Глава 29.

Резкий, бьющий в нос запах нашатыря заставил Анну вздрогнуть. Она медленно открыла глаза, но свет в комнате показался ей невыносимо ярким. Потолок её собственной спальни плыл перед глазами, а над ней склонились встревоженные лица. — Тише, тише, государыня, — раздался вкрадчивый, спокойный голос лекаря. — Не делайте резких движений. Анна попыталась опереться на локти, чтобы приподняться. В памяти вспыхнули обрывки строк: «меня не будет рядом», «судьба свершилась»... Боль в груди отозвалась новой волной дурноты. — Письма... где письма? — прошептала она пересохшими губами. — Всё прибрано, Анна Петровна, всё в сохранности, — Спиридон стоял в ногах кровати, сминая в руках салфетку. Его старческие глаза были красными. Чуть поодаль Пелагея крепко держала за ошейник Норда. Пёс тихо поскуливал, порываясь подойти к хозяйке, но его удерживали. — Мне нужно встать... Мне нужно к нему... — Анна снова дернулась, но лекарь мягко, но настойчиво прижал её плечо обратно к подушкам. — Вам категорически нельзя вставать, Анна Петровна. И более того — вам нельзя беспокоиться. Любое волнение сейчас — это яд. — Почему? — она замерла, глядя лекарю прямо в глаза. В глубине души она уже знала ответ. Она замечала странную слабость последние недели, утреннюю тошноту, которую списывала на нервное истощение. Но признаться себе в этом в такое время было страшно. — Что со мной, доктор? Говорите прямо. Доктор поправил очки и вздохнул, глядя на неё с глубоким сочувствием: — У вас будет дитя, голубушка. Вы в положении. Срок еще мал, а потрясение было слишком велико. Если вы хотите сохранить эту жизнь, вам нужен абсолютный покой. Мир замер. В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как трещит догорающая свеча. Анна закрыла глаза, и по её щекам потекли слезы — сначала медленно, а затем всё быстрее. Она плакала навзрыд, закрыв лицо руками. Это были слезы отчаяния и невыносимой, горькой нежности. Этот ребенок был последним даром Павла, его живым продолжением в мире, который уже вынес ему приговор. Она плакала о том, что их дитя, возможно, никогда не увидит отца, и о том, что сам Павел, томящийся сейчас в казематах, даже не знает об этом чуде. Радость материнства смешалась с могильным холодом его письма. Пока Анна содрогалась от рыданий в своей петербургской спальне, на юге, в заснеженных полях под Васильковом, история совершала свой кровавый поворот. Она еще не знала, что в этот самый момент Сергей Иванович Муравьев-Апостол, так и не дождавшись брата Ипполита лично, но получив роковые известия, принял решение. Вместе с Михаилом Бестужевым-Рюминым они уже подняли Черниговский полк. Там, в морозных сумерках, гремели барабаны и крики «Ура!». Сергей Иванович, бледный и решительный, ехал впереди строя, ведя солдат в безнадежный поход. Он шел ва-банк, пытаясь спасти честь Союза и вырвать друзей из лап смерти. Он еще не знал, что его брат Ипполит уже в пути и что эта встреча станет для них роковой. Две судьбы — Анны, хранящей новую жизнь в тишине комнаты, и Сергея, ведущего людей на смерть в заснеженных степях — сплелись в одну трагическую нить, которую время неумолимо затягивало всё туже. Слезы Анны постепенно сменились тяжелым, прерывистым дыханием. Она лежала, уставившись в потолок, и одна рука непроизвольно опустилась на живот, едва касаясь ткани сорочки. Там, внутри, сейчас билось крошечное сердце — единственное, что осталось от Павла Ивановича Пестеля на этой земле. — Дитя... — прошептала она, и это слово отозвалось в ней не только нежностью, но и леденящим страхом. — Сын или дочь государственного преступника. Пелагея, видя, что хозяйка немного успокоилась, подошла ближе и опустилась на колени у кровати, поцеловав её холодную руку. — Не плачьте, голубушка Анна Петровна. Бог не оставит. Это ведь благословение, знак, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. — Какая жизнь, Пелагея? — Анна горько усмехнулась. — Жизнь в тени эшафота? Лекарь, оставив на тумбочке успокоительные капли, жестом велел слугам выйти, давая Анне возможность прийти в себя. В комнате остался только Норд, который, наконец освобожденный, тихо подошел к кровати и положил морду на край одеяла, глядя на