Глава 1. В которой нас засасывает в извилины

Несмотря на то, что формально война закончилась, для получения полного магического образования всем пришлось вернуться на дополнительный, восьмой курс — теперь уже в статусе совершеннолетних волшебников. В извилистых глубинах Гермионы Джейн Грейнджер, между полкой с классификацией гоблинских восстаний по алфавиту и картотекой «Как обучить упрямого волосатого друга таблице умножения», зияла чёрная дыра. И в этой дыре, обмотанный паутиной патологических фантазий автора, обитал Драко чёртов-хренов-блядский Малфой. Гермиона стояла в коридоре, прижатая к каменной, несущей (очень важно!) стене. Привычное для неё положение. У неё уже образовалась устойчивая мозоль на спине в форме герба Малфоев. Драко, как и полагается, нависал. Он был так близко, что Гермиона могла разглядеть каждую воображаемую чешуйку на его идеально вылепленной злодейской коже. — Гррррр, — прорычал он, потому что словарный запас у него, как и у всех мальчиков-слизеринцев (и гриффиндорцев, и когтевранцев и тем более – пуффендуйцев), после войны скукожился до гортанных звуков и многозначительных взглядов. Он сглотнул. Слюны было так много, что Гермиона мысленно отметила: «Объем — полный Кубок Огня. Пригодится для гидратации, если он, как обычно, забудет меня напоить после акробатического этюда на тему «Слизень в раю». Запах. О, да! От Гермионы, по неизвестной науке причине, всегда пахло тёплыми булочками с корицей. Особенно когда она нервничала, злилась или просто дышала. Драко, вечно голодный (видимо, в Поместье Малфоев после войны кормили только горем и сигаретным дымом), втягивал ноздрями этот аромат, как умирающий от похмелья василиск. — Уф, ну ты и урод!  — выдохнула она, потому что «хорёк» было уже слишком скучно, а «Малфой» не передавало всей глубины её смешанных чувств, которые можно описать как «какой же ты урод, я так тебя хочу, но сначала побей меня немного, ладно?». На заднем плане, как две несчастные NPC-шки, метались Гарри и Рон. — Но это же Слизеринский хорёк! — причитал Гарри, бесцельно хватая себя за шрам. Он теперь делал это каждые пять минут, даже когда заказывал кофе. — Она испортила… Ммм… Булочку… — бубнил Рон, чья личность после войны свелась к поглощению пищи и мычанию. Он вечно жевал. Даже во время похорон. Особенно – во время похорон. Драко проигнорировал их. Фоновый шум из тупоголовых гриффиндорцев был прописан в его жизненном сценарии где-то после пункта «рычать» и перед «сорвать с Грейнджер зубами трусы». — Я ненавижу каждую твою вьющуюся, умную, пахнущую выпечкой волосинку, — прошипел он, и в его глазах вспыхнули огоньки боли, сломленности и желания запить эту боль огневиски, закусив сигаретой. Сигареты они, конечно, доставали прямиком из Запретного леса, где их выращивали магические бобры под руководством смутно осуждающего Дамблдора-призрака. Его рука – холодная, с длинными пальцами, конечно – грубо схватила её за подбородок. Гермиона затрепетала. Покраснела. Побледнела. По её щекам покатились две одинокие слезинки. От унижения. Или предвкушения. Черт-знает-что-такое-хер-пойми. «Он жёсткий снаружи, но такой сломленный внутри, — лихорадочно думала она, пока он уже задумчиво водил по её губам своим огромным прибором. — Он причиняет боль, потому что носит её в себе. И сейчас он поместит её… в меня. На осколках этого разбитого унитаза, ведь мы пришли сюда логически после словесной перепалки». Их Первый Раз произошёл именно там. Среди битого фаянса, под скрипящей люстрой-химерой. Драко, как голодный мантикор, сорвал зубами её трусы (шёлковые, с кружевами стринги, купленные специально для этого момента в «Дырявом котле»). Его целью было её лоно (никогда не «вульва», Мерлин, нет, только эпичное «лоно»! На худой конец (хе-хе – худой конец Рона, естественно) – «киска», «вход» или «дырочка»). А также перси (с сосками-горошинами, которые он принялся обгладывать, словно кукурузу), уста, чело и прочие прелести из романов XIX века. Это был жёсткий, акробатический, неудобный для всех участников процесс. Гермиона, для которой это был первый раз (Уизли только жрал и умел), получила ровно десять оргазмов. С перерывом на пару, чтобы Драко мог хрипло прошептать что-то про «грязь на своей чистой крови» и «проклятую ведьму, которая сводит его с ума». Презерватив? Ах, вы о магическом барьерном контрацептиве? Ха-ха. Нет. После войны они все стали слишком тёмными, сложными и травмированными для такой банальности. Рисковать беременностью от человека, который только что назвал тебя «грязнокровной сволочью» — это же пик романтики и искупления через страдание! И какие ЗППП от того, кто перетрахал половину Хогвартса. Когда всё закончилось, они лежали среди осколков. Драко закурил. Гермиона, чувствуя, как боль приятно пульсирует в её лоне, смотрела в потолок. — Мне нужно идти пытать домовых эльфов, — хрипло сказала она. — Это помогает мне справиться с послевоенной травмой. — Понятно, — кивнул Драко, выпуская дым ей в лицо. — А я пойду продолжу свои дела школьного порно-магната. Отец не одобрит, но мне нужно финансировать свою зависимость от огневиски и выражать боль через эксплуатацию других. Они молча поняли друг друга. Это была любовь. Или ненависть. Или стокгольмский синдром, существование которого не доказано ни одним учёным-в-говне-не-мочёным, приправленный плохой литературой и обилием съедобных метафор. А где-то вдали, у столовой, Рон подавился жареной курицей, а Гарри безуспешно пытался призвать патронуса, который в последнее время выходил каким-то тусклым и со скептически поднятой бровью.