Глава 8. Апрель. Тень и надежда

Мы выходили из теплицы Стебль, отряхивая с рукавов землю. Я к тому же несла стопку учебников. Рядом шел Невилл — мы весь урок молча работали в соседних грядках. Он молча протянул мне свои учебники, будто прося подержать, я машинально взяла их. Он присел, чтобы завязать развязавшийся шнурок на ботинке, через мгновение поднялся, забрал свои книги с тихим «спасибо» и кивком, и зашагал прочь, в сторону гриффиндорской башни. А я пошла к себе, стараясь не выдать ничем, что вместе с книгами он украдкой мне передал небольшой листок с запиской. Я прочла его украдкой, когда в спальне никого не осталось. Почерк был незнакомый, убористый и деловой. Требуется двойной объем каждого из зелий по списку к 12 апреля. Если сможешь. Ингредиенты и флаконы будут доставлены. И все — ни объяснений, ни благодарностей, ни извинений за сжатые сроки. Просто приказ или просьба. В условиях войны разница между ними стиралась. Мои труды, похоже, выходили за пределы замка, но меня это мало волновало. Все было одним полем боя, и, если мои зелья помогали кому-то выжить, будь то избитый первокурсник в коридоре или беженец где-то в лесах Уэльса, — это было правильно. Я сделала расчеты, прикинула время. Чтобы успеть к сроку, пришлось бы работать почти круглосуточно. Оставаться на пасхальные каникулы в замке было единственным разумным решением. Дафна и Астория обняли меня на прощание у кареты: «Отдохни хоть от нас, — сказала Астория, пытаясь улыбнуться. — И выспись, ради Мерлина». Драко, бледный и замкнутый, тоже уехал на каникулы. Если честно, я была почти рада не видеть хоть недолго эту бледную тень человека, в которую он превратился. Но бесед с девочками мне очень не хватало. Их присутствие в моей жизни, даже их тихие перешептывания были тем маленьким костром, у которого можно было отогреться хотя бы пять минут урвав из моей новой жизни зельевара. А сейчас не грело ничего. Меня окружал только въедливый запах трав, который, как мне казалось, въелся в мою кожу, в волосы, в одежду. Я погрязла в зельях по уши, и даже ежедневный душ не спасал — я чуяла этот шлейф на себе повсюду. Я стала понимать, почему Снейп ходил с вечно грязными, сальными волосами. Мои собственные, некогда блестящие и послушные, теперь тускло лежали тяжелым пучком на затылке. Так было проще. Дни слились в один бесконечный цикл: туалет Миртл — спальня — туалет Миртл. Я спала урывками, быстро ела в большом зале или просто хватала с собой пару бутербродов и убегала, чтобы снова варить. Мне пришлось достать дополнительные котлы, занять все кабинки, чтобы успеть к сроку. Шипели котлы, пар застилал стены конденсатом, а я отмеряла, смешивала, разливала, лишь периодически колдуя, чтобы очистить воздух. И единственным моим собеседником и поддержкой была Миртл, которая в эти дни больше обитала в коридоре, охраняя туалет от вторжений. К двенадцатому апреля нужное количество флаконов, аккуратно закупоренных, было подготовлено к отправке. Я добавила к ним еще одну, меньшую партию — на школьные нужды, и только тогда позволила себе выдохнуть. После этого я проспала почти сутки. Очнулась уже под вечер, когда каникулы подходили к концу и ученики начали возвращаться в замок. Гостиная наполнилась приглушенными голосами, стуком чемоданов. Драко выглядел еще более изможденным, почти прозрачным, но я едва заметила его — потому что увидела Дафну и Асторию. Я так выспалась, что не могла вечером уговорить себя лечь, и потому засиделась в гостиной даже тогда, когда почти все разошлись. Со мной остались только они, как всегда. Именно в этот момент в гостиную вернулся Драко. Он молча уселся в кресло у потухающего камина с кружкой чая в руках. Посидел минуту, глядя в тлеющие угли, а затем, не поворачивая головы, бросил в тишину: «Что же ты не спросишь меня, как Полумна?» Его голос был тихим, но усмешку я слышала отчетливо. Он отхлебнул чаю. В гостиной, кроме нас, никого не было. «Что с Полумной?» — прошептала я, поднимаясь с дивана и делая шаг к нему. «Ее больше нет у нас в замке», — сказал он тем же ровным, бесстрастным тоном. Больше нет? Мысль ударила, как обухом. Я представила самое худшее: кровь на полу, тишину, крик, которого уже никто не