Глава 2. В которой утро начинается не с кофе, а с экзистенциального кризиса и сигаретного пепла

На следующее утро Гермиона проснулась. Точнее, её сознание медленно всплыло из липкой трясины послевоенной травмы, десяти оргазмов и запаха сигарет, въевшегося в волосы. Она была в своей кровати в Гриффиндорской башне. Как она сюда попала? Магия? Или Драко донёс её на своих худых, но мускулистых от постоянного нависания руках, рыча что-то о «недостойном поведении наследника древнего рода». Рядом на тумбочке лежала записка. Не свиток пергамента, а смятая пачка от сигарет «Драконья хрипота», на обратной стороне которой неровным почерком было выведено: «Грейнджер. Твоё лоно – мой новый алтарь. Унитаз в Северном крыле теперь наш. Не трогай себя. Вечером. Буду рычать. И нависать. – Д.М. P.S. От Уизела пахло сосисками. Мешало сосредоточиться на твоём запахе выпечки. Вели ему прекратить существовать в моём радиусе обоняния». Гермиона прижала записку к своему лону (оно, кстати, приятно ныло, как и полагается после акробатики на фаянсе). Какая поэзия. Какая глубина. Он назвал её лоно алтарём! Это явно значило, что их отношения перешли на новый, духовный уровень, построенный на взаимном оскорблении и неудобном сексе. На завтрак она спустилась, прихрамывая. Хромота была обязательным атрибутом утро-после-самого-лучшего-секса. Это доказывало, что секс был жёстким, животным, ломающим таз. Гарри и Рон уже сидели за столом. Гарри бессмысленно водил палочкой над яичницей, видимо, пытаясь призвать патронуса, но получалась лишь жалкая дымка в форме вопросительного знака. — Где ты была? — спросил он, не отрывая взгляда от своего провального магического акта. — Мы искали тебя, чтобы… чтобы… — он замялся. Собственно, у них не было дел. После войны сюжетная функция Трио свелась к тому, чтобы беспокоиться о Гермионе, ругать хорька и жевать. — Она была с этим хорьком! — прохрипел Рон. Вместо обычной курицы он жевал свой гнев. Это был новый уровень. — Я чувствую это нутром! И… и… она пахнет не только булочками, но и его одеколоном! В этот момент в зал вплыл Драко. Он не шёл. Он двигался по залу, как призрак собственной тоски. На нём была идеально сидящая мантия, под которой, как знала Гермиона, скрывалось тело, покрытое шрамами (душевными и физическими) и истёртая в попытках избавиться чёрная метка. Его глаза метнули молнию ненависти и похоти прямо в её сторону. Гермиона вздрогнула, покраснела и уронила ложку в овсянку. Идеальная утренняя эстетика. Проходя мимо стола Гриффиндора, он нарочно задел плечом Гарри. — Поттер, — протянул он, растягивая слова, будто они были ему противны, каждая сраная буковка. — Твой патронус сегодня особенно жалок. Он отражает твою душу. Пустую и… недоделанную. Затем его взгляд упал, как тяжёлая гиря, на Гермиону. — Грейнджер. После уроков. Стена у библиотеки. Та самая, с выщербиной от моего локтя в прошлый вторник. Не опаздывай. Мне нужно выместить на тебе накопленную за день ярость и боль, вызванную созерцанием этих плебеев за едой. Он удалился. Весь Слизеринский стол вздохнул с обожанием. Пэнси Паркинсон упала в обморок от такого напора токсичной маскулинности. Блейз Забини загадочно улыбнулся, потому что его роль — быть загадочно улыбающимся и давать иногда дельные советы – только его Драко и слушает, и то – временами. — Он пригласил меня к стене! — прошептала Гермиона, и в её глазах вспыхнули огоньки, очень похожие на те, что были у Драко, но с примесью библиотечной пыли. — Это… свидание! — Это угроза! — попытался вразумить её Гарри, но было поздно. Гермиона уже витала в облаках, которые по форме напоминали член Драко. Урок зельеварения прошёл в тумане. Буквально – после войны вся слизеринская половина курила прямо на уроках. Профессор Слизнорт, который после войны решил, что лучшая педагогическая тактика — не замечать абсолютно ничего, вяло