо, заговорил быстро, настойчиво, почти умоляюще. А Трубецкой... Он стоял, отстраненный, как будто все это происходило не с ним. Он смотрел не на Рылеева, а куда-то поверх голов солдат, на серое декабрьское небо. И медленно, очень медленно, покачал головой. Отстранился. Сделал шаг назад, в тень арки. Рылеев замер на мгновение, и по его осанке, по тому, как опустились его плечи, Анна поняла все. Не растерянность, не тактический маневр. Струсил. Сердце диктатора, на которое они все надеялись, оказалось пустым местом. И тут грянул первый залп. Не по площади еще, холостой, картечью в воздух, но звук был чудовищным. Грохот, от которого задрожали стекла в окрестных домах и слетели вороны с крыш. Анна вскрикнула, пригнувшись. Норд взвыл. В этот миг она увидела его. Сергей Петрович Трубецкой вырвался из тени и почти бегом, сгорбившись, бросился прочь от площади, в сторону узких переулков за Исаакиевским собором. Он бежал, как заяц, спасающийся от гончих, сбросив с себя мантию диктатора, оставив товарищей на произвол судьбы. Инстинкт, сильнее страха и разума, заставил Анну броситься за ним. Она бежала, спотыкаясь о булыжники, обгоняя перепуганных лавочников, захлопывающих ставни. — Князь! Князь Трубецкой! — ее голос, хриплый от бега и волнения, резал морозный воздух. Он не оборачивался, лишь ускорил шаг. — Сергей Петрович! Стойте! — крикнула она в последний раз, уже понимая тщетность. Он свернул за угол и исчез. Словно растворился в сером петербургском тумане, унося с собой последние призрачные надежды тех, кто остался стоять на площади под дулами пушек, которые вот-вот заговорят по-настоящему. Анна остановилась, опершись о холодную стену дома. С груди ее срывалось прерывистое, тяжелое дыхание. Перед глазами стояло его бегущее, согбенное тело — живой символ краха.                              ******** Анна очнулась от острого запаха нашатыря. Мир плыл, медленно собираясь из темных пятен и обрывков звуков. Голова раскалывалась, а в ушах стоял глухой, непрекращающийся гул — отзвук пушечных залпов или просто кровь, стучащая в висках. — Дыши глубже, милая, вот так, — мягкий, но напряженный голос принадлежал Екатерине Ивановне. Анна сфокусировала взгляд и увидела над собой ее бледное, осунувшееся за день лицо. Рядом, держа флакон, стояла сестра Екатерины, Зинаида Ивановна, с глазами, полными непролитых слез и ужаса. Она лежала на знакомой софе в гостиной Трубецких. За окнами, в синеве ранних сумерек, царила неестественная, гробовая тишина. Ту самую, что оглушала город несколько часов назад, сменила тишина иного порядка — тяжёлая, как свинец, полная невысказанного ужаса. Всё кончилось. Это знание пришло к Анне не через слова, а через эту тишину, через дрожь в руках Екатерины, вытиравшей ей виски влажным платком. — Норд... — первое, что прошептала Анна, пытаясь приподняться. Где пёс? Она помнила его рычание, его тело, прижатое к её ноге в толчее, а потом — пустоту и падение. — Слуга нашёл его у подъезда, весь в снегу, но цел, — быстро сказала Зинаида, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Он вас искал... Он нас и привёл к вам. Мы вас нашли у Апраксина переулка. Вы без чувств... Анна кивнула, закрывая глаза. Обрывки памяти проносились, как осколки: бегущий Трубецкой, её собственный крик, леденящий ужас, охвативший её при виде его спины, растворяющейся в тумане. И гул. Всепоглощающий гул картечи. — Сергей Петрович? — спросила она, не открывая глаз. Вопрос повис в воздухе, острый и неуместный. В комнате стало ещё тише. Потом Екатерина Ивановна выдохнула, и в её выдохе был стон. — Его нет, — сказала она почти беззвучно. — Он не приходил. Ни сюда, ни... ни туда. — «Туда» — это была площадь. Место, где он должен был быть, но не был. Анна открыла глаза и встретилась взглядом с Екатериной. В её глазах не было упрёка, лишь бесконечная, всепоглощающая тревога жены, которая не знает, жив ли её муж, и если жив — то кем он теперь стал. И Анна поняла: Екатерина знает или догадывается. Знает о его бегстве.                               ******* Спустя некоторое время в гостиную вошел Трубецкой. Он был бледен, как полотно, движения его были резкими, птичьими. По тому, как он вздрагивал при малейшем звуке с улицы, было ясно — его уже искали. Искали те, кому он должен был вести за собой. В дверях появился запыхавшийся слуга. — Сергей Петрович… внизу… офицеры требуют вас. Я доложил, что вас нет дома. Трубецкой замер, в его глазах мелькнула животная надежда — можно спрятаться, можно не выходить. — Если вы к ним выйдете, — тихо, но четко произнесла Анна, не отрывая от него взгляда, — то всё пропадет. Окончательно. — Его могут увидеть из окна, — быстро добавила Зинаида, кивнув в сторону занавешенного, но неспокойного окна. — Хотя его, конечно, нет дома. Сергей Петрович машинально отшатнулся от светящегося прямоугольника, как от края пропасти. В его движении была вся жалкая суть его дня — отступление, уход, бегство. Екатерина Ивановна поднялась. Она подошла к мужу и взяла его холодную, безжизненную руку в свои теплые ладони. — Что бы ты ни выбрал, — сказала она без тени упрека, глядя ему прямо в лицо, — я пойму. В этих словах не было одобрения. Была лишь безграничная, горькая готовность разделить любую участь. Любой позор. Трубецкой обвел взглядом комнату — жену, сестру, Анну. Его губы дрогнули. — Простите меня… Простите, — выдохнул он, и это было обращено ко всем им и ни к кому в частности. — Катя… проводи меня. Она кивнула, не отпуская его руки, и они вышли из гостиной. Дверь тихо закрылась за ними, поглотив их обоих — и предателя, и его крест. В наступившей тишине Зинаида обернулась к Анне. — Как ты себя чувствуешь? — Уже лучше, — автоматически ответила Анна, всё ещё глядя на ту дверь. Пустота внутри начинала заполняться леденящим пониманием масштаба катастрофы. — Тебе нужно беречь себя, — настойчивее сказала Зинаида, присаживаясь на край софы. — Особенно сейчас. Анна перевела на нее усталый, непонимающий взгляд. — Особенно? Почему? Зинаида помедлила, выбирая слова. Потом мягко положила руку на свое собственное колено, избегая прямого взгляда. — Анна… ты не беременна ли? Вопрос повис в воздухе, нелепый и оглушительный. Анна замерла. — Что? Нет… Что ты? — её голос прозвучал слабо. — Просто я заметила… небольшое изменение в фигуре. Животик. Жаркая волна стыда и отрицания накатила на Анну. Это было слишком. Слишком поверх всего — страха, крови, предательства. — Это от бессонных ночей и беспорядочной еды, — быстро, почти резко сказала она, отводя глаза. — Я просто… поправилась. Всё. Она потянула складки платья, будто пытаясь скрыть несуществующую полноту, а на самом деле — пытаясь отгородиться от этой новой, пугающей возможности. Ей казалось, что признать это — всё равно что позволить будущему пустить корни в почву, пропитанную сегодняшним ужасом. Этого она допустить не могла. Ещё нет.                            ******** Ночной Петербург 14 декабря 1825 года не был похож на самого себя. Город замер в оцепенении, скованный не столько морозом, сколько ледяным ужасом случившегося. На Сенатской площади снег, перемешанный с кровью и грязью, уже застывал бурыми корками под светом редких фонарей. Канонада смолкла, оставив после себя лишь звон в ушах и запах гари, который, казалось, пропитал даже камни зданий. Анна возвращалась домой пешком, едва передвигая ноги. Подол платья промок и отяжелел. В голове всё еще звучали крики, ржание раненых лошадей и тот страшный, сухой треск картечи, который разметал толпу. Едва она повернула ключ в тяжелой двери своей квартиры, тишину прихожей разорвал знакомый звук. Цоканье когтей по паркету — быстрое, дробное, нетерпеливое. Огромный бернский зенненхунд вылетел из темноты коридора. Он не просто бежал — он летел к ней, едва не сбивая с ног. Пёс скулил, терся мордой о её холодные руки, подпрыгивал, пытаясь лизнуть в лицо, и весь его мощный корпус вибрировал от радостного возбуждения. Он вернулся. Инстинкт или преданность привели его обратно в пустую квартиру, пока Анна искала его среди хаоса набережных. — Живой… мой хороший, живой, — Анна опустилась на колени прямо в прихожей, зарываясь пальцами в густую, пахнущую морозом шерсть. Норд тяжело дышал, кладя голову ей на плечо, и его горячее дыхание немного отогревало её озябшую кожу. Но радость от встречи быстро сменилась тем самым «странным чувством», о котором она не могла перестать думать весь вечер. Слова Зинаиды ядовитой стрелой застряли в сознании. «Анна… ты не беременна ли?» Поднявшись, Анна прошла в спальню, не зажигая свечей. Свет луны, пробивающийся сквозь морозные узоры на окнах, ложился на зеркало бледным пятном. Она медленно развязала завязки накидки и та упала на пол. Взгляд её невольно опустился на талию. Платье сидело плотно, и ей вдруг показалось, что привычные линии тела действительно стали чуть мягче, чуть округлее. Или это просто игра теней? Она приложила ладонь к низу живота. Там, где раньше была лишь пустота и тревога за друзей, теперь как будто пульсировало что-то чужое, неясное. Это было пугающе: зародившаяся жизнь в день, когда столько жизней оборвалось на её глазах. Если это правда, то этот ребенок — плод тех немногих счастливых дней, что остались в прошлом, — теперь станет её единственным якорем в мире, который рушился на глазах. Норд подошел к ней и тихо ткнулся носом в ладонь, которой она касалась живота, словно подтверждая её догадку. Анна вздрогнула. — Нет, этого не может быть, — прошептала она в пустоту комнаты, но голос её дрогнул. — Не сейчас. Только не в такой день. Она вспомнила бледное, почти мертвенное лицо Трубецкого и его «простите». А как Пестель? Как он там ,на Юге? Весь город этой ночью не спал: слышны были отдаленные патрули, стук топоров — убирали разбитые льдины на Неве, где топили тела убитых. А Анна сидела в темноте, прислушиваясь к самой себе, и чувство, что внутри неё зреет тайна, которую больше невозможно игнорировать, становилось всё отчетливее и тяжелее. Теперь ей нужно было не просто выжить, а понять, как сохранить эту тайну в мире, где само имя её близких могло стать смертным приговором. Слезы текли беззвучно, обжигая холодные щеки. Это не была истерика — скорее, медленное, мучительное излияние всего того ужаса, который накопился за этот бесконечный день. Анна сидела в глубоком кресле, вцепившись пальцами в подлокотники так сильно, что косточки на руках побелели. Норд, чувствуя её состояние, не просто положил голову ей на колени — он всем своим весом привалился к её ногам, тихонько поскуливая в такт её прерывистому дыханию. Его теплые, влажные глаза внимательно следили за каждым движением хозяйки. В этой темной, пахнущей воском и морозом комнате, он был единственным живым существом, которому она могла доверить свою слабость. — Где же ты, Павел?.. — прошептала она, и имя Пестеля сорвалось с губ как молитва. — Почему от тебя нет ни слова? Тишина из Тульчина была красноречивее любых криков. Если здесь, в сердце империи, пролилась кровь, то что же происходит там, на Юге? Пестель, с его холодным умом и стальной волей, всегда казался ей незыблемой скалой. Но сегодня