услышит. Комната поплыла, я зашаталась. «Эй-эй!» — это вырвалось у него почти по-человечески. Он подорвался с кресла, вскочили Дафна и Астория. Они усадили меня обратно на диван. Драко, не найдя под рукой ничего, неожиданно сунул мне в руки свою кружку с чаем. Я сделала глоток — чай был обжигающе горячим, я чуть не выплюнула. «Ты что такое говоришь?!» — взвизгнула Астория, оборачиваясь к Драко. И тут же, не выдержав, звонко дала ему подзатыльник. Он смотрел на нее с дичайшим изумлением, но сказал лишь: «Виноват. Не подумал», — и тут же добавил, повернувшись ко мне. — «Она была у нас, но сбежала». Наступила неловкая пауза. Потом он вздохнул и, оглядевшись, жестом пригласил нас собраться теснее у камина. Мы уселись: я на диване между сестрами, он — напротив, в кресле. «На каникулах в замок привезли Поттера, Уизли и Грейнджер, — начал он полушепотом, наклонившись вперед. — Я знаю, потому что меня звали их опознать». «И ты опознал», — сказала Астория, поджав губы. В ее голосе звучал не вопрос, а обвинение. «Нет, — резко ответил он. — Не совсем». «Почему?» — выпалила она, как будто у нее было полное право вести этот допрос. «Потому что не опознал! — вдруг огрызнулся он на нее, и в его глазах вспыхнула знакомая, злая искра. — Ты хочешь услышать или нет? Тогда молчи». Он снова повернулся ко мне, и его голос снова стал монотонным, отстраненным, как тогда в подвале у Слизнорта. «Фенрир Сивый их привел, связанных и побитых. Грейнджер пытала Беллатриса. А Поттера и Уизли отвели в подвал, где были Полумна, и Олливандер, и остальные… гоблин еще». — Он сделал паузу. «Я присутствовал при пытке Грейнджер. Она так кричала… просто невозможно громко». От этих слов у меня свело живот. Но он продолжал, словно зачитывая отчет. «Я не знаю, как им удалось бежать из подвала и убить Хвоста, но они вырвались. А наверху набросились на нас, была драка. Им помог Добби, наш бывший домовой эльф, вы его помните». Драко провел рукой по лицу, и в слабом свете огня я увидела на его щеке тонкие, свежие шрамы — едва зажившие порезы. «Он уронил на нас люстру, та разбилась. Хорошо, мать залечила все, а то я весь в порезах был. Добби их схватил, и они сбежали. Вообще все сбежали: и твоя Полумна, и гоблин, и Олливандер. Куда — не знаю». Он закончил и откинулся в кресле, будто выдохся. Я сияла, внутри все пело. Полумна жива и свободна. «Зачем ты это рассказываешь?» — тихо спросила Дафна, ее глаза были пристально устремлены на Драко. Он внезапно снова вспылил: «Потому что рассказываю!» — и повернулся ко мне: «Ты довольна?» Я улыбнулась. Слабо, потому что сил не осталось, но совершенно, абсолютно счастливо. «Да». В этот момент Астория, сидевшая рядом, внезапно, порывисто обняла Драко за шею, прижалась щекой к его плечу на секунду — и тут же, смущенно пробормотав что-то невнятное, убежала в спальню. Драко замер, растерянный. Потом неловко, почти не глядя, похлопал меня по колену, смутился еще больше от своего жеста и, поднявшись, молча удалился в свою комнату. Дафна мягко улыбалась. Она протянула мне руку. «Пойдем. Тебе тоже нужно спать». И впервые за долгие-долгие месяцы я заснула без страха, без тяжелого камня на душе. На следующий день, едва представилась возможность, я рванула на третий этаж. Мне нужно было поделиться новостью с единственным существом, которое понимало всю важность этого. «Лиз! Лизбет, ты здесь?» — прошептала я, влетая в туалет. Миртл вынырнула из бачка в крайней кабинке. «Послушай, — выдохнула я, присаживаясь на край раковины. — Полумна сбежала. Вместе с Поттером. Она свободна, Лиз!» Призрак замер в воздухе, а потом издал странный звук — что-то между всхлипом и смешком. «Она… она сбежала? От них?» «Да. Драко рассказал». Имя слетело с губ почти нечаянно. Миртл парила ближе, ее огромные глаза за очками смотрели на меня с внезапной серьезностью. «Знаешь, Астрея… он не такой уж и плохой. Я это еще в прошлом году поняла». Я подняла на нее взгляд. «Когда?» «Когда он плакал. Он был напуганным и очень, очень одиноким. Ну, я рассказывала». «Он и сейчас одинок. Но вот тебе еще новость: он рассказал, — продолжила я, — что Сами-Знаете-Кто похитил Олливандера. Сейчас, получается, Олливандер тоже сбежал. Но я не