Анну своими мудрыми, печальными глазами. В то же самое время, когда в Петербурге наступала морозная ночь 30 декабря, на юге, в местечке Трилесы, воздух дрожал от совсем иных звуков. Сергей Иванович Муравьев-Апостол стоял перед строем Черниговского полка. Ветер трепал полы его шинели. Рядом с ним, охваченный лихорадочным восторгом, находился Михаил Бестужев-Рюмин. Они только что зачитали солдатам «Православный катехизис» — воззвание, призывающее к свержению тирании ради божьей правды. — Братцы! — голос Сергея Ивановича разносился над заснеженным плацем. — В Петербурге пролилась кровь наших товарищей! Нас обманули, нам навязали нового царя! Но мы, верные сыны Отечества, не склоним голов! Солдаты отвечали нестройными, но громкими криками. Многие из них не понимали тонкостей политических интриг, но они верили своему командиру. Они видели в нем вождя, который ведет их к какой-то новой, светлой и справедливой доле. В этот момент к штабу полка прискакал всадник. Лошадь была в пене, сам он едва держался в седле от усталости. Это был Ипполито Муравьев-Апостол, младший брат Сергея. Он вез страшные вести из столицы: восстание на Сенатской разгромлено, Рылеев и Трубецкой схвачены, Петербург в руках Николая. Сергей Иванович побледнел, выслушав брата. Он понял: они остались одни. Южное общество, на которое так рассчитывал Пестель, фактически парализовано арестами. У него было всего несколько сотен преданных людей против всей мощи империи. — Что будем делать, Сергей? — тихо спросил Бестужев-Рюмин, глядя на решительные лица солдат. Муравьев-Апостол посмотрел на серое, тяжелое небо. Он вспомнил Павла, вспомнил их споры о будущем России. — Мы пойдем вперед, Михаил. Мы не можем бросить их теперь. Даже если это наш последний поход... пусть история запомнит, что мы не сдались без боя. Черниговский полк начал свое движение на Васильков. Грохот сапог по замерзшей земле был похож на биение сердца человека, который знает, что обречен, но продолжает идти. В Петербурге Анна Петровна забылась тревожным сном. Ей снилось бескрайнее снежное поле, по которому шел Павел. Он оборачивался, протягивал к ней руку и шептал: «Береги искру, Анна... береги её». Она бежала к нему, но снег становился всё глубже, превращаясь в вязкую тишину, из которой не было выхода. Она еще не знала, что через несколько дней на поле под Устимовкой картечь правительственных войск разорвет ряды черниговцев, а Сергей Муравьев-Апостол, обливаясь кровью, упадет на тот самый снег, который она видела во сне. Кольцо судьбы вокруг героев 14 декабря стремительно сжималось, оставляя Анне лишь одну задачу — выжить ради того, кто еще не родился.                               ******* Полгода тянулись как бесконечный, липкий кошмар. Петербург застыл в ожидании приговора. Пока следственная комиссия вскрывала вены тайных обществ, извлекая на свет имена, планы и дерзкие мечты, Анна Петровна жила в добровольном заточении.  Её дом превратился в тихую обитель скорби. Каждый день она слышала звон колоколов Петропавловского собора и знала: там, за толстыми гранитными стенами, в сырых казематах, находятся те, кто был ей дорог. Павел, Серёжа, Миша... Николай Павлович был неумолим. Он лично допрашивал арестованных, вникая в каждую деталь «Русской Правды» Пестеля. И он же накладывал резолюции на прошения Анны. — «Отказать», — сухо произнес император, откладывая очередное письмо дочери Багратиона. — Не из жестокости к ней, Бенкендорф. Но если она увидит его сейчас — сломленного, измученного, в оковах — она потеряет дитя. А я не могу допустить, чтобы кровь героя Бородина угасла из-за безумства бунтовщика. Николай оберегал её по-своему — холодно и деспотично, лишая последнего прощания ради сохранения жизни, которую она носила под сердцем. Анна привыкла к этой боли. Она научилась дышать в такт толчкам ребенка, которые становились всё сильнее. Она часами сидела у окна, глядя на Неву, и в её сознании выстраивался щит. Она подготовила себя к худшему. Когда по городу пополз слух о «пятерых на виселице», она не вскрикнула. Она лишь крепче сжала руки на животе, чувствуя, как внутри ворочается новая жизнь.  