бубнил что-то о свойствах корня мандрагоры. Драко, сидевший с ней за одним котлом (о, чудо случайного распределения мест!), положил ей на колено свою холодную руку. — Твоё дыхание отвлекает, — прошипел он, не глядя на неё. — Пахнешь круассаном с шоколадом. Я сейчас сойду с ума и добавлю в зелье вместо жабьих мозгов свою сперму. Гермиона обомлела. Какая романтика! Он готов рисковать оценкой ради неё! Она сжала бёдра, чувствуя, как по её лону пробежали мурашки. — Не смей, — выдохнула она, глядя на его идеальный профиль, высеченный из мрамора и родительского недовольства. — Это зелье требует концентрации. Добавь своё… вещество… позже. Мне в… лоно. После уроков она, как и было приказано, ждала у той самой стены. Она нервно переминалась с ноги на ногу, машинально натирая свою фирменную мозоль. Внезапно её осенило: а что, если это не любовь? Что, если это глубокая психологическая проблема, замешанная на гормональном всплеске и желании доказать что-то всему миру и особенно Рону Уизли? Она тут же отогнала эту еретическую мысль. Нет, это судьба. Раз он чувствует запах её выпечки, а она — его аромат боли, денег и сосны, значит, они созданы друг для друга. Он появился беззвучно. Навис. — Надоело ждать, — прохрипел он. — Я не… Её слова были заглушены его губами. Вернее, это был не поцелуй. Это было нападение губами. Он въедался в её губы, кусал её язык, словно пытаясь съесть тот самый запах выпечки изнутри. Его руки грубо впились в её бёдра, прижимая к неровной каменной кладке. Гермиона почувствовала, как шероховатость камня через ткань формы усиливает ощущения. — Ты… ты чудовище, — выдохнула она, когда он переместил свои атаки на её шею, оставляя синяки, которые позже она будет с робкой гордостью рассматривать в зеркало. — Зато – твоё чудовище, — прохрипел он в ответ, и это было самое любовное признание, на которое он был способен. В этот момент из-за угла вышла профессор МакГонагалл. Она остановилась, посмотрела на них без единой эмоции на лице, вздохнула так, будто это был тысячный акт вандализма против школьной стены, который она наблюдала, и просто сказала: — Мистер Малфой, мисс Грейнджер. Пожалуйста, сместите эпицентр ваших… бурных выяснений отношений… хотя бы на два фута левее. Эта часть стены исторически ценна. А та — уже закалена годами студенческого порыва. И, мисс Грейнджер, у вас сзади на мантии прилип осколок фаянса. Рекомендую быть осмотрительнее. Она удалилась. Гермиона покраснела от стыда и возбуждения одновременно. Даже МакГонагалл признала их бурные отношения! Это было почти что благословение! Драко отстранился, его дыхание было тяжёлым, как груз всех его семейных грехов. — Вечером, — бросил он. — В нашей комнате. Я… принесу огневиски. И сигареты. И ненависть. Много ненависти. — Я… принесу лоно, — кивнула Гермиона, понимая, что это звучит как минимум странно, но в их личной вселенной это было священным договором. Он ушёл, оставив её прижатой к стене, сбитой с толку, с припухшими губами и новой царапиной на спине. Где-то в кармане у неё зазвенел галлеон — видимо, выпал из кармана Драко. Плата за услуги? Или начало её финансирования как будущей содержанки? Гермиона решила не думать об этом. У неё было лоно, ждущее своего болта, и это было главное. А в это время Гарри и Рон, прячась за статуей одноногого рыцаря, наблюдали за всем. — Она сказала «лоно», — с ужасом прошептал Рон, роняя пирожок. — Она никогда раньше не говорила «лоно»! — Всё кончено, — мрачно констатировал Гарри, бессильно опуская палочку. — Её похитили клише. Спасти может только… очень длинный и плохо написанный фанфик на восемьдесят глав, где они женятся, у них появляется сын Скорпиус, а мы с тобой становимся камео на их свадьбе, жующими в углу. Рон разрыдался. Но тихо. Потому что даже его слезы должны были быть всего лишь сопровождением драмы на фоне великой и уродливой любви.