понимаю… зачем ему вообще понадобился мастер по изготовлению палочек? Что он от него хотел?» Миртл пожала прозрачными плечами. «Палочки — это сила. Может, он хотел понять, как они работают? Или… сделать себе новую?» Она говорила неуверенно, и мы оба понимали, что это лишь догадки. Разговор немного успокоил меня, но тревога, глубоко въевшаяся в кости, никуда не делась. Я посмотрела на три потухших, но чистых котла. «Не думаю, что смогу еще долго это делать, Лиз. Нервы… на пределе. И силы». «Но ты справилась, — тихо сказала она. — К сроку. Всегда справлялась». Я кивнула. Да, справилась, но каждая партия давалась все тяжелее. Май приближался, неся с собой не предвкушение лета и свободы, а очередную неизвестность. Что нас ждет? Мы не знали, мы просто продолжали выживать. Ходили на уроки, зубрили то, что было задано, стараясь не вникать в смысл. В апреле мы перешли к теории Адского пламени. «Огонь, вызванный этим заклинанием, — рассказывал Амикус Кэрроу, — хочет жечь, преследует жертву, уничтожает все. Остановить почти невозможно. Контрзаклятия очень сложные». Я слушала, и мне становилось физически плохо, я не могла это изучать. Как только объявляли практическую отработку движений (без произнесения, слава Мерлину), я тут же находила предлог покинуть аудиторию — «внезапное недомогание», «нужно к Слизнорту» — лишь бы не видеть, как Крэбб и Гойл, тупо ухмыляясь, размахивали палочками, явно представляя, как все вокруг полыхает адским пламенем. Их безмозглое восхищение было почти таким же отвратительным, как и само заклинание. Апрель, вопреки всему, выдался на удивление теплым. Солнце грело камни внутреннего двора, и даже озеро казалось не таким ледяным. Весь год не было ни одной игры в квиддич, но теперь появилась другая радость — можно было выбраться из каменных стен, сесть на нагретый солнцем валун у воды и просто… не думать. Ненадолго. В один из таких дней я сидела, глядя на гладь озера. Вечером снова придется работать, но сейчас зелья настаивались, и у меня было время немного отдохнуть. Вокруг никого не было — редкая удача. Шаги на траве заставили меня обернуться. Это был Блейз. Он подошел молча и сел на камень неподалеку, соблюдая дистанцию. Мы сидели так какое-то время, слушая, как ветер шелестит в приозерных камышах. «Мне жаль, что так вышло, — наконец сказал он, не глядя на меня. — Я надеялся, что у нас получится». Я даже не сразу сообразила, о чем он. Наши с ним встречи, поцелуи, тихие разговоры — все это казалось частью какой-то другой, невероятно далекой жизни. Каждый день сейчас тянулся как год, стирая прошлое. «Может быть, в другое время и получилось бы», — пожала я плечами, и сама удивилась собственной легкости. Я рассталась с ним так же незаметно, как и сошлась. Ничего не приобрела, ничего не потеряла. Разве что крошечную благодарность за те редкие моменты тепла в прошлом. Но это было давно, и уже неважно. Важно было то, что утром я найду в бачке новые флаконы и ингредиенты. Или то, что все ученики так или иначе измучены и мои синяки под глазами и постоянная вымотанность ни у кого не вызовут подозрений. И что вечером, когда очередную партию наказанных, которых Кэрроу заковали в кандалы, отпустят, им будет чем залечить раны. Важно было только настоящее, прошлое умерло, будущего не существовало. Если бы я цеплялась за воспоминания, я бы сошла с ума или остановилась. Он, видимо, принял мое спокойствие за что-то другое. «Важно сейчас — защищать себя, — заговорил он быстрее, как будто отрепетировал речь. — Я не хочу и не буду рисковать, ты должна понять, ты же помнишь, что было во время нападения на школу. Мне повезло тогда, что заклятье не было убивающим, и я сильно не пострадал, когда в меня прилетело. Сейчас такое время… мы все понимаем, кто у власти. Потом, когда от грязнокровок очистят мир, будет проще. В конце концов, нас не тронут». Я какое-то время слушала, глядя на воду. А потом медленно повернулась к нему. «А ты в этом уверен?» Он смолк, удивленный тоном. «Посмотри на мир, Блейз, — тихо сказала я. — Посмотри на то, что происходит. Сначала он уничтожит грязнокровок. Потом возьмется за полукровок — уже взялся, судя по первокурсникам. Потом — сквибы, но тебе их не жалко. И