Пестель, Рылеев, Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин, Каховский. Пять имен, ставшие приговором её прошлому. 24 июня 1826 года. День выдался душным, тяжелым, предвещающим грозу. В этот самый день тридцать три года назад в семье сибирского генерал-губернатора родился мальчик, названный Павлом. И именно в этот день, под раскаты далекого грома,  раздался первый крик новорожденной девочки. Анна лежала на влажных простынях, совершенно обессиленная. Когда Пелагея поднесла ей сверток, Анна взглянула на крошечное личико. Темные, внимательные глаза, тонкая линия губ — в этой девочке было столько от Пестеля, что у Анны перехватило дыхание. — Кристина, — прошептала она, прижимая дочь к груди. — Ты — его жизнь. Ты — его оправдание. Она дала себе неделю . Неделю на то, чтобы набраться сил. На 8 день, бледная как мрамор, в черном закрытом платье, Анна Петровна приехала к Зимнему дворцу. Она шла по длинным коридорам, и придворные расступались перед ней, видя в её глазах не покорность, а пугающую решимость женщины, которой нечего терять. Николай I принял её в своем кабинете. Он выглядел усталым — приговор был подписан, казнь назначена через 2 недели. — Вы едва встали с постели, Анна Петровна, — произнес император, не поднимая глаз от бумаг. — Зачем этот риск? Дверь кабинета тихо скрипнула, и в комнату вошла Александра Федоровна. Её легкие шаги почти не задевали ковра, а в воздухе разлился едва уловимый аромат фиалок. Увидев Анну, императрица вздрогнула и поспешила к ней, протягивая руки. — Анна, дорогая, ты бледна как полотно! — в голосе Александры прозвучала искренняя тревога. Она знала Анну еще с тех времен, когда они, будучи совсем молодыми, встречались на балах, а Николай, тогда еще великий князь, по-дружески подшучивал над их серьезными разговорами. — Тебе нельзя быть на ногах, милая. Как твое здоровье? Как ты себя чувствуешь? Анна Петровна сделала слабое подобие реверанса, опираясь на спинку кресла, чтобы не упасть. — Благодарю вас, Ваше Величество... Тело заживет, но душа... — она осеклась и посмотрела на Николая. Император молчал, внимательно наблюдая за этой сценой. Его взгляд был тяжелым, проницательным. Он видел, что Анна едва держится, но её воля была крепче любого металла. — Я жду ответа на свой вопрос, Анна Петровна, — сухо напомнил он. — Зачем ты здесь в таком состоянии? Анна глубоко вздохнула, собираясь с силами. — Неделю назад, Ваше Величество... двадцать четвертого июня, на свет родилась моя дочь. Кристина. В кабинете повисла тишина. Александра Федоровна ахнула, прижав ладонь к губам, а в глазах её блеснули слезы сочувствия. Николай медленно отложил перо. Он знал, что 24 июня — день рождения Пестеля. Совпадение было слишком символичным, почти пугающим. — Поздравляю тебя, Анна, — голос императора стал чуть мягче, но в нем всё еще чувствовалась сталь. — Бог даровал тебе утешение. Теперь у тебя есть ради кого жить и ради чего забыть это безумство. Я полагаю, ты пришла сообщить мне об этом? — Не только, Николай, — Анна впервые за этот разговор назвала его по имени, напоминая о годах их былой дружбы. — Я прошу тебя... я умоляю... дай мне увидеть его. Хотя бы один раз. Один час. Николай нахмурился, его лицо снова стало маской государственного долга. — Мы это уже обсуждали, Анна. Пестель — не просто офицер. Он — глава заговора, человек, который хотел разрушить всё, на чем стоит Россия. Свидания запрещены. Я не могу делать исключений, даже для дочери Багратиона. Тогда Анна, не обращая внимания на слабость в ногах, медленно опустилась на колени прямо перед его столом. Чёрный шелк её платья рассыпался по ковру. — Николай, умоляю... — её голос дрогнул, и первая слеза скатилась по щеке. Император мгновенно поднялся из-за стола. Он не выносил женских слез, особенно слез той, кого уважал. Он быстро обошел стол, намереваясь поднять её, взять за руки. — Встань, Анна! Встань сейчас же! Тебе нельзя... ты только что от бремени... Но она не поднялась. Она вцепилась в его рукав, глядя на него снизу вверх взглядом, полным такой нечеловеческой муки, что даже Александра Федоровна отвернулась к окну, не в силах это видеть. — Дай мне увидеть его... — прошептала Анна, захлебываясь слезами. — Не ради меня... Чтобы