скалы рушились. Она представляла его — в мундире, заваленного картами и бумагами своей «Русской Правды», или, быть может, уже скачущего во главе полка... А если и его постигла участь тех, кто сейчас замерзает на камнях Сенатской? Отсутствие писем казалось Анне зловещим предзнаменованием, черной дырой, поглощающей её надежду. Она снова непроизвольно коснулась своего живота, но тут же отдернула руку, словно обжегшись. «Нет, это нервы, — лихорадочно убеждала она себя, стараясь унять дрожь. — Просто корсет стал тесен от того, что я мало двигалась эти дни. Или это тяжелая ткань платья так ложится... Зинаида просто напугана, ей везде чудятся перемены. Да и как это возможно сейчас? Мой организм просто истощен страхом, вот и всё. Голод, холод, бессонница — мало ли причин для недомогания?» Она пыталась найти рациональное объяснение своему состоянию, цепляясь за него, как утопающий за соломинку. Признать беременность сейчас означало признать, что она уязвима как никогда. Что она больше не принадлежит себе. Что в мире, где за фамилию могут отправить в Сибирь или на эшафот, она носит в себе живое свидетельство их любви с человеком, который, возможно, уже объявлен государственным преступником. Норд вдруг поднял голову и навострил уши. С улицы донесся тяжелый, мерный шаг патруля. Стук сапог по обледенелой мостовой эхом отдавался в пустой квартире. Анна замерла, задержав дыхание. Она прижала ладони к лицу, пытаясь заглушить рыдания, которые снова подступали к горлу. В эту ночь Петербург перестал быть домом. Он превратился в огромную, холодную ловушку, и единственным светом в этой тьме был верный пёс у её ног и тайна, которую она так отчаянно пыталась отрицать, но которая уже начинала жить своей собственной, независимой от её воли жизнью.                              ***** Утро 15 декабря выдалось серым, тяжелым, словно само небо Петербурга было придавлено свинцовыми тучами. Анна проснулась от того, что в комнате было слишком тихо. Холод пробрался под одеяло, а виски ломило от пролитых ночью слез. Зеркало в туалетном столике безжалостно отразило её состояние: заспанные, припухшие веки, болезненная бледность и запекшиеся губы. Когда она вышла в столовую, Пелагея уже расставляла приборы. Увидев барыню, пожилая женщина замерла, едва не выронив салфетку. — Господи, Анна Петровна! — всплеснула она руками. — Да на вас лица нет! Что же это в городе-то деется? Говорят, пушки палили, народ по набережным бежал, а на Сенатской — страсти господни... Анна опустилась на стул, чувствуя, как внутри всё сжимается. Вид яичницы и запах свежего хлеба, который обычно казался таким уютным, внезапно вызвал у неё резкий приступ тошноты. Она поспешно отодвинула от себя тарелку. — Всё нормально, Пелагея, — голос Анны прозвучал глухо и хрипло. Она старалась смотреть в окно, лишь бы не встретиться взглядом с добрыми, всепонимающими глазами экономки. — Просто... долгая прогулка. И ветер с Невы очень холодный. Голова разболелась. — Какая уж там прогулка, матушка, — Пелагея подошла ближе, понизив голос до шепота. — Вон, кучер из соседнего дома сказывал, полки бунтовали, аресты пошли с самой полуночи. Вы бы поберегли себя, Анна Петровна. Вы ж прозрачная вся стали. Анна почувствовала, как к горлу подступил комок. Она закусила губу, изо всех сил стараясь сдержать новый порыв слез. «Не здесь, не сейчас», — приказала она себе. Норд, который всё это время следовал за ней тенью, почувствовал это секундное колебание. Он не стал выпрашивать еду, как делал обычно по утрам. Пёс подошел к ней вплотную и с силой ткнулся мокрым носом в её ладонь, свисавшую со стула. Ощутив его тепло, Анна непроизвольно сжала пальцами его густую шерсть. Пёс издал