маглы, которых ты вообще в расчет не берешь. И любые чистокровные, кто с ним не согласен. Не слишком ли много… для одного властителя?» Он вздрогнул, будто я коснулась раскаленного железа. «Ты же знаешь его мощь! Спроси Драко, если не знаешь! Надо просто… пересидеть. А потом, когда у него не останется врагов, если вести себя тихо…» Я засмеялась. Звук вышел горьким и резким. «Ты сам-то в это веришь? Как у него может не остаться врагов? Ты знаешь, сколько школ волшебников в мире? А сколько школ маглов? Ты представляешь, сколько их, этих маглов? Как он их подчинит? Как он их уничтожит?» Я встала с камня, чтобы смотреть на него сверху вниз. Внутри что-то прорвалось — все, о чем я размышляла долгими ночами, к чему пришла за эти месяцы ужаса. «Я на Рождество читала магловские газеты, Блейз. Наш волшебный мир в огне, а у них наши «происшествия» — новости на последних страницах региональных газет. Мы на грани, а они ничего даже не заметили. Их слишком много, а нас слишком мало». Он бледнел, сидя на камне, словно пригвожденный. «Он никогда не уничтожит маглов, — продолжала я, и каждое слово увеличивало пропасть между нами. — Он уничтожит нас. Всего 28 чистокровных семей, Блейз. Это мало, очень мало. И это все, что он хочет оставить, понимаешь? А потом и среди священных двадцати восьми убьет лишних — тех, кто его не любит. И мы вымрем, а маглы так и останутся жить. И смерть последнего волшебника даже не попадет на главную страницу их газет». Я замолчала, переводя дух. Он смотрел на меня круглыми глазами, будто видел впервые. И я подумала, что, наверное, раньше он не воспринимал мои слова всерьез. «Он хочет власти, и все. И ты можешь сидеть и надеяться, что тебя не тронут, потому что ты не высовываешься. Но однажды он дойдет и до тебя. Впрочем, — я повернулась, чтобы уйти, — я этого уже не увижу, меня убьют раньше. И когда меня будут похищать, убивать… ты будешь говорить, что надо просто пересидеть, не надо вмешиваться. Как ты это сделал с Полумной». Я посмотрела на него в последний раз. «Вот почему у нас ничего не получилось, Блейз. И никогда не получится». Он больше ничего не сказал, не попытался возразить. Я ушла в замок, тяжело ступая по мягкой траве, и испытывала странное, огромное облегчение, что впервые за год я наконец-то я высказала все, что думала. К концу апреля Кэрроу совсем потеряли человеческий облик. Они чуяли свою слабину, чувствовали нарастающее сопротивление — и в ответ бесновались. По вечерам после отбоя Алекто и Амикус, как злобные призраки, патрулировали коридоры, их тяжелые шаги и скрипучие голоса были слышны сквозь двери гостиных. По новому приказу все преподаватели были обязаны ежедневно докладывать о «проступках, ошибках и проявлениях нелояльности» учеников. К счастью, ни Флитвик, ни Стебль, ни Слизнорт не торопились исполнять. Их отчеты, если и подавались, были удивительно кратки и бессодержательны: «Урок прошел в рамках плана», «Нарушений не выявлено». И, тем не менее, дни сливались в череду унизительных наказаний ни за что. На уроке Темных искусств, разъяренный тем, что кто-то испортил демонстрационный череп гиппогрифа, Амикус заставил всех стоять на коленях на холодном каменном полу целый час, пока он читал нотацию. Любой, кто пошевелится, получал короткий, болезненный удар. Мои колени потом ныли до самого вечера. Другой раз Алекто устроила внезапный обыск в гриффиндорской гостиной. Ничего запрещенного не нашли, но несколько первокурсников, слишком медленно отреагировавших на ее приказ открыть сундуки, были наказаны немотой. Они почти сутки могли лишь беззвучно шевелить губами. Началом конца стала история с Майклом Корнером. Старшекурсник-когтевранец, всегда казавшийся тихим и сдержанным, попытался освободить группу первокурсников, которых Алекто Кэрроу в наказание за «неуважение» заковала в цепи и оставила на ночь в одном из пустых классов. Так делали не в первый раз, но впервые кто-то попробовал воспротивиться. Его поймали. Что с ним сделали, не говорили, но разные слухи ползли по замку. Говорили, его пытали, и учиться после таких пыток он уже не мог. В конце концов он куда-то пропал, возможно, отправился домой. После этого случая гостиные стали настоящими