он знал, что у него есть дочь. Чтобы он ушел отсюда не с проклятием на устах, а с именем своего ребенка. Николай, ты сам отец! Ты знаешь, что это значит! Неужели ты позволишь ему умереть, так и не узнав, что его искра не погасла? Рука Николая, державшая её за локоть, дрогнула. Он посмотрел на свою жену, которая безмолвно умоляла его взглядом, затем снова на Анну. Перед ним была не заговорщица, не политическая противница. Перед ним была женщина, чье сердце разрывалось на части, и которая принесла ему в дар жизнь нового подданного империи в самый темный час. — Он осужден на смерть, Анна, — тихо произнес Николай. — Этого уже не изменить. — Я знаю, — выдохнула она, прижимаясь лбом к его руке. — Я не прошу жизни для него. Я прошу милосердия для его души. И для своей. Николай долго молчал, глядя куда-то поверх её головы. В его голове боролись император, обязанный карать, и человек, помнивший маленькую Анну в садах Гатчины. — А можно он увидит дочь?—неожиданно спросила она. Николай на мгновение замер. Просьба была необычной, почти безумной — нести крошечного младенца, которому нет и десяти дней от роду, в мрачные, холодные и сырые казематы Петропавловской крепости. Он снова перевел взгляд на Александру Федоровну. Императрица, чье сердце всегда было отзывчиво к страданиям матерей, подошла ближе и положила руку на плечо мужа. В её глазах читалась мольба: «Позволь ей это, Ники. Это всё, что у них осталось». Император тяжело вздохнул и снова посмотрел на Анну, которая всё еще преклоняла колени, ожидая его вердикта. — Хорошо, — глухо произнес Николай. — Бери ребенка. Пусть это будет его единственное утешение перед концом. Но помни, Анна: это должно остаться тайной. Официально тебя там не будет. Комендант проведет тебя по моему личному распоряжению.  Он помог ей подняться, и на этот раз его руки не были такими жесткими. Александра Федоровна тут же обняла Анну за плечи, согревая своим теплом. — Спасибо... спасибо, Ваше Величество, — прошептала Анна, чувствуя, как силы окончательно покидают её.                                ***** Ночь опустилась на Петербург, тяжелая и душная, как предчувствие беды. Черная карета без гербов остановилась у Троицкого моста. Анна, укутанная в глубокую черную шаль, прижимала к груди спящий сверток. Сердце её билось так сильно, что ей казалось, будто Кристина должна проснуться от этого гулкого стука. Проверка документов у ворот крепости прошла в полном молчании. Офицер караула, взглянув на предписание с личной печатью императора, лишь низко поклонился и жестом велел следовать за ним.  Звон шпор по гранитным плитам отдавался в ушах Анны погребальным звоном. Тяжелый запах сырости, плесени и речной воды ударил в лицо, когда они спустились в низкие коридоры казематов. Тусклый свет факелов выхватывал из темноты серые стены и тяжелые кованые двери. — Сюда, сударыня, — шепнул офицер, останавливаясь у одной из камер.  Скрип засова разрезал тишину. Анна замерла на пороге, не в силах сделать последний шаг. В тесном пространстве, освещенном одной-единственной свечой, на узкой койке сидел человек. На нем была простая арестантская рубаха, лицо осунулось, обросло щетиной, а в темных глазах горел лихорадочный блеск человека, который уже попрощался с миром живых. При виде женщины в черном он медленно поднялся. Кандалы на его ногах глухо звякнули.  — Анна?.. — голос Павла Пестеля был хриплым, неузнаваемым. — Это сон? Ты... ты не должна быть здесь.  Она сделала шаг вперед, и свет свечи упал на сверток в её руках. Анна откинула край кружевного одеяльца, обнажая личико спящей девочки. — Посмотри на неё, Павел, — прошептала она, с трудом сдерживая рыдания. — Посмотри на свою дочь. Ее зовут Кристина. Она родилась двадцать четвертого июня. В твой день.  Пестель замер. Всё его тело напряглось, словно от удара. Он медленно, боясь дышать, протянул свои скованные руки к ребенку. Цепи на его запястьях натянулись, и этот звук в тишине камеры показался Анне криком самой судьбы. — Дочь... — выдохнул он, и в этот момент в глазах «железного» идеолога декабристов, человека, который не дрогнул перед императором, блеснули слезы. — Кристина...  