короткий, тихий звук, похожий на вздох, и положил тяжелую голову ей на колени, прямо на то самое место, где под слоями ткани она чувствовала странную, пугающую пульсацию. Этот жест Норда был настолько красноречив, что Анна замерла. Казалось, пёс защищает её и то, что скрыто внутри, от всего внешнего мира — от расспросов Пелагеи, от патрулей на улицах, от неизвестности. — Иди, Пелагея, я сама... Я просто выпью чаю, — едва слышно проговорила Анна. Когда женщина нехотя вышла, Анна прикрыла глаза. Она снова и снова прокручивала в голове последние известия. Почему от Павла нет вестей? Тульчин далеко, но почта... почта должна была прийти. А может быть, письма перехватывают? Или он уже... Она резко встала, отчего в глазах на мгновение потемнело. — Это просто слабость, — прошептала она, поглаживая Норда по ушам. — Это от нервов, Норд. От недосыпа. Никакого ребенка нет, это невозможно... Но руки её дрожали, а пёс продолжал смотреть на неё с такой глубокой, почти человеческой печалью, будто он один во всем Петербурге знал правду, которую она так отчаянно пыталась от себя скрыть.                            ******* В Тульчине утро дышало обманчивым спокойствием. Снег ровным слоем укрывал сонные улочки, и только редкий лай собак нарушал тишину военного городка. Но внутри штабных квартир воздух уже наэлектризовался предчувствием беды. Сергей Иванович Муравьев-Апостол стоял перед зеркалом, сосредоточенно застегивая серебряные пуговицы своего мундира. Движения его были точными, почти механическими, но мысли блуждали далеко. Стук в дверь заставил его обернуться. На пороге стоял Густав Гебель. Вид у него был встревоженный, дыхание — прерывистым от быстрой ходьбы. — А полковник Пестель... кажется, приятель ваш? — вкрадчиво, почти шепотом спросил Гебель, не проходя вглубь комнаты. Сергей Иванович на мгновение замер. Рука, тянувшаяся к очередной пуговице, дрогнула, но он тут же овладел собой. Продолжая застегивать мундир, он спокойно ответил: — Да. К чему этот вопрос, Густав Иванович? Гебель сделал шаг вперед, его голос стал еще тише, приобретая зловещую тяжесть: — Пестель арестован. Мир вокруг Муравьева-Апостола будто на мгновение застыл. Пальцы одеревенели. Он перестал дышать, ощущая, как холодная волна ужаса пробежала по позвоночнику. Взгляд его непроизвольно метнулся к массивному письменному столу, где под тяжелым бронзовым пресс-папье лежал запечатанный конверт. Это было письмо Павла. То самое, которое Пестель отдал со словами: «Если со мной что-то случится, отправь это Анне Петровне. Немедленно». Сергей Иванович знал, что этот момент настанет. Он чувствовал петлю, которая затягивалась вокруг них последние недели, но услышать это вслух было равносильно смертному приговору. — Стоит ли мне ожидать подобного? — прервал тишину Гебель, нервно потирая руки. Муравьев-Апостол медленно перевел взгляд на него. В глазах Сергея Ивановича вспыхнул холодный огонь. — Боитесь, что и вас могут арестовать за компанию с нами? — горько усмехнулся он. Гебель, не отвечая на колкость, тяжело опустился на стул. — Сядьте, Сергей Иванович, — властно произнес он, указывая на кресло напротив. — Слушайте меня внимательно. Если за вами придут... если вас арестуют — отрицайте всё. Каждое слово. Я охарактеризую вас как офицера, верного присяге, благонадежного, честного. Не губите себя. Сергей Иванович медленно поднялся со стула, игнорируя совет сесть. Он подошел к окну, за которым расстилалась холодная Украина, такая же бескрайняя и молчаливая, как его собственная печаль. Затем он решительно подошел к столу и взял письмо, адресованное Анне. Он спрятал его за обшлаг мундира, чувствуя бумагу кожей. — Я не могу вам ничего обещать, Густав Иванович, — сухо бросил он, не оборачиваясь. Он надел шинель, подхватил фуражку и, не сказав больше ни слова, вышел из дома. Морозный воздух обжег лицо, но Муравьев-Апостол этого не заметил. В голове стучала только одна мысль: «Павел в руках палачей. Письмо должно дойти до Анны. Любой ценой».                                ******** Тридцатое декабря. Петербург застыл в ледяном оцепенении, словно город сам боялся дышать после событий на Сенатской. Для Анны это время превратилось в бесконечный серый туман. Слухи ползли по городу, как змеи: Трубецкой в крепости, Рылеев арестован, казематы полны офицеров. Каждый стук в дверь отдавался в её сердце ударом колокола. Она жила в неведении, которое было страшнее любой правды. Днем Анна решилась выйти на прогулку. Морозный воздух немного прояснил мысли, а Норд, чувствуя состояние хозяйки, шел рядом, не отбегая ни на шаг. Вернувшись домой, она почувствовала легкий прилив сил — иллюзию того, что жизнь еще может вернуться в прежнее русло. В прихожей её встретил Спиридон. Его лицо было непривычно бледным, а руки заметно дрожали, когда он протягивал ей два конверта, запечатанных сургучом. — Из Тульчина, Анна Петровна. Вести с Юга... Только что доставили. Анна быстро прошла в гостиную, не снимая зимней накидки. Сердце забилось где-то в горле. Она первым вскрыла письмо от Сергея Ивановича Муравьева-Апостола. Почерк был размашистым, спешным. «Дорогая Анна Петровна, — писал Сергей, — пишу вам в час великих испытаний. Вести из столицы достигли нас, и сердце моё обливается кровью при мысли о том, какую чашу вам приходится испивать в одиночестве. Мои глубочайшие соболезнования... Крепитесь, ибо дух ваш должен быть тверже стали в эти дни. Мы здесь не останемся в стороне. Черниговский полк готов, и скоро мы предпримем меры, чтобы довершить начатое или погибнуть с честью. Жду брата моего, Ипполита, он должен привезти последние распоряжения...» Анна перечитала строки о соболезнованиях. «Сочувствие? В чем? — пронеслось в голове. — Почему он пишет мне так, будто я уже что-то потеряла?» Руки её задрожали сильнее. Она отложила первое письмо и взяла второй конверт. Почерк Павла. Четкий, сухой, волевой, но на этот раз будто бы слегка неровный. Она надрезала бумагу. «Я не знаю, Анна, когда к вам попадет это письмо, но если вы читаете его, значит, меня уже нет рядом с вами. И, вероятнее всего, больше никогда не будет. Моя судьба свершилась так, как я предчувствовал в наши последние минуты. Я пишу это, зная, что за дверью стоят те, кто лишит меня свободы, а быть может, и жизни. Простите меня, Анна. Простите за то, что моя любовь к Отечеству оказалась для меня столь же роковой, как и любовь к вам. Я ухожу, оставляя вас в этом холодном мире одну, и эта мысль мучит меня сильнее, чем ожидание кандалов. Берегите нашу искру, даже если пламя моей жизни погаснет. Помните меня не как мятежника, а как человека, который более всего на свете желал вам счастья, но не сумел его дать...» Слова начали расплываться. «Меня уже нет рядом...», «судьба свершилась...». Смысл фраз доходил до неё медленно, тяжелыми каплями яда. Весь ужас осознания обрушился на неё разом. Павел арестован. Его нет. Всё кончено. — Павел... — выдохнула она, и этот звук больше походил на предсмертный хрип. Мир вокруг Анны качнулся. Потолок гостиной вдруг стал стремительно падать, стены сдвинулись, поглощая свет ламп. Письма выскользнули из её ослабевших пальцев, медленно кружась, прежде чем упасть на ковер.  Анна почувствовала, как подкосились ноги. Последнее, что она запомнила — это отчаянный, приглушенный лай Норда и холод пола, который принял её в свои объятия раньше, чем сознание окончательно погасло в милосердной темноте.