крепостями. Никто не выходил без крайней необходимости. Я каждый день по нескольку раз кралась в туалет, боясь попасться. И очень повезло, что Филч совершенно неожиданно кивком указал на один из тайных ходов, которые мы раньше изучали с Полумной и Миртл. Я восприняла это как разрешение пользоваться, и так было проще — ход вел из подземелий наверх, и, судя по всему, кроме Филча им никто не пользовался. Остальным было тяжелее — не спрятаться, не скрыться. Взгляды опущены, разговоры — лишь необходимым шепотом. Мы разучились смотреть друг другу в глаза — в них было слишком много страха, слишком много понимания, которое лучше было не показывать. Мне приходилось держать себя в руках, чтобы не сорваться, постоянно повторять: «Важно то, что ты делаешь!» — напоминать, что нельзя реагировать, потому что некому будет тогда варить зелья. И надеяться, что наше маленькое школьное сопротивление не промолчит. И сопротивление отвечало тем ярче, чем больше зверствовали Кэрроу. По утрам на стенах Хогвартса, на древних камнях, которые помнили основателей, стали появляться надписи. Простой краской или магическим огнем, выжигающим буквы: «ОТРЯД ДАМБЛДОРА: МОБИЛИЗАЦИЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ». Они появлялись в самых неожиданных местах — в главном холле, на лестницах, даже на стене рядом с кабинетом Снейпа. Их стирали, замазывали, но на следующее утро они всплывали вновь. Каждая такая надпись была вызовом, напоминанием: мы еще здесь и мы живы. Снейп ходил по замку с лицом, высеченным из черного гранита. Его гнев был сокрушительным, и даже Кэрроу на время притихали под его ледяным взглядом. Но остановить происходящее в стенах школы было нельзя. Именно тогда, в разгар этого нового витка страха, я нашла в бачке свежую сводку. СВОДКА №6 Тактика взятия заложников из числа родственников учеников дает обратный эффект. Известен случай неудачной попытки нейтрализовать пожилую родственницу одного из активистов сопротивления в школе. В результате один из нападавших (Долиш) получил тяжелые травмы и госпитализирован. Сама родственница скрылась и передает своему внуку слова поддержки и гордости. Я читала и не могла поверить. «Пожилая родственница…» У нас не так много было активистов в школе, чтобы не догадаться, это могла быть только она. Бабушка Невилла, я помнила встречу с ней в больнице. Великая, могучая женщина, уложившая Пожирателя в больницу, она могла быть примером многим, но я точно не была такой храброй. Я старалась стать тенью. Не попадаться на глаза, не издавать лишних звуков, не встречаться взглядом ни с кем из преподавателей. Дафна все силы тратила на то, чтобы следить за Асторией, которая была на грани срыва. Если бы что произошло, в этот раз они бы не отделались работой в тяжелых условиях. А Невилл… Невилл делал все с точностью до наоборот. Он, казалось, намеренно подставлялся под каждый удар — вступался, пререкался, бросал вызов. Он стал живым щитом для тех, кто был слабее. Каждый новый день приносил ему новые отметины. Один глаз теперь почти постоянно был заплывшим лилово-желтым синяком. Лицо, когда-то просто круглое и доброе, было испещрено свежими царапинами и заживающими ссадинами, с которыми еле справлялась моя мазь. Он начал дерзить откровенно и открыто, когда, например, спрашивал Кэрроу, сколько в них магловской крови, за что ему располосовали лицо. Я пыталась не смотреть на него в Большом зале. Но иногда не могла отвести глаз, я была уверена, что о себе он думает в последнюю очередь, и что зелья, которые я передавала, он раздавал другим, оставляя себе лишь жалкие остатки, если вообще оставлял. И вот, в один из последних дней апреля, в условленном месте — в бачке, рядом с партией свежесваренных зелий — я нашла не ингредиенты, а короткую, скомканную записку от Невилла. «Ухожу в подполье. Не буду появляться на уроках. Наше дело — неизменно. Будь осторожна». Вот и все. Я не знала, где он и чем занят, но для моей работы он был не нужен. Поставки сырья были на эльфе, он же забирал готовые зелья, я никого не видела и не слышала. И никого не удивляли ни мои волосы, ни запавшие глаза — цветущего вида ни у кого не было, кроме, разве что Кэрроу, они наслаждались моментом.