Он коснулся крошечной ручки младенца кончиками пальцев. Кристина, словно почувствовав родное тепло, пошевелилась во сне и схватила его за указательный палец своим маленьким кулачком. Павел закрыл глаза, и по его щекам потекли слезы, которые он скрывал от всех следователей и судей. — Теперь я знаю... — прошептал он, припадая губами к её ручке. — Теперь мне не страшно уходить. У России осталась ты... и она. Моя живая «Русская Правда». Анна стояла рядом, чувствуя, как их общее дыхание согревает этот ледяной каземат. У них был всего час. Один час на то, чтобы вместить в него всю неслучившуюся жизнь, все несбывшиеся мечты и ту вечную любовь, которая теперь была надежно спрятана в маленьком спящем существе, соединившем их навсегда. Павел не мог отвести глаз от лица дочери. Он смотрел на её крошечные черты, пытаясь запечатлеть их в памяти, чтобы унести этот образ с собой в ту вечную тьму, которая ждала его через несколько дней. Его пальцы, привыкшие к перу, сабле и холодным оковам, дрожали, когда он касался мягкого шелка младенческого чепчика. — Она похожа на тебя, Анна, — прошептал он, и в его голосе не осталось и следа от того сурового, властного полковника, которого боялись подчиненные и уважали враги. — Те же глаза... та же гордая складка губ. Прости меня. Анна качнула головой, прижимаясь плечом к его груди. Стук его сердца под грубой холстиной рубахи был неровным, быстрым.  — За что ты просишь прощения, Павел?  — За то, что оставляю вас одних. За то, что вместо славного имени и защиты я даю ей долю дочери государственного преступника. Я мечтал о свободной России для всех, а в итоге... я запер вас в клетку своего падения. Он тяжело опустился на край койки, увлекая Анну за собой. Цепь на его ногах снова звякнула, и Кристина вздрогнула, открыв глаза. Темные, глубокие, они на мгновение сфокусировались на лице отца. Павел замер, боясь пошевелиться. В этот миг для него перестали существовать и император, и следственная комиссия, и «Русская Правда», и неминуемый эшафот. Весь его мир сузился до этого крошечного существа. — Пообещай мне одно, Анна, — он поднял на неё взгляд, в котором читалась отчаянная решимость. — Не расти её в ненависти. Не рассказывай ей о моих ошибках как о подвигах, и о моих врагах как о демонах. Пусть она просто живет. Пусть она будет счастлива так, как мы не смогли. Они просидели так в тишине несколько минут. Время в каземате текло иначе — каждая секунда казалась вечностью и одновременно таяла, как воск свечи.  Внезапно в коридоре послышались тяжелые шаги и скрежет ключа. Пора. Павел резко встал. Лицо его снова стало бледным и неподвижным, как маска. Он понимал, что это — последний раз, когда он видит женщину, которую любил больше жизни, и ребенка, ставшего его запоздалым прощением. — Иди, Анна, — сказал он твердо, хотя губы его побелели. — Не оглядывайся. Уноси её отсюда. Анна поднялась, чувствуя, как ноги становятся ватными. Она хотела прильнуть к нему, закричать, потребовать у Бога чуда, но вид его спокойного, исполненного достоинства лица остановил её. Она должна была быть достойной его силы. Она потянулась к нему, и он на мгновение прижал её к себе вместе с ребенком. Это было короткое, почти болезненное объятие — сталь кандалов больно надавила Анне на предплечье, но она лишь крепче зажмурилась. — Я буду молиться за тебя, — прошептала она ему в самую шею. — Каждый день. До конца своих дней. — Живи, Анна. Ради неё, — ответил он, отстраняясь. Дверь распахнулась. На пороге стоял офицер, отведя взгляд в сторону. Он был молод и, казалось, сам едва сдерживал волнение от увиденного. Анна шагнула в темный коридор. Она шла медленно, чувствуя спиной его взгляд. Она знала, что он смотрит ей вслед, пока тяжелая дубовая дверь не закроется, отрезая его от мира навсегда. Когда засов с грохотом встал на место, Анна остановилась. В сыром коридоре крепости Кристина вдруг тихо заплакала. Анна прижала её к себе, закрыв собой от сквозняка, и пошла к выходу. Над Невой уже занимался серый, холодный петербургский рассвет, а в её сердце теперь жила тайна, которую она пронесет через всю жизнь: последний вздох любви человека, который хотел изменить мир, но обрел покой лишь в глазах своей дочери.                             ******* Рассвет 13 июля 1826 года был свинцовым, тяжелым, словно само небо Петербурга не хотело пропускать солнечные лучи к земле, оскверненной эшафотом. Над Кронверком Петропавловской крепости стлался густой, липкий туман, смешанный с запахом невской воды и сырой древесины. Анна сидела в глубине наглухо закрытой кареты, остановившейся в тени строений неподалеку от вала. Она кусала губы до крови, прижимая к груди платок, пропитанный солью её слез. В этот раз она оставила маленькую Кристину с верной няней — это утро было не для младенцев. Это утро принадлежало смерти. Сквозь узкую щель в занавеске ей было видно всё.  Подготовка шла в зловещей, деловой тишине, нарушаемой лишь редким перестуком топоров и шарканьем сапог. Эшафот — невысокий помост с пятью свисающими петлями — казался уродливым черным пятном на фоне серых стен крепости. Солдаты выстраивались в каре, их лица были бледны, многие отводили глаза. Палачи, грубые люди в кожаных фартуках, проверяли крепость веревок. Они натирали их мылом, чтобы скользили лучше, и этот будничный, механический жест вызывал у Анны тошноту.  Раздался глухой, дробный бой барабанов. Этот звук бил прямо в виски, отсчитывая последние мгновения жизни тех, кто еще недавно мечтал о свободе. И вот их вывели.  Пятеро человек в белых арестантских рубахах, босые, со скованными руками. На груди у каждого висела доска с надписью: «Преступник». Первым шел Павел. Анна едва узнала его. Он сильно похудел, лицо превратилось в суровую маску, но осанка... Осанка оставалась прежней. Он шел так, словно принимал парад, твердо ставя ноги на сырую траву. В его взгляде, устремленном куда-то поверх голов солдат, была такая ледяная решимость и такая бездонная печаль, что у Анны перехватило дыхание. Она видела, как он на мгновение замер, глубоко вдыхая утренний воздух — свой последний глоток жизни. Следом шел Кондратий Рылеев. Поэт до последнего мгновения оставался верен себе — он что-то тихо шептал, возможно, стихи или молитву, и его глаза сияли лихорадочным, почти неземным светом.  Сергей Муравьев-Апостол и Михаил Бестужев-Рюмин шли рядом, почти касаясь плечами, поддерживая друг друга незримой связью. Михаил, совсем еще юноша, выглядел прозрачным от горя, а Сергей смотрел на мир с усталым достоинством человека, который уже всё про всех понял. Пятым был Каховский. Анна никогда не встречала его раньше. Он казался диким, загнанным зверем, в его движениях сквозило отчаяние и ярость, которую не могли обуздать даже цепи. Священник в черном облачении подошел к ним с крестом. Анна видела, как Павел склонил голову, касаясь губами холодного распятия. В этот момент время для неё остановилось. Весь мир сузился до этой маленькой фигурки в белой рубахе на фоне черного дерева.  — Господи, помилуй... Господи, прими их души... — шептала она, теряя сознание от ужаса и бессилия. Палачи начали накидывать на головы осужденных белые колпаки, скрывая их лица от мира. Один за другим они поднимались по ступеням эшафота. Пять белых призраков на краю бездны.  Анна зажмурилась, вцепившись пальцами в обивку сиденья кареты. Она знала, что сейчас произойдет. Она слышала, как барабанный бой стал невыносимо громким, переходя в сплошной гул, а потом... потом раздался резкий, сухой звук выбиваемой из-под ног опоры. И в этот миг тишину рассвета разорвал не крик, а тяжелый, глухой удар. Что-то пошло не так. — Сорвались! — пронесся над площадью чей-то хриплый, полный ужаса возглас. — Трое сорвались! Анна распахнула глаза. Сердце её зашлось в безумном ритме. На траве, под петлями, в пыли и крови, пытались подняться трое — Рылеев, Муравьев-Апостол и Каховский. Веревки не выдержали. — Бедная Россия! — донесся до кареты чей-то стон, полный невыносимой горечи. — Даже повесить прилично не умеют! Но Павел... место Павла на эшафоте не было пустым. Его веревка выдержала. Он неподвижно замер в воздухе, и эта белая вертикаль стала последним, что Анна увидела, прежде чем тьма окончательно сомкнулась перед её глазами. Она не видела, как лихорадочно искали новые веревки, как повторно вешали сорвавшихся... Для неё мир перестал существовать в ту секунду, когда затих звон его кандалов.